Читать книгу "Танки генерала Брусилова"

Загасив папиросу, офицер вернулся в заводоуправление и добился пересмотра договора. Все усложняющие детали – долой. Нужно сделать только ремонт корпуса, приспособы для размещения в трюме бочек с бензином, маслом и запасных частей. Поверх бортов укрепляется дощатый настил длиной двести футов и шириной двадцать пять футов. В носовой трети подъем – пусть самолет отрывается от палубы под углом восемь-девять градусов. Колчак отказался от постановки крана для извлечения гидропланов из воды, элеватора для трюмных грузов, зато добился вписания в контракт разорительных штрафов при опоздании с заданием. Пообещав регулярные визиты, он поехал в летную школу.

Детище великого князя Александра Михайловича как раз переехало с неудобной площадки в самом городе на север, за речку Кача. Наряду с упражнениями на колесных бипланах Сикорского севастопольские пилоты начали тренировки на летающих лодках Кертиса.

Приняв рекомендательное письмо великого князя, равное приказу выполнить порученное ценой жизни, Константин Арцеулов, прославленный покоритель штопора и инструктор школы, задал Колчаку единственный вопрос:

– Александр Васильевич! Перед тем как строить авиаматку и отбирать добровольцев к спуску на нее, вы сами хоть раз летали над морем?

– К стыду своему признаюсь – нет. Раз только на «Илье Муромце» пассажиром поднимался, над Гатчиной.

– Не то, совсем не то. Не побрезгуете попробовать? Только быстро, зимний день короток.

На летном поле инструктор проверил меховую амуницию пассажира, повторил строгий наказ ничего не трогать в кабине.

– Вы рассматриваете палубу идущего парохода как идеальную двигающуюся плоскость. Так вот, мало того, что судно качается. Дым из трубы, ветряные завихрения вокруг мачт и труб изрядно влияют на полет. Знаю-знаю, Его Императорское Высочество писал о буксируемой барже. Но это – опытовое судно, верно? Для морской авиации требуется самоходная матка. Я зайду с кормы на пароход, а вы глядите и представляйте себя в роли пилота, которому нужно попасть на его палубу и удержаться. Иначе – смерть. Поехали-с!

Когда натужно тарахтящий биплан отвалил версты три за запад от побережья, каперанг, не причислявший себя к любителям праздновать труса, ощутил легкий нервический озноб. Берег остался за спиной, перед носом через прозрачный круг пропеллера до горизонта виднеется суровое зимнее море в пенистых волнах, в которых мелькали отдельные льдины. Как ни благонадежен мотор завода Фрезе, при отказе самолет непременно свалится в воду. И – о’ревуар.

Колчак оглянулся. Лицо Арцеулова за прозрачным козырьком, в маске и очках ничего не выражает. Что делает этот странный человек? Скорей всего – просто пугает новичка.

Набрав полверсты высоты, С-10 накренил крыло влево и заложил вираж в сторону Севастополя. Там инструктор выбрал крупный пароход, взявший курс на Босфор, облетел его по кругу, потом зашел назад и прицелился ему в корму, словно стараясь притереть машину на коротенький квартердек перед палубной надстройкой.

Не известно, что подумали матросы с греческого сухогруза, увидавшие русский аэроплан, норовивший таранить их судно. Колчак попробовал вообразить себя в военной машине, под брюхом которой висит торпеда калибром четырнадцать дюймов.

Гул мотора превратился в стрекотание – Арцеулов сбросил газ. Очевидно, что скорость аэроплана не намного выше таковой у судна, набравшего не менее двадцати узлов. И все равно, грек кажется черточкой на море, хоть и втрое длиннее оставленной в Николаеве баржи.

В сотне саженей от кормы Александр Васильевич мысленно бросил торпеду. Если заходить с задней проекции, цель мала. А ежели чуть сбоку – промахнуться сложно. Только в эту минуту по аэроплану будут стрелять пулеметы и винтовки, какие только найдутся на борту.

Свободный пятак на корме промелькнул за секунду, когда самолет подбросило вверх и швырнуло в сторону. Колчак судорожно схватился руками за стенки кабины, ощутив, с каким трудом пилот поймал управляемость, или, как говорят летчики – рулевание. Арцеулов задержал машину над самыми верхушками волн и как ни в чем не бывало отправился на второй заход. На этот раз взял чуть правее, пронзив черное облако из дымовой трубы. Самолет снова подбросило и уронило, но иначе. Каперанг понял, что хотел ему показать инструктор – восходящие потоки от машинного тепла и вихри от труб и мачт непредсказуемы.

Когда «Сикорский» зарулил, наконец, к стоянке на Качинском летном поле, Александр Васильевич взмок так, будто не пассажиром летал, а крутил винт наперегонки с мотором.

– Добро пожаловать в морскую авиацию, ваше высокоблагородие! – Арцеулов поднял очки на лоб. – Понравилось?

– Изумительно! Но больше пока не хочется. У вас чего-нибудь крепкого не найдется? Нервишки успокоить.

Общий зал, где столовались инструкторы и немногочисленные курсанты, служащие школы именовали «кубрик». Колчаку Качинское заведение казалось странной смесью морского, армейского и цивильного. Обучаются в первую голову пилоты для императорской армии, все они корнеты или поручики. Многие летают над морем на гидросамолетах, стало быть – морская авиация. А большинство инструкторов цивильные до мозга костей, тот же Арцеулов. Школа плоть от плоти своего эксцентричного основателя – Александра Михайловича.

– Говорите, баржа только к весне поспеет, – протянул симпатичный жгучий грек, летчик-инструктор Дмитрий Георгиевич Андреади. – Выходит, нужно подобрать четыре-пять добровольцев, чтоб за зиму учились взлетать и спускаться на таком пятаке.

– Взлететь – дело нехитрое, – отметил Арцеулов. – Эсминец или крейсер потянет баржу узлах на двадцати против ветра, на разбег и половины той длины хватит. Вопрос в спуске.

– Ваше здоровье, господа! – Коньяк приятно согрел горло, застуженное в полете. Нанизав на вилку грибочек, каперанг озвучил пришедшие после полета мысли. – Полагаю, на носу нужно нечто вроде рыбацкой сети. Если палубы малость не хватит, аэроплан о нее остановится, пусть с повреждениями. И пилоту не придется купаться. А касательно воздушных потоков от труб, самоходная матка мне представляется чем-то подобной на черноморские поповки – дымовые трубы разнести в стороны относительно диаметральной плоскости на островных наростах в миделе.

– На какую ширину? Простите нас, сухопутных, но поповки в Крыму до сих пор – символ нелепицы. Размах верхнего крыла у одномоторных машин – до сорока пяти футов. Чтобы они не ломали планы о трубы, дайте зазор с каждой стороны еще футов по десять.

– Получится плавучий крест. А чтоб острова в воду не макались, их придется спонсонами подпереть. – Колчак быстро исчеркал салфетку карандашом. – Странное сооружение. Надеюсь, как налетаемся с баржи, нам позволят переделку крупного, остойчивого корабля.

Начальник школы Виктор Владимирович Дыбовский подал здравую идею.

– Если нужна самоходная авиаматка малых размеров, поставьте на нее тринклеры от подводных лодок, сил на тысячу. Глядишь, узлов десять-пятнадцать она и даст. Тринклерам, как и бензомоторам, высокая дымовая труба ни к чему.

Четвертый участник застолья инструктор Ефимов увел разговор в неожиданную сторону.

– Господа, слова «самоходная матка» вам действительно по душе? Мне давеча друг-медик разное забавное про дамское тело рассказывал. По науке, матка – как раз та часть тела, пардон, коим женщина решительно от нас отличается. А с приставкой «самоходная» звучит вообще, гм, сатирически.

– Действительно, – смутился Колчак. – Пожалуй, летчики, сверху на мир смотрящие, видят женщин под необычным углом. Хоть и не снизу, где это… Куда мы их любим. Выходит, господа, нужно придумать таким кораблям пристойное название. Чтобы не зубоскалили.

– Аэропланоносец. Нет, длинно и иностранно. Самолетоносец. Все одно не так. – Дыбовский развел руками, показывая – словотворчество не его сильная сторона.

– Авианосец. Коротко и ясно, – окрестил Арцеулов пока не существующие в природе корабли.

Пока Колчак метался меж Николаевым и Качей, упражнения на взлет-спуск с предельно короткой полосы курсанты школы взялись осваивать полным составом. Не каждому из них служить на авианосце, но такие экзерсисы точно не во вред. Неизвестно, какие летные поля будут на войне.

По весне командующий флотом адмирал Эбергард с недоумением разглядел плавучее недоразумение, которое приволок буксир из Николаева. Низкая и потому вряд ли мореходная баржа, укрытая выступающей со всех сторон деревянной площадкой, никак не смотрелась надеждой морской авиации и будущей грозой линкоров.

На барже суетился Колчак. С пришвартованного к ней лихтера сгружались бочки с топливом, маслом и водой, мешки с песком, канаты и куча других странных принадлежностей, со списком которых каперанг замучил Севастопольское адмиралтейство.

Окончив надзор за погрузкой, Александр Васильевич спрыгнул на разъездной катер и помчался докладывать Эбергарду о готовности, словно адмирал был зачинателем опытов с аэропланами. На самом деле Колчак хотел тем самым напомнить командующему об обещании дать быстроходный корабль, как то предписало Морское ведомство.

Адмирал против приказа идти не мог, однако и не слишком радел. Поэтому выделенный эсминец «Гневный», вернувшийся с приемо-сдаточного похода, дней десять простоял, пока мастера с «Наваля» устраняли заводские недочеты. Потом испортилась погода, и «Гневный» отчалил без баржи. А когда через день развиднелось, адмирал развел руками – дескать, на рейдах Севастополя подходящих кораблей нет. Не разводить же по таким пустякам пары на линейном броненосце.

Колчак не выдержал и отправил телеграмму Александру Михайловичу, рискуя до конца жизни получить нелестную репутацию кляузника. Неизвестно, что высказал Морской министр командующему флотом, но буквально через пару часов к каперангу попал миноносец в полное его распоряжение.

Обрадованный Колчак схватил телефонную трубку, приказал барышне соединить его с Дыбовским, а затем помчался к стоянке миноносцев. Увидев, чем именно осчастливил его Эбергард, Александр Васильевич схватился за сердце.

Пародия на боевой корабль даже имени не имела. Так, миноносец №273, ровесник баржи, а по размерам – куда меньше. И выглядел он до крайности уставшим от жизни. Начальствовал на нем немолодой мичман с признаками застарелого пьяницы. Таких жалеют, дают выслужиться до пенсиона и ссылают на подобные калоши, где невозможно флоту причинить ущерб.

Командир плавучего недоразумения, выказывающий не больше радости, нежели адмирал, поведал, что в далекие юные годы миноносец разгонялся до двадцати узлов. Ныне, рискуя котел взорвать, не даст более пятнадцати.

Команда подобралась под стать командиру – разболтанные, хамоватые и отвратительно революционные, к тому же некомплект пять человек. Привыкший к относительному порядку на Балтике, Колчак взирал на них с изумлением. Если в Севастополе такие командиры, от адмирала до мичмана, у России просто нет здесь флота!

Как бы то ни было, реликт прошлого века вытянул баржу в открытое море. Каперанг не решился перебраться на нее. Он остался на военно-морском безобразии, чтобы хоть как-то сохранить над ним управление.

Десяток матросов, отныне приписанных к «авианосцу», солдаты, офицеры и инструкторы Качинской школы колдовали вокруг С-10, ждущего своей участи на корме баржи. Колчак определил направление ветра, ровного, но не слишком сильного в этот день, и флажками дал отмашку о готовности к взлету.

Если опрометчиво верить показаниям лага линкора №273, тандем тянулся со скоростью порядка десяти узлов. Говорят, летчики в Европе с орудийных башен взлетают, если дать тридцать-тридцать пять узлов. Куда там!

По уговору первым в кабину залез Андреади. Стоя на корме и стараясь не испачкаться о грязный леер, Александр Васильевич смотрел, как завелся мотор, заклубились дымки выхлопа. В каждую плоскость, или, как любят говорить авиаторы, в план, вцепилось человека четыре. Круг винта стал практически прозрачным, а вой движка поднялся до самых высоких нот… Отпущенный командой, «сикорский» оторвался от досок, преодолев чуть больше половины палубы, сразу чуть принял в сторону, обойдя буксир. «Ура!» – донеслось с баржи. Колчак с удивлением услышал «ура» и на миноносце. Может, не все пропало?

Биплан выписал круг, потом второй, прогудел над сцепкой. На барже началась лихорадочная возня. В носу как нелепое ветрило натянулась рыбацкая сеть. У бортов появились мешки, соединенные тросами, перетянутыми поперек настила. Команда собралась в центре площадки в готовности хоть руками ловить самолет, коли он не впишется в «аэродром».

Андреади удалился версты на полторы, развернулся и зашел на спуск. Колчак натурально перестал дышать. За секунду до сближения с баржей утих звук мотора. Аппарат запрыгал по палубе, опасно приближаясь к правому борту, запутался стойками шасси в веревках с мешками и остановился.

Тут однократным «ура» не обошлось. Дмитрия выволокли из кабины и начали качать, подбрасывая и рискуя уронить за борт, подвергнув купанию, которого он только что избежал. Потом появилась тренога с фотографической камерой, пилот стал у крыла, картинно выгнув руку, летчики и инструкторы сели у его ног.

Колчак собрался дать распоряжение на возврат к Севастопольскому рейду, но увидел яростное махание флажками. Движения не предусмотрены морской азбукой, но без того ясно – качинцам неймется взлететь второй раз.

В бинокль каперанг узнал Арцеулова, одевающего летный шлем. Тот выполнил упражнение даже увереннее, чем Андреади. По пути назад «сикорский» взлетел в третий раз и лег на курс к летному полю. Этого не было в задуманном, но Колчак одобрил замысел летунов: там аппарат в большей безопасности, нежели на палубе. А переправить его на доски проще отныне своим ходом, нежели лебедками.

Александр Васильевич вернулся на мостик. Мичман исчез, место вахтенного офицера занял боцман, за штурвалом – матрос второй статьи.

– Где командир?

– Так что отметить они изволили, ваше высокоблагородие, – несколько злорадно отрапортовал боцман. – Повод знатный. Отдыхают.

– Ну и хрен на него, – негромко ругнулся Колчак, приблизился к переговорным трубам и прокричал, чтобы услышали по всему кораблю: – Братцы! Моряки России! Сегодня впервые на нашем флоте аэроплан спустился на движущееся судно и взлетел с него. Благодарю за службу!

Затурканные и озлобленные матросы, годами не слышавшие доброго слова, толком не помнили уставной ответ. Из труб донеслось «ура» и неразборчивое «…вашвысобродь».

У самых причальных бочек боцман неловко обратился:

– Господина мичмана, как обычно, ваше высокоблагородие?

– Что, обычно?

– Домой. Они завсегда с корабля сами сходить не могут.

– Вам самим не противно? Вы – моряк Русского императорского флота, защитник отечества, а вместо службы ищете извозчика, чтобы отвезти домой пьяную рвань.

– Складно говорите, ваше высокоблагородие. Красиво. Да только куда нам? Здесь кругом так. Слово пытались замолвить начальнику миноносного отряда, у него один сказ – обращайтесь к своему командиру. А тот, кроме стакана, ничего знать не хочет. Вот и говорят агитаторы – пока народ не возьмет власть на флоте, порядку не будет.

Боцман смотрел открыто, но не нагловато, а грустно, словно с пониманием, что в дыру хуже, чем №273, его не сошлют.

– Не буду обещать того, чего не могу. А и оставлять так негоже. На берегу сдаем мичмана патрулю, я пишу рапорт на имя начальника Морского штаба. – Уловив изумление в глазах боцмана и рулевого, Колчак снизошел до объяснения: – Я не подчиняюсь Эбергарду, потому и рапортовать ему не обязан. Скрывать от Адмиралтейства, какое здесь болото творится, не имею права.

– Спишут на берег нашего убогого, – заметил матрос, а капитан первого ранга вздрогнул от того, как величает экипаж своего командира перед старшим по званию. – Нового пришлют, не лучше. Ваше высокоблагородие, на эсминце два офицера положено.

И как к этому отнестись?

Не мое это дело – плетью обуха не перешибу! Так сказал осторожный внутренний голос, воспитанный в морали строгого подчинения в адмиралтейских коридорах. Здесь куча адмиралов, над ними штаб и Морской министр. Наведение порядка на Южном флоте – их обязанность.

Если ничего не сделаешь, ты – подлец, хладнокровно возразила совесть.

– Братцы, есть одна мысль. Только не подведите. На показ взлетов-спусков на барже ожидаю большое начальство из Санкт-Петербурга. Им заявить могу, что для буксировки мне только №273 подойдет. И обязательно та же команда. Привыкли, притерлись, мол. Но чур, этот музей должен блестеть, что с завода. Уяснили?

Матрос глянул на боцмана, который, похоже, имел уважение на лоханке.

– Так точно, сделаем, ваше высокоблагородие. Шепните нам за двое суток. – Он вытер мазок грязи с ладони и пояснил: – Раньше никак. Нас весь Севастополь поднимет на смех, коль мы шаланду без повода драить начнем.

– Как тебя звать-то?

– Василий Шмидт, ваше высокоблагородие.

– Уж не Петрович ли?

– Так точно.

– Сын лейтенанта Шмидта?!

– Обижаете, ваше высокоблагородие. Как в Севастополе – так его сын.

Моряк улыбнулся щербатой улыбкой, украшенной отсутствием части зубов. То ли рукоприкладство, то ли внутренние дела команды. Колчак решил столь глубоко не копать.

Глава шестая

В прежние времена императорское семейство предпочитало лично командовать флотом. Больше полувека генерал-адмиралами были ближайшие родственники царя. Не то чтобы гениальные полководцы или административные таланты, но все же. К 1914 году количество великих князей разрослось до неприличия, основательно нагружая казну своим содержанием, а флотом руководил обычный адмирал. Тоже не из мещанского сословия, но не царских кровей. И на высоких армейских постах Романовых осталось не слишком много.

На фоне этого удаленный от Петербургского кормила власти и неизбалованный Севастополь встречал Александра Михайловича с торжественностью, достойной высочайшего визита. Главное, теперь с телеграммы о выезде гостей из столицы и до их прибытия проходит лишь двое суток – столько надо «Илье Муромцу», чтобы долететь до Крыма с промежуточным спуском в Москве.

На торжественные смотрины Черноморского детища Эбергард выкатил крейсер в сопровождении новейших эсминцев, из кожи вон выпрыгивая, дабы показать свою роль в техническом росте флота. Жаль не было рядом Арцеулова, не только летчика, но и известного художника. Он запечатлел бы непередаваемую мину адмирала, когда тот услышал, что для опытов потребна исключительно лохань №273 и ее экипаж с боцманом Шмидтом во главе. «Муромец» с великим князем на подлете, на древнем миноносце не успеть и палубу протереть…

Редкие комиссии из Санкт-Петербурга обычно посещают линейные броненосцы, где хорошо накормленные по такому случаю матросы выстраиваются на выдраенном баке, дрессированно хором орут положенное и тем самым показывают молодцеватость и преданность флоту. Вглубь трюмов и тем более в малые корабли лазить считается некомильфо.

Прямо перед посещением великого князя с поезда сошли капитан-лейтенанты и кавторанги из питерского Адмиралтейства, прочитавшие донесение (или донос?) Колчака, потому совсем не ленящиеся проникнуть в те самые неприглядные места. А для командующего флотом наступили тревожные дни.

Началось с недоуменного выражения на лице Его Императорского Высочества, а также генералов и адмиралов свиты, когда они узрели, какое убожество отряжено для буксировки баржи. Александр Михайлович заявил, что коли опыт удачен на этом, извините, приборе, то тем паче удастся с новым кораблем. Князь бесстрашно ступил на палубу миноносца, надраенную от души. Но никакой чисткой и подкраской старую ворону не превратить в молодого сокола.

В море вышла странная эскадра. Новейшие корабли окружили древнюю баржу и буксир.

В этот раз первым летел Арцеулов. Он поднялся с поля авиашколы, описал круг над кораблями и аккуратно застыл в центре палубы, воткнувшись в мешки.

– Так уверенно получается, Александр Владимирович. Аж у самого руки чешутся попробовать.

– Простите – рано, Ваше Императорское Высочество. У меня список рекламаций да улучшений на три листа.

– Вот как? Несите сюда, удивите.

Колчак обернулся. Неполный экипаж при деле, послать некого. Он торопливо кинулся по трапику к единственной каюте, которую раньше занимал пьяница-мичман. У каюты ошивался матрос, стоявший рулевым в прошлый поход, а дверь оказалась запертой.

– Виноват, вашвысокбродь… Так что там боцманат заперт.

– Что за чушь вы несете?

– Он это… бомбу принес, как про их Высочество услыхал. Ну, мы его связали пока.

Колчак схватил матроса за грудки.

– Как вы смеете! Думаете – я вас покрывать буду?

– Никак нет. А только не хотели вас выставлять перед адмиралами, коли вы за нас поручились. Вернемся в Севастополь – решайте по совести.

У каперанга голова кругом пошла. Что прикажете делать с такими экипажами? А Морское министерство и виду не подает, что на кораблях сплошь бунтовщики.

– Открой. Документы возьму. На берегу сдам его под арест.

В каюте действительно покоился здоровенный матрос, спеленатый веревками и с кляпом во рту. Ненавидяще вращающиеся глазки показали, что тот жив, здоров и не задохся от портянки.

Колчак выбежал наверх, стараясь скрыть чувства, и протянул князю свои наброски. Тем временем аэроплан снова приготовили к запуску, убрав мешки и сеть.

Наблюдая картину взлета с палубы далеко не первый раз, Александр Васильевич даже несколько расслабился. Понятно, что морские полеты опасны и трудны. Но придет время – наработается опыт. Машины станут надежнее…

Может, он сглазил? Взлетевший было «сикорский» зачихал мотором, перемахнул через нос баржи, упал на буксирный канат, перевернулся и исчез под ее форштевнем.

Колчак бросился на мостик с криками «Стоп, машина!» и «Человек за бортом». С эскортирующего эсминца также спустили шлюпки. Обломки планов и какие-то куски фюзеляжа всплыли потом за кормой баржи. Тело Андреади обнаружить не удалось.

Александр Михайлович до причальных бочек держал фуражку в руках, обнажив голову.

– Знайте, Александр Васильевич. Сегодня третий случай, когда пилот погибает прямо на моих глазах. Секунду назад не о чем беспокоиться, бум – и нет человека. Жестоко об этом говорить, но я имею право, так как летаю сам. Мы, летчики, нарочно выбираем риск. Не ищем смерти и не играем с ней. Просто знаем, что без смертей товарищей и без риска собственной жизнью небо не покорим. Поэтому приказываю не винить себя. Слышите, господин капитан первого ранга? Это – приказ!

На следующее утро великий князь велел собрать адмиралов, командиров находящихся в Севастополе и Балаклаве кораблей, а также армейских и флотских частей. Он зачитал краткие первоначальные выводы петербургской комиссии. По правде говоря – весьма неутешительные.

– От имени Его Императорского Величества объявляю об отстранении адмирала Эбергарда от должности командующего флотом. Господа, позвольте представить вам нового командующего – контр-адмирала Владимира Васильевича Колчака. – Князь обернулся к нему, по-прежнему облеченному в форму капитана первого ранга. Казалась, даже длинный нос, доставшийся по наследству от османского предка Колчак-паши, у того обвис. Тяжело переживал вчерашнее, а тут… Александр Михайлович меж тем продолжал, словно отвечая на едва слышный ропот, зародившийся в рядах севастопольских офицеров: – Вчера нас постигла трагедия. Однако новый командир флота показал себя с наилучшей стороны. Благодаря его усердию морская авиация получила новые возможности, которых нет ни у наших противников, ни союзников. А риск всегда неизбежен. Надеюсь, на новом поприще вы также отлично справитесь и морской авиации по-прежнему будете уделять время.

Колчак пробормотал слова благодарности и поймал на себе недоброжелательные взгляды. Как же-с, наябедничал, подсидел старого адмирала, теперь торжествуй, питерский карьерист. Но таких оказалось меньшинство. Капитаны, особенно молодые, смотрели с надеждой. Ни для кого не секрет, война на носу, не в этом году, так в следующем. Быть может, новый начальник успеет хоть какой-то порядок навести.

В мае Николаевский судостроительный завод получил подряд на переделку двух барж длиной двести пятьдесят футов под тринклерную машинную установку общей мощностью две тысячи лошадиных сил и перестройку крейсера с превращением его в авианесущий корабль путем снятия кормовой башни и надстроек до дымовых труб. Русско-Балтийский вагонный завод озадачился выпуском палубного биплана Сикорского С-16 с пулеметным вооружением. Из Британии поступило сообщение о принятии на вооружение гидросамолета «Шорт-184» с мотором в 225 лошадиных сил, вооруженного торпедой и пулеметом «люис». Англичане предложили поставку «шортов» или их лицензионное производство в России. Удачный образец летающей лодки, никак не хуже аппарата Кертиса, предложил русский инженер Григорович. Так или иначе, к расчетному сроку начала войны с Германией в 1915 году Отечество получало реальную военно-морскую авиацию.

К означенной дате – лето 1915 года – готовились и сухопутные войска. Расквартированные по западной границе части получили восемьсот танков Б-3, из них только сотня старого образца, с короткой трехдюймовой пушкой. Остальные, оснащенные 51-миллиметровым орудием, стали основным средним танком Р.И.А. Сверх того, появился подкласс самоходных орудий, у которых длинная трехдюймовка поместилась на лобовом листе.

Легкие машины второй серии, более надежные и удобные, нежели воевавшие в Корее и в Сербии, сохранили пушку Гочкиса. Как ни странно, то – заслуга авиаторов. Великий князь Александр Михайлович настоял, что орудие калибром 37 мм необходимо для эскадры бомбардировщиков «Илья Муромец». Посему пушки и боеприпасы к ним остались на вооружении и в контрактных подрядах для военных заводов, несмотря на упорную неприязнь главных артиллеристов к малому калибру.

Ипполит Романов получил, наконец, от завода Фрезе первые трехсотсильные бензиновые двигатели с усовершенствованной трансмиссией, что позволило сдвинуть с мертвой точки работу над тяжелым хорошо бронированным танком с трехдюймовым орудием во вращающейся башне. К лету 1914 года появились эскизы и деревянный макет.

Танк сохранил обычную компоновку: мотор и топливные баки в корме, трансмиссия впереди, боевое отделение в центре. Цельнолитая башня выросла, приняв сразу трех человек экипажа – командира, наводчика и заряжающего. Для ее поворота впервые применен гидропривод. В отделении управления разместились механик-водитель и пулеметчик.

Столь увесистая машина потребовала изрядного изменения ходовой части. Ширина траков выросла до полуметра. Вместо тележек с рессорами появились мощные опорные катки большого диаметра на торсионах, по пять с каждой стороны, а поддерживающие ролики исчезли. Лобовая броня получила наклон назад. У каждого члена экипажа ныне отдельный люк в верхнем листе башни или корпуса.[13]13
  Да простят читатели автора, мечтавшего оснастить Р.И.А. боевой машиной, сочетавшей лучшие качества танков Pz IV и Т-34-85.


[Закрыть]

Танк вышел совершенно революционный и потому весьма сырой. Действующий образец ожидался не ранее 1915 года. Бронетракторное управление полагало до начала войны получить его в войска. Но история распорядилась иначе.