Текст книги "Шенгенская история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shengenskaya-istoriya-128646.jpg)
Автор книги: Андрей Курков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 35. Пиенагалис. Возле Аникщяя
– Ну нет ничего глупее, чем сидеть и ждать смерти! – Рената тяжело вздохнула, вернувшись на свою половину от деда Йонаса.
Вот уже почти неделя прошла со дня смерти пса Барсаса. Старый Йонас за эту неделю постарел, как за целый год. Его движения стали вялыми и неуверенными. Плечи из прямых и могучих превратились в покатые, появилась сутулость, он начал при ходьбе наклоняться вперед, словно нес на спине тяжелый мешок с мукой.
– Ты же сам говорил, что Йонасы не умирают! – с отчаянием заявила ему прямо в глаза внучка, зашедшая проверить, завтракал он или нет.
А он опять не завтракал и только под контролем Ренаты съел вареное яйцо и зажевал его остатками рождественского черного хлеба.
Витас, умывшись и напившись кофе, уселся за ноутбук и что-то там разыскивал в сетях, то и дело бормоча, что интернет тут на хуторе не просто слабый, а обрывчатый и «мерцающий», как недоступная невооруженному взгляду звезда. Про звезду он, правда, сказал, когда заметил остановившуюся за его спиной Ренату. И она приняла эту звезду на свой адрес. А потом приставила к звезде слово «мерцающая» и задумалась.
Конечно, было бы хорошо, если б Витас хоть словом поучаствовал в ее борьбе с депрессией деда. Но Витас сказал, что он работает и что дед понимает только язык рюмки, а на этом языке Витас может с ним говорить только по вечерам.
«Это неправда! – подумала в ответ на слова Витаса Рената. – Дед никогда не пил много! Он даже бабушкину наливку растянул на несколько месяцев! Язык рюмки! Надо же такое сказать! Надо искать другой язык, который ему поднимет настроение и расправит его плечи!»
Но никакие спасительные мысли в голову к Ренате не приходили. И она сердилась на себя, ощущая свою беспомощность и одновременно безысходность. Хотелось убежать, но просто убежать от проблем это все равно, что признать свою слабость. Вот если бы уйти потому, что надо! Если б была работа и она уезжала на нее каждое утро, а вечером возвращалась и сталкивалась с упадническим настроением деда, то могла бы и прикрикнуть на него! Мол, целый день работала, устала, вернулась, а дома – похоронная обстановка, хоть сама ложись и умирай! Вот тогда бы он почувствовал себя виноватым и перестал валять дурака!
Она снова подошла к Витасу, положила руки ему на плечи. Почувствовала через свитер тепло его тела.
– Извини, отвлекаю от работы, – произнесла она двусмысленно, словно и не очень-то верила, что он работает.
– Ничего, – он обернулся, поднял на нее взгляд.
– И много ты заработаешь на компьютере? – вдруг спросила она, заметив на мониторе ноутбука открытый сайт онлайн-аукциона.
– Если повезет, то много! – уверенно ответил он.
– Что-то продаешь?
Он кивнул.
– Ну продавай, – Рената вздохнула, сняла ладони с его плеч, отошла. – Когда закончишь, можешь к нему зайти? Отвлечь?
– Ага, – пообещал Витас. – Только ты съезди и купи что-нибудь, а то мы с твоим дедом его запасы уже выпили!
Больше не отвлекаясь от компьютера, он вытащил из кармана брюк двадцать литов и протянул, не глядя, Ренате.
Недавно выпавший новый снег снова стал старым. Видимо, тепло от проглядывавшего иногда сквозь облака солнца подрастопило его и заставило добавиться в виде нового слоя к старой снежной корке.
Для того, чтобы купить бутылку «Три девятки», ехать в Аникщяй или даже в более ближний городок Трошкунай было необязательно. Дорога в магазинчик, куда уже давно протоптал тропинку по лесу спившийся Борис с соседних хуторов, не заняла бы больше получаса – сорока минут.
Рената остановилась перед своим красным «фиатом». Достала из кармана куртки ключи от машины, подержала в руках и сунула обратно.
«Нет, – подумала. – Зачем спешить?»
И зашагала к лесу, слушая доносившийся с земли хруст снежной корки. Она ходила иногда этой тропинкой до Андрионишкиса. И даже ходила, когда тропинка шла прямо от ближнего к ним края леса. Тогда это была их личная тропинка, по которой любила гулять до кладбища бабушка Северюте. Она даже в Андрионишкис не заходила, а только на кладбище, где лежала вся их родня, все предки кроме прапрадеда, погибшего на Первой мировой где-то далеко в Бельгии или Голландии. О нем иногда вспоминала Северюте, когда Рената еще под стол могла зайти, не пригнув голову. Бабушка говорила, что Рената на своего прапрадеда похожа, но не говорила чем. Наверное, лицом. Чем еще Рената могла походить на далекого предка, сгинувшего молодым?
«Надо найти его фотографию, ведь была! Найти и посмотреть сейчас – похожи ли они с прапрадедом сегодня?» – подумала Рената.
Она уже шла по лесу. Лесной запах, приправленный морозцем, щекотал ноздри. Той старой тропинки, наверное, давно уже нет. А если и остались от нее каким-то чудом следы, то спрятаны они сейчас под снегом.
Попыталась она вспомнить, когда в последний раз Бориса с соседних хуторов видела. Лицо его, опухшее, с синеватыми мешками под глазами, вспомнила. Вспомнила, как заходил он раньше к деду то денег одолжить, то о политике поговорить. Но даже если заходил поговорить, то в конце разговора все равно просил деньги. А потом дед его выгнал. Даже на порог не пустил. Что его так рассердило, она не помнила. То ли дед решил, что Борис что-то у них со двора украл, то ли что-то другое сделал. Но с тех пор Бориса она не видела. А сколько лет прошло? Может, три или четыре.
Ноги знали эту невидимую дорогу с детства. В левой ладони что-то кольнуло и Рената улыбнулась – это ее ладонь вспомнила, как держала она руку бабушки, а бабушка вела ее, маленькую Ренату, в Андрионишкис. Сначала на кладбище, где бабушка все могилы родственников в порядок приводила и наново украшала, а потом дальше, в центр городка, где целая улица хлопала дверьми маленьких магазинчиков и лавочек. И уже там Северюте, крепкая и бойкая, несмотря на возраст, заполняла освобожденные от цветочной рассады сумки печеньем и всякими вкусностями, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками.
Тепло стало Ренате от воспоминаний. Она и про дорогу забыла, и про лес, что вокруг нее стоял. И только два старых дуба, росших, как братья, – рядом, привлекли к себе ее взгляд и мысли. Ведь именно тут, перед дубами, их тропинка вливалась в тропинку пьяницы Бориса.
Остановилась Рената, осмотрела снег, покрывавший землю. Ни одного человеческого следа, ни малейшего намека на тропинку.
Она смотрела на снег, на его корочку, белую, посыпанную негусто последними, опавшими уже зимой сухими дубовыми листьями и сосновыми иголками, занесенными ветром под дубы. Ей казалось, что проглядывает старая тропинка из-под снега, из-под листьев и иголок. Но проглядывала она из ее памяти. И повернула Рената налево, туда, куда раньше эта тропинка вела. Зашагала дальше по уже невидимой дорожке, оставляя за собой неглубокие следы сапожек и не думая, что именно сейчас оживляет она эту тропинку, эту ниточку, «протянутую» между их домом и селом на десяток коротких улочек и с одной, но очень красивой церковью Петра и Павла.
«Интересно, сколько в селе должно быть улиц, чтобы его называли не городком, а именно селом?» – подумала и снова улыбнулась.
Нет, Андрионишкис ей нравился, особенно весной и летом, когда некоторые местные жители, а происходило это всегда после десятого числа любого теплого месяца, после получения пособий и пенсий, покупали краску и обновляли цвет деревянной кожи своих уютных домиков. И тогда прямо на ее глазах голубое становилось синим, салатовое – зеленым, розовое – красным. И городок оживал, и казался иногда даже ярче и веселее Аникщяя, где жители не так заботились о яркости стен своих домов, да и где кирпичных домов давно стало намного больше, чем деревянных.
Впереди слева показались стройные стволы сосен, под которыми разлеглось кладбище Андрионишкиса. Сейчас оно казалось частью леса. И кресты на могилах были похожи на молодые деревья.
Снова вспомнилась Северюте и это же кладбище, похожее на человеческий муравейник. Только не весенний, разбуженный солнцем, а осенне-зимний, прохладный и малоподвижный, неспешный. Таким это кладбище всегда становилось второго ноября, в День памяти всех умерших. И тогда у каждой могилы возилось по несколько человек, обычно – только женщины. И в тот день людей на кладбище бывало точно больше, чем жителей во всем Андрионишкисе. Потому, что и из соседних деревень и хуторов хоронили тут своих умерших, а значит ко всем умершим родственники приходили, как в больницу, если у больного день рождения. Приходили, убирали и украшали могилки, словно в конкурсе на самую красивую могилку участие принимали. А потом зажигали под крестом или памятником свечи. Любопытное осеннее небо склонялось над кладбищем, опускало вечер, чтобы свечи красивее в сумерках и в приближающейся темноте горели. И тогда замирали на месте родственники умерших, смотрели на сотни огоньков свечей, смотрели завороженно, словно не верили, что это они сами такую красоту создали, такую яркую и сказочную красоту, которой наверняка и сам Бог сверху в этот момент любовался. Любовался и медлил отправлять на Литву снег, пока не приукрасятся кладбища по всему Литовскому краю, пока не догорят на них свечи Велинеса, пока не останутся литовцы довольны чистотой и красотой своих родных могил. И тогда уже, словно чтобы сохранить эту красоту и порядок, накрывал Бог землю снегом, как белым полотном, так, как накрывают уезжающие из дому надолго хозяева мебель белыми простынями, чтобы вернувшись, снять их и обнаружить под ними столы и кресла чистыми и свободными от пыли и мертвых мух.
Кладбище, укрытое белоснежным полотном, опять осталось позади, а память все еще рисовала картинки Велинеса – Дня памяти всех умерших. Память словно специально хотела заставить Ренату почувствовать себя виноватой, ведь на прошлый Велинес она на кладбище не ходила, она вообще об этом не думала. И дед ни слова не сказал и тоже не пошел. Конечно, в Литве это женское дело – за могилками ухаживать. Но у Ренаты еще не было на этом кладбище очень близких и дорогих покойников. Если не считать Северюте. Вот если б там лежали ее родители, она бы обязательно ходила туда и второго ноября и в другие дни. Но что она знает о своих родителях? Только то, что говорит иногда дед Йонас. А говорит он всегда о них неохотно, уклончиво и со слабо скрытой обидой. Странно, ведь мама Юрате – его дочь! Ну ладно – отец ему просто зять, но мама? Хотя бы о ней мог бы Ренате больше рассказать, какой она была, перед тем, как уехала? Какой была в детстве?
Остановилась у продуктового магазинчика, зашла.
Парень лет двадцати отвлекся от своего мобильника – видимо, играл в компьютерную игру, так как сразу прозвучали игрушечные электронные выстрелы.
– «Три девятки», – попросила Рената, протягивая деньги.
Получив бутылку и сдачу, она уже поворачивалась к двери, чтобы выйти, но вдруг помедлила и возвратила свой взгляд на парня.
– Извините, а когда к вам в последний раз заходил Борис? – спросила.
– Кто? – не понял парень. – Какой Борис?
– Ну такой, с длинными волосами, опухший, с хуторов за лесом. Он сюда за водкой ходил.
Парень отрицательно мотнул головой.
– Такой не ходит, – сказал он. – Я уже второй год тут работаю. Всех алко-интеллектуалов знаю!
Она кивнула и вышла.
Возле кладбищенской калитки остановилась на мгновение.
«Может зайти? На могилу Северюте глянуть?» – подумала.
Но ноги пошли дальше, увели ее от калитки и забора соснового города мертвых.
Сумерки в лесу опускались быстрее, чем в поле или городке. Небо потемнело, а в лесу еще темнее стало. И Рената ускорила шаг, заспешила, стараясь ни о чем не думать, чтобы никакие мысли – ни добрые, ни грустные – не могли отвлекать ее от дороги, от дороги домой.
Глава 36. Сейнт Джорджез Хиллз. Графство Суррей
Солнце несколько раз сменялось дождем, а дождь снова и снова уступал небо солнцу. Стаи рваных туч чередовались со стаями пушистых безвредных облаков. И самым удивительным Клаудиюсу казалось то, что день за днем эти стаи летели в одном и том же направлении, пересекая их с Ингридой небо. Летели в сторону Лондона, а потом наверняка дальше, за Ламанш. Может быть, даже в Литву. Хотя европейский прогноз погоды, за которым по утрам следил Клаудиюс по телевизору, неизменно сообщал, что «Прибалтийские страны» надежно скованы морозом и плотно покрыты зимним снегом. Один раз, но уже не по ББС, а по Евроньюз, он увидел в сводке погоды заснеженный Вильнюс. Показали утреннюю Ратушную площадь, немногочисленных тепло одетых прохожих, медленно едущие мимо гостиницы «Астория» машины, некоторые с основательными «шапками» снега на крышах. Показалось, что Литва где-то совершенно рядом. Стоит только выехать из ворот усадьбы и свернуть направо. Где-то там!
Клаудиюс задумался: откуда возник этот мысленный поворот «направо»?! Впрочем, вполне логично, ведь именно туда летели тучи и облака, туда, на Лондон и дальше.
Около одиннадцати позвонил Ахмед. Попросил Клаудиюса никуда не уходить.
Час спустя к воротам подъехал мебельный фургон, а за ним следом «Морис Майнор Тревел» самого пакистанца.
– Господин Кравец заказал новую мебель для зала, – сообщил он Клаудиюсу, открывая для фургона ворота. – Нужна будет ваша помощь!
– И Ингриды? – спросил Клаудиюс.
Ахмед отрицательно мотнул головой.
Фургон проехал на территорию и остановился у парадного входа в особняк.
Водитель и грузчик – оба чернокожие и крепко сбитые – распахнули задние дверцы кузова-контейнера и забрались внутрь. Ахмед жестом подозвал Клаудиюса.
Они вдвоем приняли с борта что-то неожиданно тяжелое, замотанное в многослойный защитный пластик.
– Осторожнее! – предупредил Ахмед.
Водитель и грузчик спрыгнули. Вчетвером они занесли неясный мебельный предмет на второй этаж в зал и вернулись к машине.
Клаудиюс, поначалу подсчитывавший, сколько раз они с мебелью поднимались наверх, вдруг сбился. Заболела спина, заныли запястья рук.
Спустившись в очередной раз к машине, он, к радости своей, увидел в глубине контейнера последний запакованный в мягкую пленку предмет, похожий на настенное зеркало.
«Зеркало» оказалось картиной, которую Ахмед попросил повесить вместо старинного портрета судьи.
Пакистанец после получаса физической работы выглядел удрученным и уставшим. Тяжело дышал.
Внизу перед домом хлопнули, закрываясь, металлические дверцы фургона. Машина уехала.
– Старые кресла надо отнести в гараж, а на их место эти новые, – Ахмед показал пальцем на привезенную мебель. – Распакуете, расставите… А стулья в ту же пленку завернете, чтобы не повредились. Сами справитесь?
Клаудиюс кивнул. С новым интересом посмотрел на запакованную мебель.
– Кресла? – с сомнением переспросил он.
– Да, кресла, – уже спокойно ответил отдышавшийся Ахмед. – До свидания!
Оставшись один, Клаудиюс двумя руками попробовал сдвинуть ближайшее к нему кресло. С трудом, но ему это удалось.
Сходил в домик за ножом.
– Ида, как ты насчет царского ужина при свечах?! – спросил Ингриду. – На новых креслах и с новым портретом на стене?
– А чей портрет? – удивилась она.
– Не знаю, еще не распаковывал! Да и без твоей помощи я его не повешу – большой. Надо еще старый со стены снять…
– Хорошо, – Ингрида улыбнулась. – Поужинаем! Индийскую кухню или китайскую?
– А может, английскую? – предположил Клаудиюс.
– Английская – это индийская, – твердо заявила она. – Или ты хочешь «фиш энд чипс»?
– Нет! Пускай будет индийская!
Первое же освобожденное от упаковки кресло поразило Клаудиюса своей формой. Что-то в нем было космическое. Высоченная спинка с боковинами, развернутыми вперед таким образом, что сидящего человека можно было бы увидеть в кресле, только если стать к нему лицом. Благородная бордовая обивка придавала креслу некую особую функциональность, словно это кресло являлось частью профессионального костюма или ритуала. Взгляд Клаудиюса сам поднялся на старинный портрет судьи в парике, который сегодня также предстояло заменить, как и эти удобные, мягкие и негромоздкие кресла вокруг стола.
Шелест снимаемой пленки настраивал на физическую работу. И усталость у Клаудиюса прошла. Он аккуратно снимал мягкую пупырчатую пленку с кресел и тут же заматывал в нее старую мебель, склеивая края прочным коричневым скотчем. Вес новых кресел по-прежнему заставлял его напрягать все мышцы, когда он выставлял их одно за другим вдоль стола. Но больше, чем вес, его удивляло, как из-за этой мебельной замены меняется сама атмосфера зала, как из-за высоких спинок кресел стол словно теряет в размерах.
За большими окнами тем временем заморосил дождь, и Клаудиюс включил люстры. Старые кресла он отнес по одному на первый этаж к «кухонному» выходу из дома. Вернулся со стремянкой, поставил ее у правой стены под портретом судьи в парике. Вот сейчас он все подготовит и позовет Ингриду подстраховать. Все-таки портреты большие, рамки массивные. Не дай Бог уронить!
Новую привезенную картину распаковывали уже вдвоем. Сняли несколько слоев гофрированной пленки, но до самого полотна так и не добрались. Решили сначала освободить место на стене для новой картины. «Судья в парике» оказался совсем не тяжелым. Вынесли вдвоем портрет в коридор. И снова за очередную картину. Еще три слоя пленки им пришлось аккуратно снять прежде, чем произведение искусства открылось их взглядам. В рамке под старину на холсте был изображен сидящий в кожаном кресле мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме с синим галстуком на красной сорочке. Локтями он упирался в высокие подлокотники. Между указательным и средним пальцами правой руки – сигара. На лице едва заметная улыбка, словно художник пытался воссоздать загадочность выражения лица Джоконды.
– Кто это? – спросила Ингрида, присматриваясь к портрету.
– Господин Кравец? – предположил Клаудиюс.
– Точно! Он! – закивала молодая женщина. – Только тут он красивее! Помнишь, какая у него тяжелая нижняя губа, когда он разговаривает?!
– Ага, – подтвердил Клаудиюс, припоминая его лицо в окошке скайпа.
Картина оказалась точно такого же размера, как и прежняя, висевшая на этом месте. И рамка соответствовала стилю рамок других картин-портретов, висевших в зале.
Подровняв портрет господина Кравеца, Клаудиюс спустился со стремянки, отнес ее к двери и обернулся на только что повешенный портрет оттуда, с расстояния десяти – пятнадцати шагов.
– Судья тут смотрелся лучше, – констатировал Клаудиюс.
Достал мобильник, глянул на монитор.
– Уже можно ехать за ужином! – сказал Ингриде. – А я тут все сервирую! Достану «королевский фарфор»…
Ингрида окинула взглядом изменившийся зал.
– Давай лучше в нашем домике, – произнесла. – Тут теперь какая-то странная аура…
– А может, все-таки?! – не унимался Клаудиюс. – При трех подсвечниках, как в прошлый раз! Ничего ведь кроме стола и нас видно не будет!..
Ингрида не ответила.
– Ну ты подумай! Я здесь подожду. Если решишь, что в нашем доме лучше, то пойдем туда!..
Скрипнула за Ингридой левая половинка двойной двери. Клаудиюс уселся в кресло. Расслабился. Зевнул. Незаметно для себя он задремал, но в последний момент, когда уже почти провалился в невесомость сна, сжал кулаки, открыл глаза, удержался на плаву относительной бодрости. Поднялся на ноги, мысленно спихивая вину за сонное состояние на соблазнительную мягкость кресла.
Обошел кресло сзади, выдвинул его дальше от стола и развернул к портрету господина Кравеца. И снова ощутил, как напряглись мышцы рук. Ощупал руками спинку кресла, завернутые вперед боковины. Опустился на колени и увидел спрятанный в тканевой складке фирменный ярлычок. Выудил его за кончик, наклонился. «Armed Arm-chairs. Bullet-pruff furniture. Made in Colchester, UK». От удивления он покачал головой. Ничего себе! Пуленепробиваемое кресло! Оно что, из брони? Поэтому такое тяжелое?
Он прощупал пальцами заднюю часть спинки, боковинки. Все казалось комфортным и мягким. Никаких признаков толстого листа железа. Только вес мог подсказать, что без брони при производстве этой мягкой мебели не обошлось! «Хорошо хоть, что не „Made in China“»! – подумал он.
Хмыкнув, уселся в кресло лицом к недавно повешенному на стену портрету. И снова почувствовал, как начали его тянуть вниз силы притяжения сна. Не дал себе зевнуть. Открыл глаза пошире. Уставился что было сил на господина Кравеца. И вдруг показалось, что дрогнула в его пальцах сигара. И взгляд его ожил. Ожил и засветился страхом. Взгляд его остановился над головой Клаудиюса. Нет, он смотрел за его спину! Клаудиюс обернулся и уперся взглядом в спинку кресла, возвышающуюся еще на сантиметров тридцать над его головой. Справа и слева закрывали его мягкие, вогнутые вперед боковины кресла. Они, должно быть, тоже пуленепробиваемые…
И тут что-то тихонько скрипнуло и прошелестело. Клаудиюсу привиделось, будто господин Кравец от ужаса вжался спиной в свое коричневое кожаное кресло. А взгляд его, прикипевший к чему-то, находящемуся за спиной Клаудиюса, оставался неподвижным.
И шорох вновь почудился Клаудиюсу. Шорох за спиной его кресла.
Сам Клаудиюс тоже вжался в спинку, оторвал ступни от паркетного пола, замер, обледенел.
Слева словно вышагнула из-за бордовой боковины Ингрида.
Перепуганный удар сердца бросил кровь Клаудиюсу в голову.
– Ты с ума сошла! – выдохнул он. – Так пугать!
– Я тебя не пугала! – спокойно произнесла она. – Пойдем в дом, пока все горячее! Мне тут больше не нравится.
Он поднялся с кресла.
– Мне тоже! – сказал.
– Знаешь, – продолжил он, когда они уже шагали по мокрой от недавно пролившегося дождя аллее к своему домику из красного кирпича. – Эти кресла – пуленепробиваемые! И все сделаны в Англии!
– Ты знаешь, что это значит? – спросила Ингрида.
Клаудиюс пожал плечами.
– Он собирается сюда приехать, – продолжила она свою мысль. – Приехать или переехать…
– Зачем? И без него здесь неплохо, – прошептал уже полностью отошедший от испуга Клаудиюс.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?