Читать книгу "Письмена нового века"

Время великих, но пустых знаков.
Роман Сенчин и другие

…………

…………

…………

А. С. Пушкин. Евгений Онегин, глава IX

После известного исторического провала, разрыва наступила пустыня, как после гигантского взрыва образовалась мертвенная воронка. Всех, можно сказать, поработила апокалипсическая ядерная зима – «День без числа», именно так называется одна из книг Романа Сенчина.

Живое переживание тотального тектонического пролома стало практически общим местом в литературе: «Эта жизнь проживается между волком и вошью, между бездной и небом, между правдой и истиной, между «надо» и «не могу», между будущим и апокалипсисом, между верой и Фрейдом, между прозой и жизнью, между болью и похотью, между городом и канализацией, между возрастом и страхом, между безнадегой и молитвою о судьбе, между совестью и правдой, между ХIХ веком и пустотой…»4343
  Сергей Чередниченко, «Потусторонники», «Континент», №125


[Закрыть]. Даже личная интимная драма проецируется во внешние сферы и становится аллегорией глобального неустройства, мировой хвори, геополитического разлома, как у Василины Орловой.

У того же Сенчина есть рассказ-миниатюра «В новых реалиях». Он написан еще в 1993 году. Главному герою Егорову с бухты-барахты позвонил его давний институтский приятель Макс Бурцев, пригласил в гости на небольшое торжество. Бурцев вольготно обустроился в «новых реалиях», у Егорова «завод прикрыли. Денег нет. Хреновенько, одним словом». Во время дружеской попойки Бурцев показал видеозапись демонстрации 89-го года: «Егоров увидел себя, в руках плакат „Прошу слова! Гражданин“, а рядом свою жену с картонкой на груди – „Долой 6-ю статью!“. Они шли по центральной улице, среди десятков других людей с плакатами и трехцветными флагами». В какой-то момент Егоров попал в кадр крупным планом: его «глаза были большие, светящиеся; он что-то выкрикивал». Убеждения, горящее сердце, деятельный романтизм – все это пылало в человеке, сейчас же ему все фиолетово. Плакат в руках способен легко превратиться в рекламный слоган – средство пропитания человека-бутерброда, а на картонке вместо революционного лозунга может проступить надпись «Опарыш». Единственное, чего в настоящий момент хочет Егоров, так это сохранить достоинство хотя бы перед своими детьми: «Чтоб меня человеком считали!» В такой ситуации лучше уйти, вовремя уйти, и он повесился. Подобная судьба страшит своей типичностью, программа самоистребления была включена повсеместно нагнетанием ощущения всеподавляющей пустоты.

«Пустота. Холод. Химеры» – эту триаду вывела в своей повести с говорящим названием «Химеры» Мария Кошкина4444
  «Континент», №125


[Закрыть]. Таким воспринимает мир человек, осваивающий «новые реалии», пытающийся обустроиться в них. Он поставлен перед выбором между идеологией беспечного прожигателя жизни и попыткой осознания ценностей, установления целей и задач, которые, однако, достаточно эфемерны, потому как «пустота впереди, пустота под ногами» (Александр Иличевский, «Матисс»).

На наших глазах сложилось практически поколение эмигрантов новой волны, схожей с той, что была в постреволюционной России. Но на этот раз эмигрантов внутренних. Новую страну они не приняли, остались жить в той прежней, во многом виртуальной, закрепленной в их воспоминаниях. Создается особый мир, чем-то похожий на тот, о котором свидетельствовал главный герой романа Гайто Газданова «Вечер у Клэр»: «Я привыкал жить в прошедшей действительности, восстановленной моим воображением».

Страна, в которой родились эти люди, канула в Лету, перед ними разверзлась пропасть неизвестности, которую предстоит обживать. Прежний уклад порушен, неотвратимо врываются, все круша на своем пути, «новые реалии», к которым надо еще адаптироваться, попытаться их принять. Так разрастается пустыня на месте бывшего леспромхоза в повести Ирины Мамаевой «Земля Гай».

Человек, целые поколения насильственно поставлены наедине с пустотой, они и сами могут превратиться в нее, ведь воли что-то изменить практически не осталось. «Да здравствует пустота! Да здравствует вакуум! Да здравствуем мы!» – воскликнул один из героев повести Сергея Чередниченко «Потусторонники». В его же торжественной тираде есть и такие слова: «мы живем… в среде великих знаков, великих, но пустых…» Да и, собственно, мы не более как «оболочки без содержания и смысла». С одной стороны, все ощущают важность и величие происходящих перемен, с другой – эти коренные трансформации не несут какого-либо позитивного аспекта, это провал, в котором все пропадает, его значимость в том, что он несет урок для будущего.

Следуя базаровской методике, чтобы подготовить появление чего-то принципиально нового, прежде нужно основательно расчистить плацдарм от мусора. Будем считать, что таким образом мы проходили время эрозии, этап испытаний и искушений, внутренней и внешней брани. Что впереди?

Будем надеяться – период освоения пустыни, ее мелиорации, своеобразной поднятой целины.

2009 г.

«Новый реализм»: попытка апологии

Писатель – личность, по определению стремящаяся к некоторому, пусть ощущению, пусть иллюзии, пусть видимости, но свободы. Любые внешние обязательства, как правило, его тяготят. Проще быть отшельником, человеком не от мира сего, заниматься бесконечной саморефлексией и творить. Так, по крайней мере, спрос меньше. Отсюда и такие понятия, как литературное направление, течение, группа, для писателя терпимы, пока не прилагаются к нему самому. В этом видится прямое покушение на его творческую индивидуальность. Если огрубить, то хочется в определенной ситуации побыть, что называется, без рода и племени, творческой единицей без определенного литературного места жительства. Кода ты сам по себе, ты неповторим, оригинален, глубокомысленен, мистически непознаваем.

Так получилось и с понятием «новый реализм», не так давно введенным в литературный обиход. Сколько его склоняли, сколько куражились. Кто-то говорил: «опять двадцать пять»4545
  Дарья Маркова, «Новый-преновый реализм, или Опять двадцать пять», «Знамя», №6, 2006


[Закрыть], кто-то называл его «литературным симулякром»4646
  Жанна Голенко, «Литературный симулякр», «Вопросы литературы», №4, 2007


[Закрыть]. Весь ряд высказываний по этому поводу едва ли стоит приводить, к тому же екатеринбургский критик Сергей Беляков попытался представить историю треволнений вокруг этого, якобы искусственно раздутого эпифеномена «новый реализм»4747
  Сергей Беляков, «Новые Белинские и Гоголи на час», «Вопросы литературы», №4, 2007


[Закрыть]. Рассуждают достаточно здраво, камня на камне не оставляя от аргументации апологетов. Проблему для теоретиков этого направления составляет еще и то, что сами авторы, записываемые под «новых реалистов», истово открещиваются от этого.

На мой же взгляд, появление этого понятия чуть ли единственное позитивное проявление критической мысли за последние годы. Может, это и звучит чрезвычайно пафосно, но, кроме толчеи воды в ступе да перетягивания каната на предмет, жива или мертва литкритика, погибла или возродилась из пепла сама литература, она мало что смогла предложить. Заявив об этом направлении, критика, по сути, начала возвращаться к реализации основной своей функции, продираясь сквозь лес рекламно-пиаровских задач.

Начало заката?

Не так давно мне попалась на глаза небольшая статья Романа Сенчина «Не стать насекомым». Удивительным образом она отразила и мое видение ситуации, предупредила о возможной опасности литературного застоя в положении внешнего благополучия:

«Еще два-три года назад я был уверен: вот пришло в литературу новое поколение – поколение двадцатилетних, – и сейчас начнется. Эти ребята писали мощно, ярко, откровенно, в хорошем смысле нелитературно; казалось, их вещи способны вернуть слову вес и ценность, подарят нам новых героев, героев активных, живых, стремящихся изменить мир. Повеяло новыми шестидесятниками…».

«Но перелома всё не наступает. И, кажется, благоприятный момент упущен. После череды громких дебютов двадцатилетние или замолчали, или, что хуже, стали писать традиционно».

Это явление Сенчин обозначил как «привыкание к жизни». То, что мы еще недавно обозначали эпитетом «новый», уже плотно вошло в привычку, еще немного, и станет дряхлым, ветхим, каким-то заскорузлым недоразумением.

«Люди, из поколения в поколение, проходят период бунта, а затем становятся теми, против кого направлен бунт следующих», – пишет Роман.

Действительно, сформировалось и оформилось молодое-новое поколение литераторов, чему во многом способствовал Форум молодых писателей, уже традиционно проводимый каждую осень в подмосковных Липках. Многие ярко, громко, смело заявили о себе. Само понятие «новое литературное поколение» плотно закрепилось на литературной карте, в том числе и взятыми престижными премиями. Произведения еще недавно никому не известных авторов активно печатаются в авторитетнейшей журнальной периодике, издаются книги… Ситуация может показаться более чем благостной.

Не хотелось бы так думать, но порой создается впечатление, что подспудно куется новая литературная номенклатура, взлелеянная похвалами и чрезмерным вниманием. За разговорами о прорыве, новизне и большими ожиданиями может следовать банальный исход: кристаллизация новой герметичной литературной элиты и не более того. На мой взгляд, против этой унылой и тривиальной перспективы направлена статья Сенчина.

Вместо прорыва, бунта, протеста – «привыкание к жизни». Вместо удивления и радости, страсти и тоски по жизни начнется унылое инерционно-конъюнктурное движение. Звездочки загораются, движутся по направлению к небосклону и где-то на подступах теряются в однородной массе. Возникают имена, пишутся книги, но они редко переступают за рамки годовых книжных обзоров критиков, после чего становятся достоянием архивариусов.

Хотелось бы верить, что этот феномен – «новая литература», взращенный в новом тысячелетии, не превратится только лишь в раскрученный бренд. Новое поколение не должно потерять ощущение новизны, моложавости, энергии и напора, открытости жизни и интуиции предчувствия нового слова. Оно призвано формировать духовные ориентиры времени, взращивать фундаментальную национальную идеологию, образ культуры будущего. Задач слишком много, чтобы тешить себя игрой в бисер.

А пока новое поколение, действительно, мало что сделало. Но мы все еще ждем и надеемся, что наши большие надежды будут оправданны.

Литературный выкидыш

После этой небольшой заметки у того же Романа Сенчина появляется рассказ с недвусмысленным названием «Новый реализм». Если это не манифест, то что? Панегирик? Если не новое дыхание, то что? Заколоченные ставни полуразрушенной хижины? Автор пересыпает устаревший реквизит под названием «новый реализм» нафталином и пакует в дальний сундук?

Поставил ли Роман Сенчин точку на этом направлении, закрыл вопрос или это запятая с многоточием?

Рассказ ведется от третьего лица, в главном герое – литераторе Романе Валерьевиче без труда угадывается сам автор. Сюжет прост: встреча и разговор с иностранками, проявляющими интерес к современной русской прозе. Все, что описывается, – было десятки раз уже пережито Романом Валерьевичем, все вошло в привычку, движется по накатанной, за исключением приключившегося вдруг казуса: одна из участниц встречи – беременная румынка упала в обморок, вызванный выкидышем.

«Новый реализм» – основной предмет беседы – может показаться чрезмерно заезженной пластинкой. Это уже определенное, выработанное до автоматизма умение отвечать на традиционные вопросы. Ритуал повторяется снова и снова, и автору ничего не остается делать, как рядиться в одежды, которые на нем хотят видеть. В итоге «новый реализм» предстает аллегорической картиной выкидыша, произошедшего во время беседы. После чего ни он, ни автор стал уже совершенно не интересен. Перед уходом героя с потолка падает кусок старинной штукатурки, уже отжившей свой век…

Лично для Романа Валерьевича «новый реализм» начался с услышанной где-то случайно брошенной фразы: «Только какой-нибудь новый реализм способен спасти русскую литературу!» Чем же он является в заученной трактовке героя рассказа и в чем заключается этот сотериологический проект? Во-первых, это поколенческий признак свободных писателей, стоящих вне идеологических рамок, сформировавшихся в промежутке между распадом СССР и становлением новой российской государственности. Ну а дальше некоторые стилистические черты, особенности художественного видения:

1) «…в своих произведениях я обращаю внимание на то, что литература обычно обходит стороной. Разные житейские проблемы, неурядицы, нехватку денег, часто перманентную. И – нереализованность идей, мечтаний. Во-от… Наша жизнь вообще, если задуматься, состоит из череды мелких неприятностей»;

2) «…своего героя я стараюсь показать многогранно. У меня нет законченных злодеев или каких-то абсолютно положительных. У человека ведь в делах или в мыслях есть много всякого. И нелицеприятного… И я это не утаиваю»;

3) «…проза новых реалистов не мрачная, не чернушная, а предельно объективная. Мы показываем реальность во всем ее многообразии»;

4) «…главное в новом реализме – достоверное описание действительности. Будет правда жизни, будет и художественная правда»;

5) «…основа у нового реализма документальная, но форма вполне художественная».

Комментарии здесь, я думаю, не нужны, формулировки и так достаточно прозрачны.

Рассказ завершается тем, что не раз и не два повторялось в произведениях Романа Сенчина: «Вспомнил: здесь, в двух шагах, напротив театра Маяковского, есть рюмочная. Недорогая и уютная. Посидеть, выпить, отойти от произошедшего… Описать – не поверят, скажут: сгустил… Да, выпить двести граммов, закусить котлетой. Только бы столик свободный оказался. Или стул, по крайней мере. Всунуться с тарелкой и рюмкой. Передохнуть и – домой. Там тоже что-нибудь произойдет».

В принципе это и есть квинтэссенция «нового реализма»: «Там тоже что-нибудь произойдет». В ней сосредоточена открытость жизни, вера ей. Но это не абсолютизация реальности, не слепое фатальное движение по порогам жизни, скорее поиск. Поиск возможности выхода из бесконечно повторяющегося круговорота, прорыв привычного причинно-следственного хода вещей, а значит, преображение этой самой реальности.

«Новый реализм» обретает смысл?

«Новый реализм» – это не оформленное нечто, а формирующееся, и берегов пока у него действительно нет.

«Хрупкость и неявность манеры письма молодых, – отмечала Юлия Качалкина в своей заметке „Купание красного быка“, посвященной одному из липкинских Форумов молодых писателей („Октябрь“, №5, 2004). – Зерна есть, и они – тверды. Но до обретения Формы в ее сакральном значении еще далеко». Эта настороженность в оценках вообще типична. Однако, с другой стороны, становление новой литературной формации происходит, в отличие от предыдущих поколений, не самозамкнуто, не кланово, ее токи охватывают весь литературный ландшафт. К слову, по мысли Романа Сенчина, и некоторые представители старшего литературного поколения дрогнули перед решительной барабанной поступью колонн «новых реалистов»: «многие писатели старшего поколения тоже стали писать более исповедально. Например, „Третье дыхание“ Валерия Попова, несмотря на ряд недостатков, можно считать наглядным примером нового реализма».

Выходит, «исповедальность» также черта этого феномена. Действительно, особая исповедальность от «Чернильного ангела» до «Третьего дыхания» нарастает у Валерия Попова. Чувствуется, что она ему становится все важней. Грустный, унылый, казалось бы, беспросветный роман «Третье дыхание». Россыпи мучительных страниц, ждешь того момента, когда все это закончится, чтобы с чистой совестью закрыть книгу. На самом деле, что мешает мне забросить книжицу в дальний угол, а герою сбросить ярмо прежней жизни, начать жить жизнью новой, то есть для себя? Что мешает расчистить холодильник от гниений, твердо заявить о своих интересах девяностолетнему отцу и престарелой алкоголичке жене? Взять и выстроить хотя бы домашний мир под себя. Но этого он не делает, кажется, что из-за слабости, или, как сказал врач, из-за неимения «морального веса». Создается ощущение, что на героя накинуты какие-то ветхие одежды и стоит их скинуть, жизнь полностью изменится. Лично я, читая, опасался закрыть книгу в том же тягостном состоянии, тем более что оно как бы предполагалось. Но в финале все по-другому. Маленький просвет – и значение предыдущего полностью меняется: «Хочешь знать, я с того только и начал тебя воспринимать, когда увидал, как ты к отцу и Нонке относишься!» – сказал главному герою его друг. Все, открылось «третье дыхание», которое не просто дает новые силы, но преображает. Одного этого достаточно, чтобы коренным образом поменять ощущение от всего текста.

Я бы на свой вкус добавил еще одну важную краску в палитру «нового реализма». Документалист – да, исповедальность – ради Бога, фиксация мельчайших моментов современности – соглашусь. Но для чего это все вместе взятое взаимодействует в художественном тексте? Читая того же Валерия Попова, я, кажется, уяснил одно упущение в этой формуле: в произведении должно быть показано преодоление, преображение всей этой действительности, выход через ветхие ризы прогорклой жизни к осознанию важнейших аксиологических констант, к торжеству позитива. В этом случае все становится понятно и объяснимо, ведь тот же классический в формулировке «критический реализм» не только ниспровергал существующий порядок вещей, как Базаров резал лягушек, но и обозначал путь к ценностным категориям, перекинул мостик к традиционной христианской культуре.

Ощущение необходимости «нового реализма» возникло еще и потому, что художник был дезориентирован, он перестал даже помышлять о преобразовании, изменении этот мира, который каждый день предстает перед ним в своей наличности, отказался быть его пастырем, врачевателем, учителем. Литература, видимо, следуя какому-то своему инстинкту самосохранения, облюбовала в качестве сферы своих жизненных интересов посюстороннее, полностью погрузилась в эмпирию, где штампуют довольно добротные тексты-лайт, тексты-попкорны, трехкорочные сухарики с различными вкусовыми добавками. На мир трансцендентный она и не претендует. Она, можно сказать, захлебнулась этим миром. Художник всецело разочаровался в своих творческих способностях по преображению, какому-то влиянию на мир и полностью сконцентрировался только на листе бумаги, экране монитора, на котором он выводит какие-то забавные, ни к чему не обязывающие знаки. Он нашел для себя единственно достойную функцию: всецело следовать за перипетиями, изменениями этого мира, фаталистически плыть по его течению, скрупулезно фиксировать все его деформации. Мир этот объявлен высшей объективной данностью, против которой смешно что-то возражать, надо лишь скрупулезно фиксировать его проявления и эманации в художественном произведении. Это обвинение и в адрес «нового реализма», если он застопорится на месте, если не взрыхлит, не взбудоражит почву, на которой взметнется вверх литература.

Можно говорить о другом реализме, который уже на пороге. О реализме в средневековой трактовке этого понятия, как ориентации на высшую запредельную реальность. «Существующие ныне искусства, в величайших своих произведениях схватывая проблески вечной красоты в нашей текущей действительности и продолжая их далее, предваряют, дают ощущать нездешнюю, грядущую для нас действительность», – отметил в своей программной работе «Общий смысл искусства» философ Владимир Соловьев. Смысл художественного творчества, по его мнению, состоит в том, чтобы «одухотворить, пресуществить нашу действительную жизнь». Это перспективы преображения того, что мы сейчас называем «новым реализмом», это то, к чему должен привести весь тот опыт, то знание о современности и проекции в ней вечности, которым напитываются сейчас наши писатели. Разве не к этому интуитивно стремится Саша Тишин, герой романа Захара Прилепина «Санькя»?

Ощущение поколения

Как-то критик Валерия Пустовая в рецензии на книгу Дмитрия Новикова «Вожделение»4848
  «Семга именем Его», «Новый мир», №5, 2006


[Закрыть] отметила очень важное свойство его художественного мировосприятия: страсть как средство познания жизни. Новиков не мыслитель, он не орудует рационалистическим скальпелем, он не отстраненный созерцатель, а напряженная струна, нерв. Пространство его рассказа – без преувеличения трансляция внутреннего мира писателя, пусть зачастую движимого бессознательным, стихийным чувством, но искренним и правдивым. Именно эта изначальная искренность рассказов Новикова дает основания считать, что они достигнут своей цели – выявление смыслов затертых, потерянных, забытых.

В новой молодой литературе нет мыслителей. Текст рождается через надрыв, через боль, через взрыв, сильную эмоцию. Хаотичный, дискретный мир собирается по крупицам, и он пока практически не подвергается анализу. Молодая проза реализует древнюю максиму «познай самого себя», и через свой внутренний мир автор восходит к миру внешнему. «Я» писателя – это не реализация крайнего индивидуализма, это исключительное средство познания мира.

В ситуации потери ценностной ориентации, зыбкости этико-эстетических ориентиров практически единственным адекватным средством восприятия мира можно считать личные, пусть не всегда осмысленные, отрефлексированые ощущения и переживания автора. По отношению к ним все прочее является переменной, акциденцией.

Несмотря на все многочисленные голоса скептиков, ощущение поколения у молодой-новой литературы есть, пусть оно и раздроблено, но в то же время объединено общей задачей, общей исторической миссией. Помимо этого, есть и тяга к совместному симфоническому высказыванию. И пусть пока оно не сложилось, но «надеюсь, что накапливается энергия, возникают новые имена, и новая литература состоится», – заявил Захар Прилепин в интервью Владимиру Бондаренко4949
  «Завтра», №41, 10.10.2007


[Закрыть]. Высказываний подобного рода, озвученных в последние годы, можно привести сколь угодно много. А значит, все это не просто так, значит, они свидетельствуют о становлении новой реальности.

«Новый реализм» – это не какое-то искусственное объединение писателей под стягом некоего манифеста, а естественное движение литпроцесса.

Понятно, что позиции «нового реализма» крайне уязвимы. Но здесь следует понимать, что это не есть что-то существующее в законченном и сложившемся виде. Мы совместно пишем книгу, складываем сюжет, наделяем нашего героя определенными чертами. Он растет, эволюционирует как самостоятельно, так и ведомый нашими усилиями. В случае «нового реализма» критик, как и писатель, формирует новую реальность, пытается структурировать ее.

Давайте писать эту книгу вместе, строить литературный дом, воспитывать ребенка, а не открещиваться от него всеми возможными путями.

2008 г.