Читать книгу "«Мастер и Маргарита»: За Христа или против? 3-е издание"

Зачем Воланду нужен роман?

Воланд появляется в Москве в ту минуту, когда Берлиоз отчитывает Бездомного.

«Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе… Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново…

Иисус у него получился ну совершенно живой, некогда существовавший Иисус, только, правда, снабженный всеми отрицательными чертами Иисуc.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф» (гл. 1).

«Наезд» Берлиоза на Бездомного – это отражение той полемики в рамках советского атеизма, которая прошла через всю его историю. Спор между «мифологической школой» и «исторической»⁹⁸.

Одни богоборцы удовлетворялись тем, что низводили Христа с Неба на землю и говорили о нем как об обычном человеке. Другим хотелось смести Христа даже с лица земли и вычеркнуть Его вообще из истории. Они видели в Иисусе лишь литературно-мифологический персонаж и отрицали какую бы то ни было его историчность⁹⁹. Не было Христа и его 12 апостолов. Был только Берлиоз и его 12 литераторов¹⁰⁰.

Восходит эта линия к книге Артура Древса «Миф о Христе». Булгаков ее читал¹⁰¹. В 20-е годы об этом громко говорил нарком просвещения Луначарский¹⁰².

«Пролам» легче было просто отмахнуться от всего, что связано миром Евангелия: «Выдумки и вранье!»

Для них писал Демьян Бедный¹⁰³ (в журнале «Безбожник»):

Точное суждение о Новом завете:

Иисуса Христа никогда не было на свете.

Так что некому было умирать и воскресать,

Не о ком было Евангелия писать.

«Образованцы» же готовы были к более сложным схемам: «Каким-то образом некогда исторически существовавший человек, о котором нам известно крайне мало, но о реальности существования которого мы можем заключить на основании свидетельств Тацита и Талмуда, сделался объектом явно мифических рассказов о воплотившемся боге»¹⁰⁴.

Это – линия Ренана (на закате СССР – И. Крывелева). О его книге Достоевский сказал: «Поцелуй Иуды». Мол, был проповедник любви в древней Палестине. Его распяли. Но потом учение этого моралиста было искажено церковниками, и из человека сделали Бога…

Так вот, вполне очевидно было, что линия «мифологистов» и Демьяна Бедного не имеет серьезной перспективы. Столь серьезный историко-культурный феномен, как христианство, не мог зародиться просто из пустоты. И крикливая, но малоаргументированная пропаганда мифологистов рано или поздно породит обратную волну. От тотального неприятия Евангелий к их тотальному же приятию массовым сознанием советских граждан.

Мог ли этого не понимать Воланд? Мой критик пишет: «Воланд оказывается в Москве, где уже и так победил атеизм и где, как известно, в каждом окне можно увидеть по атеисту. Он должен быть полностью доволен. Зачем ему напоминать о Христе, ворошить эту всеми забытую историю? Почему, встретив двух неверующих людей, он начинает им настойчиво внушать: “Имейте в виду, что Иисус существовал”. Чего ему, исчадью ада, неймется?»¹⁰⁵.

Ответ на этот вопрос есть.

Во-первых, прошло еще совсем немного лет от эпохи православной империи – 15–18 лет; «страна-подросток».

Во-вторых основное население страны все еще религиозно. Даже если бы из каждого московского окна выглядывало по атеисту – в ту пору перенаселенности коммуналок за каждым окном жило много больше одного человека.

В-третьих, Воланд как раз знает цену пропаганды в стиле Демьяна Бедного и Берлиоза.

Так что интерес Воланда вполне прост: чтобы новое поколение богоискателей смотрело на те давние события его глазами.

Просто атеисты Воланду недостаточны.

В рукописи 1928 года Берлиоз (тогда он еще звался Владимир Миронович) растолковывает Ивану (тогда еще по фамилии Попов), какую именно стихотворную подпись должен он сочинить к уже готовому рисунку в журнале «Богоборец» – к карикатуре, где Христос заедино с капиталистами.

Слушая его, Иванушка рисует прутиком на песке «безнадежный, скорбный лик Христа»¹⁰⁶. Причем это именно карикатура: на Христа Иван надевает пенсне.

Вот тут атеисты перестают быть одни. Отрицаемый ими мир духов вторгается в их беседу. Появляется Воланд с вопросом: «Если я правильно понял, вы не изволите верить в Бога». «Не изволим, – ответил Иванушка».

Затем следовал разговор о пяти доказательствах бытия Бога (в первой рукописи еще без упоминания о Канте)… И вот взгляд незнакомца падает на рисунок Иванушки: «Ба! Кого я вижу! Ведь это Иисус! И исполнение довольно удачное».

Иван делает попытку стереть рисунок, но Воланд останавливает его, предостерегая: «А если он разгневается на вас? Или вы не верите, что он разгневается?» Рисунок временно остается на песке. (А Воланд рассказывает, как он искушал Иисуса, уговаривая его прыгнуть вниз с крыла храма.)

Во второй главе (она носила название «Евангелие Воланда», затем – «Евангелие от Воланда», «Евангелие от дьявола») Воланд рассказывает свою версию суда над Христом.

А в третьей главе – «Доказательство инженера» – теперь уже Воланд провоцирует Ивана не то что стереть, а наступить на лик Христа и тем самым доказать свое неверие.

Иван поначалу отказывается, но Воланд подзуживает его, обзывая «врун свинячий» и «интеллигент». Последнего оскорбления Иван стерпеть не смог – и растоптал лик Христа. «Христос разлетелся по ветру серой пылью… И был час шестой»¹⁰⁷.

В Евангелии именно тогда тьма распростерлась над тем же Городом («От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого» (Мф. 27:45))…

Так начиналась первая попытка Булгакова написать тот роман, что известен нам под именем «Мастера и Маргариты».

В более поздних черновиках (1929–1931 годы) этот эпизод звучит так:

«– А вы, почтеннейший Иван Николаевич, – сказал снова инженер, – здорово верите в Христа. – Тон его стал суров, акцент уменьшился.

– Началась белая магия, – пробормотал Иванушка.

– Необходимо быть последовательным, – отозвался на это консультант. – Будьте добры, – он говорил вкрадчиво, – наступите ногой на этот портрет. – Он указал острым пальцем на изображение Христа на песке.

– Просто странно, – сказал бледный Берлиоз.

– Да не желаю я! – взбунтовался Иванушка.

– Боитесь, – коротко сказал Воланд.

– И не думаю!

– Боитесь!

Иванушка, теряясь, посмотрел на своего патрона и приятеля. Тот поддержал Иванушку:

– Помилуйте, доктор! Ни в какого Христа он не верит, но ведь это же детски нелепо – доказывать свое неверие таким способом!

– Ну, тогда вот что! – сурово сказал инженер и сдвинул брови. – Позвольте вам заявить, гражданин Бездомный, что вы – врун свинячий! Да, да! Да нечего на меня зенки таращить!

Тон инженера был так внезапно нагл, так странен, что у обоих приятелей на время отвалился язык. Иванушка вытаращил глаза. По теории нужно бы было сейчас же дать в ухо собеседнику, но русский человек не только нагловат, но и трусоват.

– Да, да, да, нечего пялить, – продолжал Воланд, – и трепаться, братишка, нечего было, – закричал он сердито, переходя абсолютно непонятным образом с немецкого на акцент черноморский, – трепло ты, братишка. Тоже богоборец, антибожник. Как же ты мужикам будешь проповедовать?! Мужик любит пропаганду резкую – раз, и в два счета чтобы! Какой ты пропагандист! Интеллигент! У, глаза бы мои не смотрели!

Все что угодно мог вынести Иванушка, за исключением последнего. Ярость заиграла на его лице.

– Я интеллигент?! – Обеими руками он трахнул себя в грудь. – Я – интеллигент, – захрипел он с таким видом, словно Воланд обозвал его, по меньшей мере, сукиным сыном. – Taк смотри же!! – Иванушка метнулся к изображению.

– Стойте!! – громовым голосом воскликнул консультант. – Стойте!

Иванушка застыл на месте.

– После моего евангелия, после того, что я рассказал об Иешуа, вы, Владимир Миронович, неужто вы не остановите юного безумца?! А вы, – и инженер обратился к небу, – вы слышали, что я честно рассказал?! Да! – И острый палец инженера вонзился в небо. – Остановите его! Остановите! Вы – старший!

– Это так глупо все! – в свою очередь закричал Берлиоз. – Что у меня уже в голове мутится! Ни поощрять его, ни останавливать я, конечно, не стану!

И Иванушкин сапог вновь взвился, послышался топот, и Христос разлетелся по ветру серой пылью.

– Вот! – вскричал Иванушка злобно.

– Ах! – кокетливо прикрыв глаза ладонью, воскликнул Воланд, а затем, сделавшись необыкновенно деловитым, успокоенно добавил: – Ну, вот, все в порядке, и дочь ночи Мойра допряла свою нить»¹⁰⁸.

После этого Воланд уже может задать свой главный вопрос: «А дьявола тоже нет?»

Напоминая об этом эпизоде в истории текста романа, В. Лепахин справедливо комментирует: «Иван, не задумываясь о смысле своего действия, хочет стереть “карикатуру” на Христа. Воланд же, остановив его, затем предлагает совершить то же самое, но как сознательный акт осквернения образа Христова, как отречение от Него»¹⁰⁹.

Атеисты Воланду не по нраву: «Он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту» (гл. 1). Воланду недостаточно атеизма. Он хочет видеть вокруг «инженеров с копытами»¹¹⁰. Ему нужно превращение атеистов в колдунов и сатанистов. Это путь Маргариты, которая в конце восклицает: «Великий Воланд!» (гл. 30).

Ближе к финалу мастер совершит поступок, схожий с «инициацией» Иванушки: он тоже уничтожит созданный им самими образ Христа. Под поощрительные реплики Азазелло он сожжет свою рукопись.

На пути к той вечности, в которую Воланд ведет мастера (покой без света), любой образ Христа (даже карикатурный) должен быть попран.

Итак, Воланду нужно не просто отрицание Христа и Его существования. Над пустотой нельзя царствовать. Ему нужен образ Христа, который для самого Воланда был бы не опасен, но на отношении к которому можно было бы проверять своих неофитов.

Была ли известна Булгакову такая параллель, когда в Японии XVII века начались гонения на христиан? «Потомки казненных христиан до семи поколений находились под надзором полиции. Каждый год они должны были приходить в известный буддийский храм и здесь давать письменное отречение от христианства. А чтобы не было каких-либо ложных показаний, подозреваемых заставляли тут же попирать ногами христианскую икону. До сих пор сохранились такие иконы, литые из меди. Они очень стерты ногами попиравших, но особенно стерты, прямо ямами, их края, выступавшие вокруг иконы в виде рамы. Не имея решимости открыто отказаться от попирания своей святыни, христиане становились на края и избегали, таким образом, касаться самой иконы. К стыду европейцев нужно сказать, что эту лукавую меру подсказали японскому правительству протестанты-голландцы»¹¹¹.

Этой версии противоречит финальное сожжение рукописи романа? «Азазелло сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджег рукопись» (гл. 30). Но, во-первых, рукопись уже хранится в «облаках памяти» как мастера, так и Воланда. Во-вторых, Воланд в любую минуту может чудесно воссоздавать сожженные манускрипты. В-третьих, он уже разнесен Маргаритой по редакциям. Мастер больше не нужен в Москве.

Воланд, конечно, дальновиднее творцов «безбожной пятилетки». Он понимает, что очарование Берлиоза и Демьяна Бедного с их тотальным отрицанием долго не проживет. Нужны новые «иконы» Христа.

В начале 80-х я видел начало их изготовления: потомок «Безбожника у станка» – журнал «Наука и религия» стал совмещать критику христианства с похвалами в адрес буддизма и язычества. Становилось все более модным видеть во Христе историческое лицо, мудрого и даже «посвященного» махатму. Понятно, что в западной литературе все эти процессы начались много раньше. Там Берлиозы всегда были в меньшинстве на фоне Безант и Штейнеров. Так что у «знатного иностранца» были свои мастера вдали от несчастной Москвы.

С образом Христа в советской атеистической литературе происходило ровно то же, что и с образом немцев в советском военном кинематографе. В военные годы и первые послевоенные десятилетия немцы – это свирепые дебилы без всяких нюансов. «Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей». А потом появляется симпатяга и умница Шелленберг.

Аналогичные и еще более разительные перемены происходят со временем и с образом белогвардейцев. И тут Булгаков – первый, кто очеловечил врагов советской власти. Но Сталин прикрыл этот его «классовый грех»: мол, Булгаков показал умных врагов, все знают, что мы, большевики, победили их, а значит, мы умнее и сильнее.

Вот так же будет очеловечиваться образ Иисуса в атеистической литературе. Булгаков и его Воланд это предвидели. Берлиоз не мог предвидеть даже своей скорой смерти… И хотя несколько странным образом он не принимал участия в травле мастера и его рукописи (Маргарита разнесла ее по редакциям задолго до смерти Берлиоза, хотя мы и узнаем об этом после описания данного события), его коллеги и без него сочли «пилатчину» и «попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа» недопустимыми.

Тут произошло разминовение минут и интересов: Воланду мастер уже нужен, а Берлиозам – еще нет.

Кто автор романа о Пилате?

Структура булгаковского романа сложна. Это роман в романе. «Пилатовы» главы существуют не автономно, а в рамках большего произведения. Так кто из персонажей «московских» глав является автором глав «ершалаимских»?

Точно ли, что среди персонажей большого, «московского», романа именно и только мастер является автором романа о Пилате?

Да, перо – его. Подбор слов – его. А чей «сценарий»? Замысел? Идея?

Может, кто-то из персонажей большого романа, имеющих влияние на мастера, заинтересован в том, чтобы Иисус выглядел как Иешуа?

Трижды и тремя разными способами вводится Пилатова линия в текст «московского» романа.

Сначала как прямая речь самого Воланда.

Затем как сон Иванушки.

И наконец, как чтение Маргаритой рукописи мастера.

При этом стилистически, сюжетно, идейно текст из всех трех источников оказывается поразительно единым.

Кто может контролировать все три этих источника?

Если роман есть произведение только мастера, то лишаются ответов два вопроса: 1) откуда Воланд мог знать роман московского писателя, с которым он якобы даже и не был знаком в первый день своего пребывания в столице СССР? 2) как роман мастера мог войти в сон Ивана Бездомного?

Иванушка точно не мог контролировать ни рукопись мастера, ни речь Воланда.

Но мир снов, наваждений и теней – это родной мир Воланда. Только Воланд имеет достаточно сил для того, чтобы воспользоваться всеми тремя вратами.

Лидия Яновская тут согласится со мной: «Предрассветный сон Ивана в лечебнице – сон, продолжающий рассказ Воланда и, вероятно, посланный Воландом Ивану в ответ на горячую его, Ивана, мольбу. (“– Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, – попросил Иван, – умоляю (здесь и далее курсив Л. Я. – Примеч. ред.), я хочу знать.

– Ах нет, нет, – болезненно дернувшись, ответил гость, – я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших сделал бы это лучше меня”)»¹¹².

Значит, он и есть подлинный источник этой антиевангельской версии евангельских событий.

Да и тот факт, что эпиграф булгаковского романа относится именно и только к Воланду, показывает, в ком именно Булгаков видит главного персонажа своего повествования.

Роман Булгакова – и в самом деле о «черном богослове». И в семейных дневниках эта рукопись чаще всего называется «роман о дьяволе». И в обращении к «Правительству СССР» от 28 марта 1930 года Булгаков называет свой труд «роман о дьяволе».

О том, что Воланд изначально вдохновляет мастера в его творчестве, о несамостоятельности работы мастера над своим романом говорит многое.

Во-первых, то, что у мастера нет своего личного имени. Позволю высказать предположение, что слово мастер нужно прочитать на иврите. В еврейском языке оно имеет значение «закрытие», причем у пророка Исайи (53:3) это слово означает «предмет для закрытия нами своего лица»¹¹³. У Булгакова «мастер» – это замена имени, отказ от имени. Имя не нужно, когда жизнь человека (персонажа) сводится к некоей одной важнейшей его функции. Человек растворяется в этой функции. И по ходу булгаковского повествования мастер растворяется в написанном им романе и в своей зависимости от Воланда.

Во-вторых, то, что рассказ о Пилате начинается до появления мастера на арене «московского» романа и продолжается уже после того, как мастер сжег свой роман. Кто же начинает и кто завершает? Воланд¹¹⁴. В редакции 1934 года Фиелло (позже он станет Азазелло), останавливая уходящую Маргариту, цитирует роман ее возлюбленного: «И вот когда туча накрыла половину Ершалаима и пальмы тревожно закачали…» Значит, текст хорошо знаком как «знатному иностранцу», так и его свите. Кстати, в этой редакции в больнице именно Воланд, а не мастер рассказывает Иванушке историю Иешуа.

Причем Воланд презентует этот рассказ на правах «очевидца».

«– Это так, – ответил Берлиоз, – но боюсь, что никто не может подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.

– О нет! Это может кто подтвердить! – начиная говорить ломаным языком, чрезвычайно уверенно ответил профессор…

– Дело в том… что я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте…» (гл. 3).

Мастер – «гадает»¹¹⁵, Воланд – видит: «…я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата». То же говорит Мефистофель Фаусту: «Так говорите вы. Но я, который был при этом, скажу другое» (Фауст 2, 153).

Мастер отсылает Ивана за продолжением к Воланду. «—Ах нет, нет, – болезненно дернувшись, ответил гость, – я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших прудов сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До свидания» (гл. 13). Воланду же ни к чему ссылка на мастера.

Воланд отрекается от авторства. Он – просто «консультант» (23 раза в тексте романа Воланд именуется так, тогда как мессиром – 65 раз). Кого же он консультирует?

Да и сам Воланд намекает на то, что одна вполне конкретная рукопись интересует его и что именно этот интерес и завлек его в Москву: «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я – единственный в мире специалист» (гл. 1).

Объяснение весьма интересное. Герберт Аврилакский (Герберт Орильякский, Gerbert d’Aurillac) – это римский папа Сильвестр II (999–1003). Еще не будучи папой, он изучал у арабских ученых математику. Он был первым ученым, который познакомил европейцев с арабскими цифрами. Его подозревали в занятиях магией, но вряд ли эти обвинения были основательны – иначе он не был бы избран на папский престол. Тем не менее фигура Сильвестра стала одним из прототипов легенды о докторе Фаусте. Легенда гласила, что Герберт уговорил дочь мавританского учителя, у которого он учился, похитить магическую книгу ее отца. С помощью этой книги он вызвал дьявола, а уж дьявол сделал его папой и всегда сопровождал его в образе черного лохматого пса¹¹⁶. Герберту также приписывали владение искусством изготовления терафима – говорящей мертвой головы (ср. беседу Воланда с головой Берлиоза).

В подвалах дома Пашкова Воланд замечен не был. С текстами Герберта вроде бы мы его тоже не видим. Неужели соврал? Нет. Лишаем слова Воланда чрезмерной конкретики и получаем: Воланда интересует некая рукопись, написанная неким Фаустом и хранящаяся в некоем московском подвале. А в таком виде это ложь? Нет!

Воланд и в самом деле прибыл в Москву для знакомства с рукописью одного из Фаустов. Но называя имя первого литературного Фауста¹¹⁷, он имеет в виду последнего – мастера. Вот с его рукописью он и в самом деле познакомился. И о ее существовании он знал все же с самого начала…

Эта история очередного Фауста необычна тремя чертами.

1. В жизни мастера нет минуты решения, выбора. Оттого нет и договора. Мастер неспособен к поступкам. Он медиумично плывет по течению и оправдывает себя формулой Иуд всех веков: иного, мол, и не остается. «– Ну, и ладно, ладно, – отозвался мастер и, засмеявшись, добавил: – Конечно, когда люди совершенно ограблены, как мы с тобой, они ищут спасения у потусторонней силы! Ну, что ж, согласен искать там» (гл. 30).

Воланд просто подобрал то, что плохо лежало. Мастер не продал сатане душу. Он ее просто растерял (поступок, то есть сознательную отдачу себя сатане в булгаковском романе совершает лишь Маргарита).

2. Классический образ Фауста – это сочетание мужественности и креативности. Но Булгаков расщепляет эти дары на двух персонажей, причем первый из них – мужественность – доверяет женщине. Маргарите.

3. Фауст-мастер получает как никогда малую и призрачную награду. Более того, это пожалуй, радикальный отход от фаустовской традиции: награда для Фауста обещается не в этом мире, а в загробном («он заслужил покой»). Обычно в фаустиане наоборот: за дары, которые сатана вручает Фаусту тут, Божья кара и расплата (однако, заранее принимаемая Фаустом) будут в грядущем веке.

Обратимся к истории романа. С первого же варианта романа (в 1928 году он назывался «Копыто инженера») в нем действуют Воланд, Иван Бездомный и Берлиоз. Имена этих персонажей менялись, но их места в романе оставались неизменными: Воланд рассказывает воинствующим атеистам «подлинную» историю об Иешуа и Понтии Пилате.

«Чрезвычайно важная особенность первой редакции – отсутствие резкой композиционной отделенности новозаветного материала от современного, которую мы видим в последней редакции: там Воланд произносит только начальные и конечные фразы, а вся история Иешуа и Пилата выделена в особую главу, построенную в форме внеличного повествования. Здесь Воланд все время сохраняет позицию рассказчика и очевидца событий»¹¹⁸.

Сохранилась авторская «Разметка глав», датированная 6 октября 1933 года. В 10-й главе: «Иванушка в лечебнице приходит в себя и просит Евангелие вечером. Ночью у него Воланд». 11-я глава: «Евангелие от Воланда»¹¹⁹.

В 1932 году Булгаков полагает, что его роман может называться «Черный богослов»¹²⁰. В третьей редакции (1934) Воланд отпускает Пилата на свободу одним словом, выкрикивая его «на неизвестном Маргарите языке». Логично: кто создал образ Пилата, тот над ним властен, тот его и отпускает. В варианте, когда ершалаимский роман всецело пишет Воланд, он и распоряжается судьбой Пилата. В варианте, когда непосредственным автором романа оказывается мастер, к мастеру переходит и суд над Пилатом.

Так что ни история романа Булгакова, ни его окончательный текст не позволяют совсем уж отнимать авторство у «Черного богослова».

Кстати, рядом с вариантом «Черный богослов» был и вариант названия романа – «Вот и я». Именно с этими словами в опере Гуно Мефистофель является Фаусту: «Me voila!»