Читать книгу "«Мастер и Маргарита»: За Христа или против? 3-е издание"

Конечно, ребенок тех времен, когда информационные потоки были скудны, спрашивает об этой перемене: «А почему?» Не каждый прихожанин и, пожалуй, не каждый батюшка сможет дать исторически корректный ответ. Но профессор Киевской духовной академии ответ знал.

Предпасхальный пост – это подготовка не только к Пасхе, но и к принятию Церковью новых ее членов. Еще «Учение 12 апостолов» («Дидахе») (конец I века) говорит: «Пред крещением да постятся крещаемый и крещающий». Крестили же неофитов («оглашенных») в канун Пасхи – чтобы праздник был общим. Крестили в реке. Облачали в белые одежды (символ чистоты). И потом именно в белых одеждах шли в храм. Где скучающие прихожане в отсутствие священника (он крестит) беспоповским чином слушают множество чтений из Библии об освящении воды и об освящающей воде.

Итак, Великая суббота – это день приобщения к таинствам Церкви. День святой воды²⁰⁴.

У Воланда – похоже. Тоже своего рода «пасха» (в смысле «исхода из гробов» и «победы над смертью»). А для Маргариты – инициация. И тоже водная: «Маргарита чувствовала близость воды и догадывалась, что цель близка… Река вдруг стала издавать запах коньяку» (гл. 21).

Затем Маргарита купается в кровавом бассейне. Ее помазывают маслом. И в финале бала она причащается кровью барона Майгеля… У христиан: водное крещение – помазание маслом (миропомазание) – причастие. Тут сценарий похож²⁰⁵.

В четвертой редакции романа (1937 г.) Коровьев, перед балом наставляя Маргариту, как общаться с гостями, совершает нечто также знакомое читателям Евангелия: «Невнимание не прощает никто! Это главное… Да еще… – Коровьев шепнул: – Языки. – Дунул Маргарите в лоб». В Евангелиях Христос сообщает апостолам духовные дары «дуновением». А в «Деяниях Апостолов» одним из даров Духа является «дар языков». Так что не только крещение, но и Пятидесятница у Маргариты – своя. С зеркальным знаком.

Но до Пасхи дело не доходит. Воланд не может остаться в Москве пасхальной. «Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора» (гл. 27). И из Пасхи же убегают мастер с Маргаритой. Эта московская православная Пасха нигде в романе не упоминается. Но события ведут к ней. И Воланду отчего-то не хочется продлевать свое пребывание в Москве…

Когда-то евреи бежали из Египта. Они были странниками, они были гонимы. У них не было своей земли, на которой они могли бы построить свой Храм, Храм в честь своего Бога, а не в честь имперских божков. Раз Храм нельзя построить на земле, в пространстве – его надо строить в четвертом измерении. Во времени. Суббота – вот храм, который всегда с евреем. Где бы он ни был, суббота приходит всегда, и вместе с ней – возможность вспомнить о Боге, сотворившем мир за шесть дней…

Вот и белая, православная Русь оказалась на положении безземельного странника в Советском Союзе. Ее земные храмы взрывались и закрывались. Но независимо от решений правящей атеистической партии каждый год приходила весна. И вне всяких пятилетних планов наступало весеннее полнолуние. И была среда. И был четверг. И была пятница… И приходило Воскресенье.

Официальные календари не замечали Пасхи. Но и в той Москве были же люди, которые хранили бумажные иконки и венчальные свечи. В их вере и в их памяти незримый Храм оставался – Храм, построенный во времени, Храм литургического церковного календаря. И даже их тайной, домашней пасхальной молитвы оказалось достаточно для воссоздания храма Христа Спасителя.

Почему Воланд – иностранец?

В черновиках есть занятное продолжение истории с буфетчиком, которого насмерть перепугали сатанисты… Столкнувшись с нечистой силой, он сразу же бежит в церковь.

«…В тенистой зелени выглянули белые чистенькие бока храма. Буфетчик ввалился в двери, перекрестился жадно, носом потянул воздух и убедился, что в храме пахнет не ладаном, а нафталином. Ринувшись к трем свечечкам, разглядел физиономию отца Ивана.

– Отец Иван, – задыхаясь, буркнул буфетчик, – в срочном порядке… об избавлении от нечистой силы…

Отец Иван, как будто ждал этого приглашения, тылом руки поправил волосы, всунул в рот папиросу, взобрался на амвон, глянул заискивающе на буфетчика, осатаневшего от папиросы, стукнул подсвечником по аналою…

“Благословен Бог наш…” – подсказал мысленно буфетчик начало молебных пений.

– Шуба императора Александра Третьего, – нараспев начал отец Иван, – не надеванная, основная цена сто рублей!

– С пятаком – раз, с пятаком – два, с пятаком – три!.. – отозвался сладкий хор кастратов с клироса из тьмы.

– Ты что ж это, оглашенный поп, во храме делаешь? – суконным языком спросил буфетчик.

– Как что? – удивился отец Иван.

– Я тебя прошу молебен, а ты…

– Молебен. Кхе… На тебе… – ответил отец Иван. – Хватился! Да ты откуда влетел? Аль ослеп? Храм закрыт, аукционная камера здесь!

И тут увидел буфетчик, что ни одного лика святого не было в храме. Вместо них, куда ни кинь взор, висели картины самого светского содержания.

– И ты, злодей…

– Злодей, злодей, – с неудовольствием передразнил отец Иван, – тебе очень хорошо при подкожных долларах, а мне с голоду прикажешь подыхать? Вообще, не мучь, член профсоюза, и иди с богом из камеры…

Буфетчик оказался снаружи, голову задрал. На куполе креста не было. Вместо креста сидел человек, курил»²⁰⁶.

Итак, вместо храма – комиссионный магазин, вместо ладана – папиросы, вместо батюшки – отреченец²⁰⁷. «Ни одного лика святого» нет (хотя Ивана Бездомного радует и защищает даже полустертая икона неизвестного святого²⁰⁸). Но тема поруганного храма звучит здесь явно.

Однако в итоговом варианте романа никаких храмов и священников нет. Более того – в романе подчеркнуто отсутствует главный храм России – храм Христа Спасителя.

Не заметить этот храм, путешествуя по булгаковской Москве, трудно. Вот начало булгаковского очерка «Москва краснокаменная»: «Жужжит “Аннушка”, звонит, трещит, качается. По Кремлевской набережной летит к храму Христа. Хорошо у Храма. Какой основательный кус воздуха навис над Москвой-рекой от белых стен до отвратительных бездымных четырех труб, торчащих из Замоскворечья»²⁰⁹.

Вот «Роковые яйца»: «Ни одного человека ученый не встретил до самого храма. Там профессор, задрав голову, приковался к золотому шлему. Солнце сладостно лизало его с одной стороны… На Пречистенском бульваре раздалась солнечная прорезь, а шлем Христа начал пылать. Вышло солнце» (гл. 2).

Но вот Воланд с крыши дома Пашкова обозревает Москву, взирая «на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обреченных на снос лачуг»²¹⁰. Читатель – не москвич проходит мимо этой строчки, не замечая ее странности. Чтобы вполне оценить эту булгаковскую подсказку, надо знать топографию и историю Москвы. Вспомните парадный, «телевизионный» вид на Кремль с Большого Каменного моста. Кремль остается от этого моста по правую руку. Впереди несколько вполне добротных каменных домов, за которыми стоит Манеж. А вот слева от моста на Боровицком холме и стоит дом Пашкова, «дом с круглой башней». Если теперь смотреть с этого дома, то перед лицом будет Кремль (именно в его сторону смотрит Воланд, ибо сидит спиной к закату) впереди слева – Манеж, справа впереди – мост. За спиной – Музей изобразительных искусств имени Пушкина. За музеем – усадьба Голицыных (будущее место работы Ивана Бездомного). Сзади и чуть левее дома Пашкова – усадьба Гагариных. Между Гагариными и Голицыными – усадьба Лопухиных. Наконец, сзади и правее дома Пашкова – храм Христа Спасителя… Впрочем, всех этих подробностей можно и не знать. Достаточно понять, что речь идет о городском квартале, вплотную примыкающем к правительственной резиденции и стоящем на берегу городской реки. Во всех городах мира это самый дорогой район. А значит, в этом районе понятно «необъятное сборище дворцов, гигантских домов». Непонятно, откуда вдруг тут могли взяться «обреченные на снос лачуги».

И все же они тут были, правда, в одном лишь месте и в одно лишь время. С 1933 по 1937 годы. «Тут» – значит на месте храма. Время же лачуг – это время начала строительства сталинского Дворца Советов после сноса храма. Храм взорвали в декабре 1931 года. Добивали его еще полтора года. А спустя какое-то время для великой стройки тут создали «лагучасток в полукилометре от Кремля – начало строительства Дворца Советов» (Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Т. 2. Ч. 3. Гл. 22). Вот эти горькие бараки и мог видеть Воланд. Что речь идет именно о них, тем более вероятно, что в редакциях романа до 1938 года никаких лачуг в этой сцене нет, хотя храм Христа Спасителя уже снесен. Какие же лачуги могли появиться в этом районе Москвы в последующие годы? Пожалуй, только эти. Лагерные на месте храма.

Эта деталь позволяет понять время действия романа: четыре весенних дня не ранее 1933 года. Как ни странно, Булгаков предчувствовал его задолго. Еще в 1925 году в очерке «Киев-Город» упоминается 1932 год как год вызволения сатаны: «– Прочти, – сказала она, – и ты увидишь, что антихрист придет в 1932 году. Царство его уже наступило. Книгу я прочел, и терпение мое лопнуло. Тряхнув кой-каким багажом, я доказал старушке, что, во-первых, антихрист в 1932 году не придет, а во-вторых, что книгу писал несомненный и грязно невежественный шарлатан. После этого старушка отправилась к лектору курсов, изложила всю историю и слезно просила наставить меня на путь истины. Лектор прочитал лекцию, посвященную уже специально мне, из которой вывел, как дважды два четыре, что я не кто иной, как один из служителей и предтеч антихриста, осрамив меня перед всеми моими киевскими знакомыми. После этого я дал себе клятву в богословские дела не вмешиваться, какие б они ни были – старые, живые или же автокефальные».

Как мы видим, Булгаков своей клятвы не сдержал. Разгул зла заставил его вмешаться в богословские дела. Та навязанная ему брошюрка, наверно, и в самом деле была «грязно невежественна» (сын профессора духовной академии не мог этого не оценить). Но что-то в памяти все же осталось – дата манифестации зла. И хотя антихрист в том году не пришел в жизнь планеты, он прошелся по страницам булгаковского романа²¹¹… Кстати, поначалу, до взрыва храма Христа Спасителя, Булгаков действие романа помещал в будущем – в 1943 году²¹²… Со взрывом храма кошмарное будущее вдвинулось в настоящее.

Весь мистический²¹³ сюжет «Мастера и Маргариты» может быть понят из этого фрагмента. И этот сюжет может быть резюмирован поговоркой «свято место пусто не бывает». Смысл ее такой: на месте поруганной святыни поселяются бесы. Место разрушенных иконостасов заняли «иконы» Политбюро. Город, в котором взрывают храмы, становится приютом «духа зла и повелителя теней». По слову выдающегося русского знатока античности профессора Ф. Ф. Зелинского, «там, где нет богов, там реют привидения»²¹⁴. В мир, отрекшийся от Спасителя, приходит тот, кто Его кощунственно пародирует.

Воланд неслучайно оказывается на крыше именно дома Пашкова. Это здание государственной библиотеки. «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я – единственный в мире специалист» (гл. 1), – объясняет Воланд официальный мотив своего приезда в Москву.

Как видим, в Москве изначально как бы два полюса духовной энергии. Светлый полюс – храм Христа Спасителя. А напротив него черный полюс – подвалы библиотеки, набитые каббалистическим чернокнижием²¹⁵. Храм взорвали. Мир стал «однополюсным». Сатана, прежде правивший лишь балами, теперь желает править миром.

Борис Гребенщиков когда-то спросил: «Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно?» Москва взорвала Храм Христа. «Сквозняк», образовавшийся в возникшей от этого пустоте, и затянул в Москву «знатного иностранца». Да, тот, кто был «иностранцем» для «святой Руси», теперь является как полновластный хозяин. Мысль для Булгакова не новая. Еще «Похождения Чичикова» он начинал так: «В царстве теней шутник сатана открыл двери… И двинулась вся ватага на Советскую Русь»²¹⁶.

Пока же храм еще стоял (а Булгаков уже работал над своим романом), связь между торжеством безбожия и вторжением Воланда выражалась иначе. В первой редакции романа (1929 год) сеанс черной магии датируется 12 июня. Но именно 12 июня 1929 года открылся Всесоюзный съезд безбожников с докладами Емельяна Ярославского (Губельмана) и Николая Бухарина²¹⁷.

Об обезьяне Бога

В первой беловой редакции романа (1936–1937 годы) Иван Бездомный после встречи с Воландом и смерти Берлиоза «вышел на Остоженку и пошел к тому месту, где некогда стоял Храм Христа Спасителя»²¹⁸.

На какую именно роль претендует Воланд в Москве без храма, видно из концовки той сцены, где он озирает Москву:

«– Распоряжений никаких не будет – вы исполнили все, что могли, и более в ваших услугах я не нуждаюсь. Можете отдыхать. Сейчас придет гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить, и мы тронемся в путь…

Гроза, о которой говорил Воланд, уже скоплялась на горизонте. Черная туча поднялась на западе и до половины отрезала солнце. Потом она накрыла его целиком…

Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Исчезли дворцы, мосты. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете. Через все небо пробежала одна огненная нитка. Потом город потряс удар. Он повторился, и началась гроза. Воланд перестал быть видим в ее мгле» (гл. 29).

Гроза над Москвой в конце романа не может не перекликаться с грозой над Ершалаимом в его начале. Москва не третий Рим, а второй Ершалаим. Есть еще и как бы третий Ершалаим – небесный.

«Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом… Тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, и он погас» (гл. 32).

Этот «небесный Ершалаим» очень похож на Небесный Иерусалим Апокалипсиса. Но есть два отличия.

Первое: в Небесном Иерусалиме все настолько полно Богом, что нет даже и Храма²¹⁹, в то время как над «небесным Ершалаимом» царствуют идолы.

Второе: Небесный Иерусалим подвластен Богу. «Небесный Ершалаим» подвластен жестам Воланда. Да и оказывается он не на Небе, а в черной бездне. Во второй полной рукописной редакции романа (1938 год) это было еще очевиднее: «С последними словами Воланда Ершалаим ушел в бездну, а вслед за ним в ту же черную бездну кинулся Воланд, а за ними его свита». В следующем абзаце эта бездна называется «опасная вечная бездна»²²⁰.

В ту же бездну уходит Пилат («Этот герой ушел в бездну»). Причем идет он или навстречу Иешуа, или вместе с ним. Так что Иешуа тоже оказывается «внизу».

Как у мастера есть власть над Пилатом, так у Воланда оказывается власть над Ершалаимом: «святой град» светится и уходит во тьму по желанию Воланда. Значит, это его, Воланда, создание, а не Божий Град, описанный в Библии.

А так – Ершалаим очень похож на Иерусалим. Как антихрист в глазах невнимательных зрителей, читателей и почитателей неотличимо похож на Христа.

Издавна сатану называют «обезьяной Бога». Как обезьяна подражает действиям человека, не понимая их смысла, так и демон пробует копировать некоторые действия Творца. Таковы притязания Воланда: быть Богом…

«Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?» (гл. 1) – вот вопрос, который ставит Воланд в начале своего московского визита и на который он пробует ответить всеми своими действиями: мол, я и распоряжаюсь. Ну, если и не распоряжаюсь, то по крайней мере я все предвижу… Ни свободы человека, ни тем более свободы Бога Воланд не признает (единственный призыв к выбору в романе звучит из уст Коровьева: «В сердце он попадает, – Коровьев вытянул свой длинный палец по направлению Азазелло, – по выбору, в любое предсердие сердца или в любой из желудочков» (гл. 24)).

«…Так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» (эпиграф).

Заметим, что эпиграф относится не к мастеру и не к Маргарите. Эпиграф вновь обращает внимание на то, кто является главным действующим лицом романа. Роман – о дьяволе²²¹. Эпиграф из гетевского «Фауста» как нельзя лучше характеризует его тактику и его цель: через малые обманы – к величайшему, к презентации себя как Бога.

Самая сильнодействующая ложь – ложь, замешанная на правде. В автохарактеристике Мефистофеля правды много.

Верно то, что он – «часть той силы, что вечно хочет зла»²²².

Верно и то, что из этого зла выходит благое.

Неверно то, что этот итог Мефистофель приписывает своим замыслам. На деле же из зла, творимого сатаной, добро пересотворяет Господь. Только Богу под силу такая «алхимия», только Его Промысл может ошибку и грех человека обратить ко благу (если и не самого грешника, то хотя бы иных людей; если и не в земной жизни, то в грядущей²²³).

Собственно, Мефистофель немного переиначивает слово Христа. Этого слова нет в Евангелиях, но оно чтится в церковном предании среди Аграф – афоризмов Христа, записанных первым послеапостольским поколением.

Его переводов на русский язык можно найти несколько:

«Содействует злое благому намерением неблагим» (св. Игнатий Брянчанинов. Приношение современному монашеству 2, 31; со ссылкой на преп. Макария Великого);

«Как сказано негде, лукавое недобрым своим произволением содействует благому» (Макарий Великий. Семь слов. Слово 4, 6; перевод XIX века);

«Как сказано где-то: лукавое не по доброму изволению содействует благому» (это уже в научном издании с принятой ныне нумерацией слов макарианского корпуса: Слово. 2, 3, 19)²²⁴;

«И зло может содействовать благому не по доброй воле» (Он же. Слово 2, 7, 1)²²⁵;

«Ибо зло содействует благу не по доброй воле» (Он же. Слово 8, 3, 4)²²⁶.

Контекст у Макария Великого: «Князь века сего является воспитательной розгой… Как розга, отломанная от дерева, или плетка из кожи животного лишены жизни и мертвы, но служат для воспитания детей, так и лукавый, отрезанный от горней страны живых, умерший для небесных мыслей, совершает через себя, хоть и против своей воли, великое домостроительство, как сказано где-то: лукавое не по доброму изволению содействует благому».

В дотошном немецком собрании Аграф эта фраза идет под номером 181²²⁷. Правда, со ссылкой на все того же Макария. То есть источника, по какому сам Макарий цитировал эту фразу, пока не выявлено. Тем не менее тексты под именем Макария Великого хорошо известны во всем христианском мире с V века²²⁸.

Понятно, что гётевский Мефистофель в своей автохарактеристике переиначивает именно этот древний афоризм. Он «тянет одеяло на себя». Инструмент претендует на самобытность. Эффект достигается простым удалением приставки «со-». Содействовать можно и не зная и не желая. Действуют же – самостоятельно и сознательно.

Вот и Воланд пробует в Москве, забывшей Христа, выдать себя за Вседержителя.

Москва придумала модное атеистическое развлечение – «суд над Богом»²²⁹. И даже в романе мастера Левий судит Бога – причем вполне в стилистике и с лексикой Бухарина²³⁰. Теперь Воланд судит Москву.

Воланд приходит в Москву, чтобы задать ей вопрос: «Ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?» (гл. 1). И навязывает свой ответ: я и управляю вами.

Он приписывает себе Божественные прерогативы: наказание грешников, награда праведников…

Он представляет себя справедливым, просто этаким лицом закона. Воланд уверяет, что все будет правильно, на этом построен мир.

Но действия Воланда в Москве никакой такой правильности не являют. И хотя в учебниках пишется, будто «Воланд оказывается носителем высшей справедливости»²³¹, на деле преступления москвичей и наказания, налагаемые на них самозваным судией, все же оказываются несоразмерными. Соглашусь с Камилем Икрамовым: «“Мастер и Маргарита” – мечта слабого человека о справедливости, даже о справедливости любой ценой. Жаль только, что слабый человек, стыдливо и горестно обнажая собственные слабости, сам твердо рассчитывает на снисхождение, но когда через возлюбленную присоединяется к вершителям суда окончательного над другими столь же слабыми, то показывает себя на редкость злопамятным, злорадным и мелочным. Трудно поверить, что это – суд, отмщение, а не произвол и сведение личных счетов»²³².

Пусть авторы этих учебников (!!!) вчитаются вот в этот текст: «Маргарита увидела и ленточку реки, и какое-то селение возле нее. Домик, который был размером в горошину, разросся и стал как спичечная коробка. Внезапно и беззвучно крыша этого дома взлетела наверх вместе с клубом черного дыма, а стенки рухнули. Еще приблизив свой глаз, Маргарита разглядела маленькую женскую фигурку, лежащую на земле, а возле нее в луже крови разметавшего руки маленького ребенка. – Вот и все, – улыбаясь, сказал Воланд, – он не успел нагрешить».

Они точно хотят, чтобы наученные ими дети, видя смерти своих ровесников по телевизору, точно так же улыбались?

Да, не только Воланд и его свита, но и мастер и Маргарита с восторгом смотрят на горящую Москву и на отчаявшихся людей. «Первый пожар подплыл поэту под ноги на Волхонке. Там пылал трехэтажный дом. Люди, находившиеся в состоянии отчаяния, бегали по мостовой…»²³³

«Город горит, – сказал поэт Азазелло, пожимая плечами. Как же это так?

– А что ж такое! – отозвался Азазелло, как бы речь шла о каких-то пустяках, – почему бы ему и не гореть! Разве он несгораемый?

– Совершенно верно! – мысленно сказал поэт, – как это просто, в сущности»²³⁴.

«Я подозреваю, что это они подожгли Москву», – говорит Маргарита мастеру²³⁵. В ранних вариантах романа Москва, подожженная свитой сатаны, просто сгорает – как Рим времен Нерона. «Мощное зрелище, – заговорил Воланд, – то здесь, то там повалит клубами, а потом присоединяются и живые трепещущие языки… До некоторой степени это напоминает мне пожар Рима»²³⁶.

И как несправедливы бывают наказания Воланда, так же немотивированны и его амнистии.

Главный Иуда московского сюжета – Алоизий Могарыч – нимало не изменившись, преуспевает и после встречи с Воландом, став директором театра Варьете. Кстати, в редакции 1934 года он носит фамилию Богохульский.

А что такого «в эту ночь» совершил Коровьев, чтобы обрести преображение²³⁷?

Хорошо ли, что Фрида получает возможность забыть свой страшный грех (убийство ребенка)? Разве она действительно изменилась? Где следы ее раскаяния? Она ненавидит свою тюрьму, а не свое преступление.

Вспомним, как Коровьев представляет ее: «А вот это – скучная женщина, обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок» (гл. 23). Глаза у Фриды «беспокойные, назойливые, мрачные» (гл. 23). Еще один ее портрет: «Одно совершенно пьяное женское лицо с бессмысленными, но и в бессмысленности умоляющими глазами»²³⁸.

«– Я счастлива, королева-хозяйка, быть приглашенной на великий бал полнолуния.

– А я, – ответила ей Маргарита, – рада вас видеть. Очень рада. Любите ли вы шампанское?

– Я люблю.

– Так вы напейтесь сегодня пьяной, Фрида, и ни о чем не думайте» (гл. 23).

До чего же пошлый разговор! Ведь встретились вроде бы столь разные женщины. Для одной главная боль – ее бездетность. Ее душит мечта о ребенке. И вот перед ней женщина, у которой это счастье было, но она сама задушила дитя. Фрида не просто совершила грех. Она убила мечту Маргариты. У Гете Маргарита сама утопила своего ребенка, но зато и сама же осудила себя на казнь, отказалась бежать из тюрьмы, в покаянии приняла кончину и была взята на Небеса. Булгаковская Маргарита способна лишь на мерзкий совет: плюнуть на свой грех и забыть, а совесть затопить в шампанском – вот уровень нравственного мышления той ведьмы, в которой некоторые литературоведы видят чуть ли не воплощение «русской души»… Хуже совета Маргариты только песенка из мультфильма про Чебурашку (сказка дивная, и мультяшка хорошая. Но вот песенка…):

Если мы обидели кого-то зря,

Календарь закроет этот лист.

К новым приключениям спешим, друзья.

Эй, прибавь-ка ходу, машинист!

И хорошо ли вообще, что слишком многие герои романа (и Пилат, и мастер, и Иван) стараются избавиться от мук совести?..

Воланд их в этом поддерживает. И свой произвол, сочетающий немотивированную снисходительность со столь же безосновательной жестокостью, он считает законом.

Тем, кому Воланд кажется справедливым и мудрым, стоит вспомнить эпиграф романа, где Булгаков дает характеристику по сути главному герою своего произведения. Напомню, что образы сатаны «в драматургии как “Фауста”, так и “Мастера и Маргариты” играют одну и ту же роль: каждый из них – spiritus movens, во всяком случае в развитии сюжета»²³⁹.

К этому «движителю» (spiritus movens) сюжета (а не к мастеру и не к Маргарите) и относится эпиграф (эпиграф, не выписанный Булгаковым из Гёте, а лично и специально переведенный русским писателем с немецкого). «Я – часть той силы, что вечно хочет зла». Вот из этого декларированного мотива и надо понимать все действия данного spiritus’а.

Однако банк рефератов уверяет: «Каждый читатель, прочитавший роман, не может не согласится с профессором Кингстонского университета А. К. Райтом, который замечает по поводу данного эпиграфа: “Быть может, лучше было бы, если бы Булгаков не сделал этого. Ибо, хотя булгаковский дьявол действительно “вечно совершает благо”, очень мало оснований утверждать, что он “вечно хочет зла”. Поэтому надо полагать, что эпиграф к роману нужно рассматривать как начало полемики с “фаустовской” концепцией”»²⁴⁰.

Смело! Смел и канадец Райт. И впервые процитировавший его Бэлза²⁴¹. И процитировавший Бэлзу анонимный автор реферата, говорящий от имени «каждого читателя».

Ну а если не выговаривать автору и не объявлять от его имени полемические войны Гёте? А просто принять эпиграф как волю автора и как оценочный камертон для оценки действий сатаны?

Тогда кары и награды Воланда нельзя приписывать его якобы справедливости и уж тем паче милосердию. Он и в самом деле желает лишь «пошалить». Но из его «шалостей» Педагог, мудрейший, чем он, порой выводит благо. Впрочем, в романе как раз не видно, кому же стало хорошо от вмешательства Воланда.

Мне представляется верным предложение помнить о времени написания романа. 30-е годы. «Это было время, когда зло открыто пошло войной на зло»²⁴². Сталинисты вычищали леваков-троцкистов. Некоторые кирпичи падали даже на головы критиков Михаила Афанасьевича. Конечно, не «просто так». Но если Ежов арестовал Ягоду, стоит ли идеализировать Ежова? Воланд играючи борется с пошляками. Но пошлость не самое страшное зло. И не всякий борец с пошлостью (в чеховском смысле) есть рыцарь света и добра.

Воланд – архитектор своей «матрицы», мироправитель и даже миротворец²⁴³.

Воланд – и автор «евангелия».

Воланд являет себя и в качестве повелителя Небесного Ершалаима. Он повелевает и Понтием Пилатом, и Иешуа (из чего явствует, что он придумал и того и другого для своего «евангелия»)… С мастером он говорит так, как Бог беседовал с ним самим в Книге Иова²⁴⁴.

Восстановление рукописи заставляет Маргариту воскликнуть нечто, что допустимо говорить только о Боге: «Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слез:

– Вот она, рукопись! Вот она!

Она кинулась к Воланду и восхищенно добавила:

– Всесилен, всесилен!» (гл. 24).

И все же Воланд – всего лишь «имитатор». И – вор.

Для Бога в мире Воланда нет места. Воланд не отрицает Его существования (дьявол уж точно не атеист); он иначе блокирует возможность проявления своего Оппонента в мире людей: «– Мы вас испытывали, – продолжал Воланд, – никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас» (гл. 24). Никого – значит, и Бога. Ну, а поскольку любой человек считает Бога сильнее себя, то воландовский запрет на просьбу оказывается еще более конкретным. Красота этой сатанинской формулы блокирует саму возможность молитвы.

Эта «формула немоления» в воландовском «евангелии» подтверждается и от обратного: через демонстрацию бесполезного унижения просящего Иешуа: «А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен» (гл. 2).

Для просьбы места нет. Остается лишь голая воля к власти. Точнее, воля-то (воля – в смысле «хотелка») у человека остается своя, а вот во власти он оказывается уже чужим. Зато Воланду уже безопасно общаться с человеком, отрезанным от Творца. И у человека нет шанса не быть обманутым в этом контакте.

Воланд весел? Нет. Это маска и «работа». Когда Бегемот заявил, что только что прошедший «бал имеет свою прелесть и размах», Воланд отрезал: «Никакой прелести в нем нет и размаха тоже, а эти дурацкие медведи, а также и тигры в баре своим ревом едва не довели меня до мигрени». Пушкинский Фауст однажды сказал своему Воланду: «Мне скучно, бес!» А Воланду и самому скучно… Ад достоин насмешки («ад всесмехливый» – говорят церковные песнопения), но в нем не смешно и ему не радостно.

Да, а что же Булгаков думает о Воланде?

Вот первая авторская презентация главного героя романа: «Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец»²⁴⁵.

Тут две чисто булгаковские детальки.

Первая – «выбрит гладко».

В романе гладко выбриты:

Воланд;

Пилат;

Афраний, спецагент Пилата;

некий литератор «с юбилейным голосом»;

профессор, который лечит Ивана;

конферансье Жорж Бенгальский;

артист Куролесов;

некий «сиреневый джентльмен», покупающий лососину.

Бритость в романе – это знак довольства и успешности, то есть тех атрибутов, которые чужды самому Булгакову, а потому упоминание о ней вряд ли можно воспринять как знак авторской симпатии к персонажу. Скорее наоборот. (Мастер тоже брился, но это не подчеркивается, и мы узнаем об этом лишь в 30-й главе: «Он был выбрит впервые, считая с той осенней ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой».)

Разноцветные глаза – также деталь немаловажная именно для Булгакова. Вновь вспомним «Белую гвардию»: «Сифилитик говорил, и губы у него прыгали, как у ребенка.

– Мне двадцать четыре года… Пройдет пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разные зрачки, гнущиеся ноги, потом безумные идиотские речи, а потом – я гнилой, мокрый труп».

«Разные зрачки» может означать разную величину зрачков или разную окраску глаз. Разная величина зрачков – анизокария – может указывать и на сифилис, и на употребление наркотиков…

О том, что Михаил Афанасьевич был врачом, знают все. Но мало кто вспомнит, что узкая его научная специализация определяется как «сифилидолог». У Воланда он точнее описывает, чем именно было различие глаз: «левый зеленый, а правый – черен». Это гетерохромия глаз, т. е. разная окраска радужек. (Проявление синдрома Рейтера. Второе его проявление – хронический гонит, т. е. воспаление коленного сустава.) И его тоже Булгаков приписывает Воланду: «– Приближенные утверждают, что это ревматизм, – говорил Воланд, не спуская глаз с Маргариты, – но я сильно подозреваю, что эта боль в колене оставлена мне на память одной очаровательной ведьмой, с которой я близко познакомился в тысяча пятьсот семьдесят первом году в Брокенских горах, на чертовой кафедре» (гл. 22).