Читать книгу "«Мастер и Маргарита»: За Христа или против? 3-е издание"

Ведьма – это не комплимент

Маргаритой принято восхищаться, видеть в ней возвышенный образ любящей, верной, милосердной женщины. С ней мастеру предстоит провести вечность. Будем ему завидовать? Желать и себе столь доброго исхода?

Что ж, посмотрим на ее милосердие. Только уточним, что милосердие – это сердце, милующее другого, живущее другим человеком, а не каким-то своим интересом.

Представьте, что на улице я был атакован просящим милостыню бомжем. В итоге нашего контакта некая денежка от меня перешла к просителю. Точно ли это добрый поступок? А, может, я просто решил так избавиться от мелочи, надоевшей своим бряцаньем в моем кармане? Или просто решил побыстрее откупиться от этого тяготящего меня контакта с плохо пахнущим уличным жителем. Или же я сработал на публику: «Все заметили, что я подал милостыню? Камеры успели заснять или нужно сделать дубль?» В общем, бывают поступки, несущие добро другому человеку, но никак не свидетельствующие о доброте самого доброделателя.

Да, Воланду заступничество Маргариты за Фриду поначалу кажется милосердием. Но Маргарита успокаивает духа зла. «Воланд, обратившись к Маргарите, спросил:

– Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?

– Нет, – с силой ответила Маргарита, – я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я легкомысленный человек. Я попросила вас за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей твердую надежду. Она ждет, мессир, она верит в мою мощь. И если она останется обманутой, я попаду в ужасное положение. Я не буду иметь покоя всю жизнь. Ничего не поделаешь! Так уж вышло.

– А, – сказал Воланд, – это понятно» (гл. 24).

Как мы видим, свой внутренний комфорт Маргарита ценит выше встречи с мастером. Воланд предупредил, что исполнит лишь одну ее просьбу. Маргарита имеет все основания подозревать, что мастер в тюрьме. Но просит она не за него. За себя. За свой покой. Так что Маргарита успешно прошла испытание Воланда. Вот если бы она бросилась сразу просить за мастера, жертвуя собой, – вот тогда она явила бы чуждость своего духа духу Воланда. А так – они оказались одного поля ягоды. Ради себя они могут помогать людям, но ради себя же могут и перешагивать через них. Такая Маргарита Воланду понятна. Ее можно забрать с собой из Москвы.

…Позднее (в 1986 году) похожий сюжет появится в фильме «Тайна Снежной королевы». Королева (Алиса Фрейндлих) спрашивает замороженного Кая, почему он все еще хочет встретить Герду. И тот отвечает: «Я привык к ней». Королева в восторге: прекрасно! То, что привычно, то незаметно и на самом деле не любимо.

Вот как королева поняла, что в просьбе Кая нет любви, так и Воланд понял, что в просьбе Маргариты нет милосердия. Затыкать щели не понадобилось.

Еще Маргарита заступается за Понтия Пилата. Но как-то очень несимпатично описывается это ее «заступничество»: «Отпустите его, – вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была ведьмой, и от этого крика сорвался камень в горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Маргарита не могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха» (гл. 32). Вариант: «О, как мне жаль его, о, как это жестоко! – заломив руки, простонала Маргарита»²⁷⁴. Слишком много в этом нарочитости, позы и штампа…

Другая исповедь Маргариты: «Я тебе сказку расскажу, – заговорила Маргарита и положила разгоряченную руку на стриженную голову, – была на свете одна тетя. И у нее не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва много плакала, а потом стала злая» (гл. 21).

Вот описание тех черт живой Маргариты, которые исчезают у Маргариты мертвой: «ведьмино косоглазие и жестокость и буйность черт» (гл. 30). Вот Маргарита ожившая: «Голая Маргарита скалила зубы»²⁷⁵. Так что не стоит удивляться, видя, что животные – даже мистические – боятся Маргариту. «Коровьев галантно подлетел к Маргарите, подхватил ее и водрузил на широкую спину лошади. Та шарахнулась, но Маргарита вцепилась в гриву и, оскалив зубы (курсив наш. – А. К.), засмеялась», – говорилось в ранних рукописях²⁷⁶.

Булгаков гениально владеет русским языком. И если он для описания героини подобрал именно такие слова – значит, не стоит романтизировать Маргариту, отдирать от нее те черты, которые ей придал Булгаков, а насильственно отреставрированный лик ведьмы возносить на одну ступень со светлыми мадоннами русской классики… Вы можете себе представить, чтобы у Льва Толстого Наташа Ростова улыбнулась Пьеру, «оскалив зубы»²⁷⁷?

В редакции 1936–1937 годов Маргарита утешается своей тотальной ненавистью: «О нет, – прошептала Маргарита, – я не мерзавка, я лишь бессильна. Поэтому буду ненавидеть исподтишка весь мир, обману всех, но кончу жизнь в наслаждении… Уже на Арбате Маргарита сообразила, что этот город, в котором она вынесла такие страдания в последние полтора года, по сути дела, в ее власти теперь, что она может отомстить ему, как сумеет. Вернее, не город приводил ее в состояние веселого бешенства, а люди. Они лезли отовсюду из всех щелей. Они высыпались из дверей поздних магазинов, витрины которых были украшены деревянными разрисованными окороками и колбасами, они хлопали дверьми, входя в кинематографы, толкались на мостовой, торчали во всех раскрытых окнах, они зажигали примусы в кухнях, играли на разбитых фортепиано, дрались на перекрестках, давили друг друга в трамваях… “У, саранча!” – прошипела Маргарита»²⁷⁸.

Во всех вариантах романа Маргарита мстит совершенно незнакомым ей людям…

Так кто же она? Во второй полной рукописной редакции романа (1938 год) поясняется, что Маргарита – это реинкарнация хозяйки Варфоломеевской ночи, французской королевы Марго. На балу Воланд представляет Маргарите демона-убийцу Абадонну, реакция которого вносит полную ясность в этот вопрос: «Я знаком с королевой, правда, при весьма прискорбных обстоятельствах. Я был в Париже в кровавую ночь 1572-го года»²⁷⁹. Там же Коровьев говорит Маргарите: «Вы сами королевской крови… тут вопрос переселения душ… В шестнадцатом веке Вы были королевой французской… Воспользуюсь случаем принести Вам сожаления о том, что знаменитая свадьба ваша ознаменовалась столь великим кровопролитием…»²⁸⁰

Так что о доброте и милосердии «черной королевы» Маргариты (так к ней обращаются на балу) говорить стоит поосторожнее.

Маргарита стала ведьмой задолго до встречи с Воландом. «Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме?» (гл. 19). Она вполне сознательно продает свою душу дьяволу: «Ах, право, дьяволу бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!» (гл. 19). «Ты сейчас невольно сказал правду, – заговорила она, – черт знает, что такое, и черт, поверь мне, все устроит! – глаза ее вдруг загорелись, она вскочила, затанцевала на месте и стала вскрикивать:

– Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива, что вступила с ним в сделку! О, дьявол, дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой» (гл. 30).

И еще до встречи с Воландом Маргарита потеряла свою душу. Она кокетничает, когда говорит: «заложила бы душу» – ибо, похоже, она вообще не верит в существование души. Оттого и мечтает о самоубийстве (самоубийцы слепо и наивно полагают, будто уничтожение тела тождественно уничтожению души и ее боли). «Так вот, она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста» (гл. 13). Странно, но даже встреча с сатаной и его призраками не убеждает Маргариту в бессмертии души: и утром после бала она по-прежнему думает о самоубийстве: «Только бы выбраться отсюда, а там уж я дойду до реки и утоплюсь» (гл. 24).

Поскольку же ведьмой (хоть и втайне от себя самой) Маргарита была еще до встречи с сатаной, и «знакомство с Воландом не принесло ей никакого психического ущерба» (гл. 27).

Обрадует ли вечность с Маргаритой?

Маргарита – не муза²⁸¹. До ее появления (в мае) мастер уже год работал над романом. Роман уже «летел к концу»²⁸². Вместе они были одно лето (в августе мастер завершенную рукопись отдал машинистке). Она не вдохновляет, но просто слушает уже написанное²⁸³.

Характерно также, что мастер и Маргарита обречены на бесплодие; и на земле они не смогли родить детей, тем более не будет детей у призраков. Они будут «лепить гомункула»²⁸⁴.

Призрак мастера завещал Ивану Бездомному продолжить роман «о нем».

Но призрак Маргариты поцеловал юношу – и профессор Понырев так ничего и не написал (хотя Маргарита и уверяла его, что она знает его будущее и там все будет хорошо).

Ничего не напишет и зацелованный Маргаритой призрак мастера.

Они будет резать друг друга своей «любовью» («Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» (гл. 13)).

Маргарита владеет мастером. Мастеру же не обрести свободы от Маргариты. Впрочем, не от нее ли мастер уходит в психушку? До встречи с Иваном мастер провел в больнице почти полгода²⁸⁵, причем остается в ней добровольно: «Мне удирать некуда» (гл. 13).

Маргарита грозит мастеру: «А прогнать меня ты уже не сумеешь» (гл. 32).

То, что это именно угроза, понимает даже Воланд: «Мастер притянул к себе Маргариту, обнял ее за плечи и прибавил:

– Она образумится, уйдет от меня…

– Не думаю, – сквозь зубы сказал Воланд» (гл. 24).

А во второй полной рукописной редакции реакция Воланда выглядела еще более однозначной: «Итак, человека за то, что он сочинил историю Понтия Пилата, вы отправляете в подвал в намерении его там убаюкать?»²⁸⁶

Вообще мастер становится «приложением» к Маргарите. «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера, – сказала Маргарита, и лицо ее исказилось судорогой» (гл. 24).

Маргарита здесь все же просит о себе (как о своем же покое она просила, вступаясь за Фриду). Она владеет мастером, пользуется им, как пользовалась кремом Азазелло. Мастер тут сведен к своей сексуальной роли в ее жизни. В первой, журнальной публикации романа (Москва, 1967. № 1) редакторская рука целомудренно заменила слово «любовник» на слово «возлюбленный»… (ср. с дневниковой записью М. Булгакова о его второй жене Л. Белозерской в ночь на 28 декабря 1924 г.: «Подавляет меня чувственно моя жена. Это и хорошо, и отчаянно, и сладко, и, в то же время, безнадежно сложно: я как раз сейчас хворый, а она для меня… Как заноза сидит… что чертова баба завязила меня; как пушку в болоте, важный вопрос. Но один, без нее, уже не мыслюсь. Видно, привык»).

Неслучайно в наркотических снах Ивана Понырева Маргарита столь властно обращается с мастером. «Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу узнает его. Это – номер сто восемнадцатый, его ночной гость» (эпилог). Как поменялись их гендерные роли за годы «посмертия»! Ведь еще в первые минуты после смерти мастер вел себя как лидер. «Мастер и Маргарита соскочили с седел и полетели, мелькая, как водяные тени, через клинический сад. Еще через мгновение мастер привычной рукой отодвигал балконную решетку в комнате № 117-й, Маргарита следовала за ним» (гл. 30).

Во второй редакции романа (1934 год) вся история любви Мастера и Маргариты излагается устами Маргариты. В финальном сне Мастер (он еще именуется Поэтом) является ей таким: «Глаза его горели ненавистью, рот кривился усмешкой…

Он был в черной от грязи ночной рубахе с засученными рукавами. В разорванных брюках, непременно босой, и с окровавленными руками, с головой непокрытой» (гл. Маргарита).

Так что Маргарита – отнюдь не «ангел-хранитель» и не «добрый гений» мастера. Вечность с ней – подарочек еще тот!

Впрочем, Булгаков нередко столь ярко выписывал своих персонажей, что читатели принимали характерность за положительность. «Читал труппе Сатиры пьесу. Все единодушно вцепились и влюбились в Ивана Грозного. Очевидно, я что-то совсем не то сочинил»²⁸⁷.

Предвидел Булгаков и то, что за «Мастера и Маргариту» его могут несправедливо и против его воли записать в оккультисты и сатанисты. «Я случайно напал на статью о фантастике Гофмана. Я берегу ее для тебя, зная, что она поразит тебя так же, как и меня. Я прав в “Мастере и Маргарите”! Ты понимаешь, чего стоит это сознание – я прав!»²⁸⁸

Речь идет о статье «Социальная фантастика Гофмана». Экземпляр журнала «Литературная учеба» (1938. № 5) с пометками Булгакова сохранился. Что подчеркнул Булгаков в этой статье? Где именно он узнал себя? Подчеркнуты строки: в произведениях Гофмана «цитируются с научной серьезностью подлинные сочинения знаменитых магов и демонолатров, которых сам Гофман знал только понаслышке. В результате к имени Гофмана прикрепляются и получают широкое хождение прозвания, вроде спирит, теософ, экстатик, визионер, и наконец, просто сумасшедший. Сам Гофман, обладавший, как известно, необыкновенно трезвым и практическим умом, предвидел кривотолки своих будущих критиков»²⁸⁹.

Вот и Булгаков с ясным и дневным сознанием ввел в свой роман ночных персонажей, но слишком многим читателям стало мерещиться, будто Булгаков и сам из числа спиритов и визионеров…

«Он заслужил покой»

Хорошо ли кончается роман? Удачен ли, в конце концов, путь мастера?

Данте, посылая свое произведение правителю Вероны Кан Гранде делла Скала, поясняет, что комедия – это поэма, чье начало ужасно и печально, а конец прекрасен и радостен (Рай). Трагедия же – это произведение, которое начинается спокойно и приятно, а кончается печально и ужасно²⁹⁰.

По этому критерию что есть «Мастер и Маргарита»? Перед нами комедия или трагедия?

О судьбе мастера сказано красиво: «Он не заслужил света, он заслужил покой» (гл. 29).

И несколькими поколениями советских интеллигентов эти слова переживались как символ их скудных эсхатологических надежд. «Счастливый финал»…²⁹¹

Почему все так рады за мастера, завидуют его «синице в руке», совсем не задумываясь о его утрате – о «журавле в небе», о Свете?

Сатана по определению, вступая в договор, что-то дает, а что-то забирает. И вот советских читателей почему-то жутко интересует, что мастер получил («покой»), но им совсем неважно, чего же он лишился (Света).

В русской литературной классике свет и покой едины. Булгаков даже для эпиграфа письма ко Сталину избрал некрасовское стихотворение, в котором была строка: «Вдруг ангел света и покоя мне песню чудную запел»…²⁹² Булгаков же ставит эпиграфом к своему «Бегу» строки Жуковского:

Бессмертье – тихий, светлый брег;

Наш путь – к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег!

Свет и Покой (Мир) – это имена Христа и дары Христа. «Я свет миру» (Ин. 8:12). «Мир Мой даю вам» (Ин. 14:27). «Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир» (Ин. 16:33). Ангел (вестник, посланник) Христа – это, конечно, ангел Света и Покоя.

И в богословии, и в фольклоре покой, оторванный от света, – это темный покой, могильный мрак.

А хорошо ли мастеру быть в темном, бессветном покое? Чего лишился мастер, отказавшись от света? От чего отгородил его «покой», подаренный Воландом?

Сначала – об утрате. О Свете. О Небе.

Осенью 1933 года Булгаков записывает: «Встреча поэта с Воландом. Маргарита и Фауст. Черная месса. – Ты не поднимешься до высот. Не будешь слушать мессы. Но будешь слушать романтические – …Маргарита и козел. Вишни. Река. Мечтание. Стихи. История с губной помадой»²⁹³.

В рукописи 1936 года это оформлено уже так: «Тебя заметили, и ты получишь то, что заслужил… Исчезнет мысль о Га-Ноцри и о прощенном игемоне. Это дело не твоего ума. Ты никогда не поднимешься выше, Ешуа не увидишь. Ты не покинешь свой приют… Он шел к дому, но уж не терзали сомнения, и угасал казнимый на Лысом Черепе, и бледнел и уходил навеки, навеки шестой прокуратор Понтийский Пилат. Конец»²⁹⁴.

Тот, кто написал книгу вроде бы о Христе, ко Христу допущен не будет. Выше не поднимется. Ничего не будет видеть, помнить, а значит, сознавать.

Так выздоровел ли мастер в воландовском посмертном «покое»? Хорошо ль ему там с «потухшей памятью»? Радостен ли темный покой манкурта?

Не забудем, что о лишении мастера света пишет слепнущий Булгаков. Когда человек чего-то лишается, он начинает особо ценить нечто, ранее привычное и почти незаметное. Например – свет и зрение. Особенно трагично это для человека, который всецело живет в мире чтения – для писателя (как Булгакова, так и мастера)²⁹⁵.

Завершение романа могло бы показаться оптимистическим: Пилат ушел с Иешуа, мастер получил покой… В полете с Воландом преображаются все: меняется Маргарита, меняется сам Воланд, становится красив Бегемот, из шута в рыцаря преображается Коровьев, меняет свои черты Азазелло.

Преображаются все – кроме мастера.

Мастер меняется лишь в одежде. Ни глаза, ни лицо, ни душа у него не меняются: «Маргарита хорошо видела, как изменился мастер. Волосы его белели теперь при луне и сзади собирались в косу, и она летела по ветру. Когда ветер отдувал плащ от ног мастера, Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор. Подобно юноше-демону, мастер летел, не сводя глаз с луны, но улыбался ей, как будто знакомой хорошо и любимой, и что-то, по приобретенной в комнате № 118-й привычке, сам себе бормотал (курсив наш. – А. К.)» (гл. 32). Пациент остался пациентом…

А вот – последнее появление мастера в романе: «Женщина выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека.

– Так, стало быть, этим и кончилось?

– Этим и кончилось, мой ученик, – отвечает номер сто восемнадцатый, а женщина подходит к Ивану и говорит:

– Конечно, этим. Все кончилось и все кончается… И я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо» (эпилог).

Так чем же «все кончилось»? Вот этим: «пугливо озираясь». Как можно в этом увидеть «знак воскресения героев и их восхождения к высшим сферам бытия»²⁹⁶ – мне не понять.

Мастер, и так в ходе романа лишенный имени (точнее, донашивающий один из титулов Воланда), теперь становится просто номером… Ничего себе «покой»!

Ну а поскольку сон Понырева неизменно-ежегоден, то, выходит, и мастер никуда уйти не волен. Он вновь и вновь в весеннее полнолуние, «пугливо озираясь», тащится по лунному лучу в ненавистную ему Москву²⁹⁷.

И вечной стала небритость мастера.

Бритость в романе – это знак довольства и успешности.

Мастер же небрит во сне Маргариты, при встрече с Воландом и в финальном сне профессора Понырева.

«Оборван он, не разберешь, во что он одет. Волосы всклокочены, небрит. Глаза больные, встревоженные. Манит ее рукой, зовет. Захлебываясь в неживом воздухе, Маргарита по кочкам побежала к нему и в это время проснулась» (гл. 19).

«…Непомерной красоты женщина выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека» (эпилог).

«Иванушкин гость, называющий себя мастером, был в своем больничном одеянии. Небритое лицо его дергалось гримасой, он сумасшедше-пугливо косился на огни свечей, а лунный поток кипел вокруг него.

Маргарита сразу узнала его, простонала, всплеснула руками и подбежала к нему. Она целовала его в лоб, в губы, прижималась к колючей щеке, и долго сдерживаемые слезы теперь бежали ручьями по ее лицу. Она произносила только одно слово, бессмысленно повторяя его:

– Ты… ты… ты…

– Мастер отстранил ее от себя и глухо сказал:

– Не плачь, Марго, не терзай меня. Я тяжко болен. – Он ухватился за подоконник рукою, как бы собираясь вскочить на него и бежать, оскалил зубы, всматриваясь в сидящих, и закричал: – Мне страшно, Марго! У меня опять начались галлюцинации» (гл. 24).

Мастер же в своем подвале после возвращения из психушки «был выбрит впервые, считая с той осенней ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой)» (гл. 30).

Так почему же потом он снова небрит? Почему в последнем появлении в романе он уже даже и не мастер, а просто номер 118? Он тождествен камере своего заключения? Наркотический сон Ивана дает ему доступ к той бездне, где проходит посмертие мастера… И оно безрадостно.

Выходит, не смогла Маргарита привести его к покою. Ему боязно и плохо с ней в мире, где даже свет не обещан. А Маргарита из провокатора стала конвойным.

Маргарита затащила мастера в свой сон (кошмар?).

«Приснилась неизвестная Маргарите местность – безнадежная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные, нищенские, полуголые деревья, одинокая осина, а далее, – меж деревьев, – бревенчатое зданьице, не то оно – отдельная кухня, не то баня, не то черт знает что. Неживое все кругом какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой осине у мостика. Ни дуновения ветерка, ни шевеления облака и ни живой души. Вот адское место для живого человека! И вот, вообразите, распахивается дверь этого бревенчатого здания, и появляется он. Довольно далеко, но он отчетливо виден. Оборван он, не разберешь, во что он одет. Волосы всклокочены, небрит. Глаза больные, встревоженные. Манит ее рукой, зовет. Захлебываясь в неживом воздухе, Маргарита по кочкам побежала к нему и в это время проснулась» (гл. 19).

Сравниваем с описанием посмертного финального «покоя»:

«– Зачем? – продолжал Воланд убедительно и мягко, – о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать…

Мастер и Маргарита увидели обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных любовников, и они шли по песчаной дороге.

– Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру. – Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом» (гл. 32).

Реперы пространства тождественны: мостик, домик, ручей (речонка). Время также – ранняя весна. При единстве хронотопа отличается его восприятие (описание).

Попробуем приглядеться не только к местности, но и к той вечности, по которой обречен бродить призрак мастера (именно призрак; не будем забывать, что тело мастера, отравленное Азазелло, не то сгорело в арбатском подвале, не то осталось в палате № 118).

Фауст по воле и милости Бога избежал вечного общения с Мефистофелем и его командой. А вот мастеру далеко до такой участи. Он и по смерти остается во власти Воланда. Мастер не переходит в мир Христа, в мир ангелов. И в вечности мастер зависим от Воланда и его даров.

Дары же Воланда всегда по меньшей мере двусмысленны. Во всем романе он наиболее откровенно врет именно в этой сцене прощания с мастером.

О Пилате Воланд говорит так: «Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже попросил тот, с кем он так стремится разговаривать» (гл. 32).

Стоп! Ведь Иешуа через Левия Матвея просил за мастера, а не за Пилата!

Второй звоночек: Воланд предлагает мастеру создать гомункула: «Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда» (гл. 32).

Снова ложь: Воланд подменяет Фауста Вагнером: гомункула создал Вагнер, «лаборант» Фауста, и, по оценке своего учителя, «беднейшее из всех земных исчадий». Фауст в это время был в летаргическом сне.

Вагнер – безнадежный книжник:

«Меня леса и нивы не влекут,

И зависти не будят птичьи крылья.

Моя отрада – мысленный полет

По книгам, со страницы на страницу.

Зимой за чтеньем быстро ночь пройдет,

Тепло по телу весело струится,

А если попадется редкий том,

От радости я на небе седьмом».

Но не таков Фауст:

«Я на познанье ставлю крест.

Чуть вспомню книги – злоба ест».

Фауста тошнит от «спального колпака и халата» Вагнера. Воланд же, называя мастера Фаустом, подсовывает ему вагнеровский мирок: «Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак» (Маргарита о жизни в обещанном «домике», гл. 32).

Фауста мутило от его размеренно-предсказуемой лабораторно-домашней жизни:

«Я проклинаю мир явлений,

Обманчивых, как слой румян.

И обольщенье семьянина.

Детей, хозяйство и жену»²⁹⁸.

Фауст мечтал о деятельности, мастер (пока был жив) – о беспамятстве и покое. Что ж, спокойней всего на кладбище.

Примечательно, что дух зла действует с ловкостью наперсточника. Фауст не желает вести размеренно-домоседскую жизнь, и Мефистофель тут же подсовывает ему свой навязчивый сервис: «Фауст. Жить без размаху – никогда! Мефистофель. Вот, значит, в ведьме – и нужда²⁹⁹».

Мастеру, напротив, по сердцу арбатский подвальчик, домашний уют. Но дар Воланда все тот же – ведьма.

Ведьма и королева Варфоломеевской ночи в приложении к домашнему обиходу – «Ловите гранату! Не бойтесь, она ручная!» Дерзаний у мастера нет, творчества уже нет, пути нет. Зато ведьма теперь всегда с ним.

И лепка нового³⁰⁰ гомункула вряд ли чем обогатит мир призраков: в «Фаусте» гомункул как раз жаждет обрести плоть, вырваться из своей стеклянной реторты. И как мастер сможет дать плоть гомункулу, если он и сам ее лишен?

Вспомним, как пугается Иванушка, заметив, что пришедший попрощаться с ним Мастер не отбрасывает тени на пол:

«– А вы сами не будете разве? – тут он поник головой и задумчиво добавил: – Ах да… Что же это я спрашиваю, – Иванушка покосился в пол, посмотрел испуганно» (гл. 30).

Стоит вспомнить ложное воскресение мертвецов на балу Воланда: к рассвету «толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники и женщины распались в прах. Тление на глазах Маргариты охватило зал, над ним потек запах склепа» (гл. 23). Нет, гомункулу тут не помогут…

И как сможет освободить гомункула (Анаксагор в «Фаусте» говорит гомункулу: «Ты… жил, оградясь своею скорлупой»³⁰¹) тот, кто сам стал «человеком в футляре»? Впрочем, одного гомункула мастер уже создал: из Христа-Богочеловека он попробовал слепить человечка…

Ну, а если мы вспомним «Собачье сердце», то поймем, что для Булгакова идея гомункула была похоронена раз и навсегда³⁰².

Что еще Воланд уготовил мастеру на вечность? Точно ли перед нами «романтическая картина идеального инобытийного мира»³⁰³?

Первый дар – призрак Маргариты. Качество этого подарка вызывает определенные сомнения, изложенные в предыдущих главах.

Следующий дар – музыка Шуберта.

Из окончательного текста романа трудно понять, почему именно Шуберт станет неразлучным с мастером. Но в ранних вариантах все яснее. Там звучит романс Шуберта «Приют» на стихи Рельштаба: «Черные скалы, вот мой покой»: Варенуха «побежал к телефону. Он вызвал номер квартиры Берлиоза. Сперва ему почудился в трубке свист, пустой и далекий, разбойничий свист в поле. Затем ветер. И из трубки повеяло холодом. Затем дальний, необыкновенно густой и сильный бас запел, далеко и мрачно: «…черные скалы, вот мой покой… черные скалы…» Как будто шакал захохотал. И опять «черные скалы… вот мой покой…»³⁰⁴. Или: «Нежным голосом запел Фагот… черные скалы мой покой»³⁰⁵.

Вот и отгадка, что значит «покой без света».

Романс Шуберта, исполняемый Воландом по телефону, отсылает нас не только к Мефистофелю, но и к оперному Демону Рубинштейна. Декорации пролога оперы «Демон» в знаменитой постановке с участием Шаляпина легко узнаваемы читателем булгаковского романа – нагромождения скал, с высоты которых Демон – Шаляпин произносит свой вступительный монолог «Проклятый мир».

Так что «божественные длинноты» Шуберта, воспевающего черные скалы, Воланд превратил в инструмент замаскированной пытки. Теперь протяженность этих длиннот будет неограниченна…

Еще один Воландов дар – «старый слуга».

Значит, кто-то и в вечности останется «слугой»? В христианстве такого представления нет. Мертвый слуга за гробом – это египетские «ушебти». В гроб египтян клались деревянные фигурки рабов. Предполагалось, что именно они будут выполнять черную работу в загробном мире, в то время как люди (то есть собственно египтяне) будут радоваться плодам «полей Иалу». А это означает, что посмертие, организованное Воландом, – это нехристианское посмертие. Вечность с буратинами. И мелькнувший там Иешуа не более похож на Иисуса, чем египетский фаллический знак (анх) – на Голгофский Крест.

Следующий подарок – «домик».

О качестве этого дара можно судить и по тому, что он не впервые возник в творчестве Булгакова. Воланд современному расхристанному читателю кажется симпатягой. Но у Булгакова не раз возникала тема высокого начальства, которое помогает бедному интеллигенту решить квартирный вопрос и избавиться от Шариковых и прочих Аннушек. «Ночью я зажег толстую венчальную свечу. Свеча плакала восковыми слезами. Я разложил лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами: председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину. Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как видел звезды над храмом Христа, и как мне кричали: – Вылетайте как пробка… Ночью я заснул и увидал во сне Ленина. Я рассказывал про звезды на бульваре, про венчальную свечу и председателя… – Так… так… так… – отвечал Ленин. Потом он позвонил: – Дать ему ордер на совместное жительство с его приятелем. Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды и тому подобную чепуху»³⁰⁶.

Значит, дар, полученный мастером, мог бы ему вручить и Ленин. Значит, Воланд вручает мастеру «ленинскую премию». Темы сходства Воланда и Ленина касаться не будем³⁰⁷. Просто отметим, что от «потусторонней» силы мастер получает вполне посюсторонний, «кесарев» дар. Невысока же для него оказалась планка мечтаний и цена соблазна…

Мастер получает именно тот дар, из-за которого грызутся члены МАССОЛИТа. В редакции 1939 года Булгаков именует писательское «Переделкино» – «Передракино» (в монологе поэта Рюхина перед памятником Пушкину).

Только советская «образованщина», испорченная «квартирным вопросом» и мечтой о дачном домике в Переделкино могла увидеть в этом достойную замену Небесному Иерусалиму и христианскому раю.

Маргарита увещевает мастера обзавестись «домиком с венецианскими окнами». Но именно в таком домике и жил Фауст, и именно на эти окна у него была аллергия:

«Назло своей хандре

Еще я в этой конуре,

Где доступ свету загражден

Цветною росписью окон!»

Фаусту, «чья жизнь в стремлениях прошла», Мефистофель однажды предложил следующий жизненный план:

«Возьмись копать или мотыжить.

Замкни работы в тесный круг.

Найди в них удовлетворенье.