Читать книгу "Письмена нового века"

Возвращение мужчины

Фиолетово

Давно занимал вопрос: что стало с мужчиной на излете восьмидесятых, в девяностые? Когда новые реалии растаптывали людей, причем зачастую наиболее достойных. Многие спивались, опускали руки или накладывали их на себя, так как перестали понимать, что происходит вокруг. Шагреневой кожей сжималась их продолжительность жизни, все меньше они стали зачинать детей. Тогда им внушили «умную» формулу: «зачем плодить нищету», и они обреченно ее повторяли. И шли себе тенью в пустоту, и пропивали скупые подачки, которые швыряли им новые хозяева жизни. Еще совсем недавно эти хозяева слыли за проходимцев, жуликов, воров и спекулянтов – отбросов общества, теперь стали чуть ли не его новыми аристократами.

У писателя Романа Сенчина есть ранний рассказ-миниатюра «В новых реалиях». Его герой по фамилии Егоров делал отличную карьеру в реалиях старых, последние пять лет был замначальника цеха завода, жена, дочки. Но вот последние несколько месяцев завод стоит, семья отправлена к деревню к теще – «там легче прокормиться». Жизнь потекла по руслу, которое можно обозначить словом «хреновенько».

Однажды Егорова приглашает в гости на небольшое торжество давний друг, с которым пару лет как не виделись. Друг этот как раз «приспособился в новых реалиях», окунулся в них, как рыба в воду. Он «пополнел, порозовел», живет в достатке, женат, но детьми не обременен. Во время этого дружеского выпивания он показал Егорову видеокассету, которую раздобыл у немецкого репортера. На ней – перестроечная демонстрация 1989 года, и в рядах демонстрантов несколько раз можно было разглядеть Егорова с женой. У него в руках плакат с надписью «Прошу слова! Гражданин», у жены – картонка на груди «Долой 6-ю статью!». Вокруг такие же люди, и развевается триколор.

Там у Егорова «глаза были большие, светящиеся». Уже тогда он был замначальника и, собственно, ему было что терять. Теперь, через четыре года, он будто потух и терять ему особенно нечего – все отобрали «новые реалии», в которые он уже совершенно не вписывается. Относительно политики – теперь ему все «фиолетово», «слова» не просит, о «гражданине» не памятует. Осталось главное: чтобы дочки «меня человеком считали»…

В спешке Егоров ушел от приспособившегося друга, от недавних воспоминаний и «в ту же ночь повесился». Рассказ этот у Сенчина датирован 1993 годом…

«Ватный богатырь»

«1993» – таков заголовок нового романа Сергея Шаргунова. Главный герой книги – Виктор Брянцев (само появление такого героя – момент очень знаковый). В прежних реалиях он – отличный технарь, приложил руку к луноходу, мастерил приборы наведения. В реалиях новых – работает в аварийной службе, ремонтирует трубы под землей. Раньше он космические приборы делал, а теперь ушел под землю, будто червяк, латает расползающуюся по швам инфраструктуру уходящей в небытие советской цивилизации. У него – жена, пятнадцатилетняя дочь, живут за городом в дачном поселке.

Если у сенчинского Егорова демонстрации, политика были в прошлом, как и горящие глазки вкупе с романтическими надеждами на что-то лучшее, то Брянцева волна политики захлестнула только сейчас. Брянцев чувствует, что в «новых реалиях» он заброшен на периферию жизни и перспектив выбраться из-под земли практически никаких. Человек его формации плохо конвертируется в этих самых реалиях, у него нет шанса приспособиться. Он не может вписаться в логику «срубить бабла» и мастерит из консервных банок телескоп, смотрит на него в небо, мечтает о бессмертии. «Бабло» и тяга к бессмертию плохо сочетаются. Соучастие в политике, сначала через прослушивание радио и просмотр телепередач, трансляций заседаний Верховного Совета, а потом и выход на улицу, становится для него попыткой прочувствования пульса жизни, преодоления печати аутсайдерства, прикосновения к истории, к той самой вечности, которую еще с детства взыскует.

В многолюдье октябрьских событий 93-го Виктор «почувствовал, что не совсем себе принадлежит, он стал частичкой стихии, которая его не отпустит». В сражении «он чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать».

Виктор, не сделавший карьеру в прикладной науке, ищет выход в политике, которая и погубила его науку, сейчас и рушит любовь – вбивает клин в их с супругой отношения, а в финале – останавливает его сердце 4 октября – в день, когда танки в прямом эфире расстреливали парламент, а с ним остатки прежних реалий. Бессмертие и смерть ходят вместе…

Если поколение Виктора можно считать загубленным, переломленным через колено. То поколение его дочки Тани можно назвать еще шаблонным эпитетом «потерянное». Отличная иллюстрация этого – случайный отец ее ребенка, от которого она «залетела», – местный 20-летний отморозок Егор Корнев. В итоге он сгинет после совершения «мокрого» дела.

1993 год, наверное, можно назвать поворотным. Если до этого времени еще горели глазки у людей, они верили, что от них многое еще зависит, что они сами деятели истории, пребывают в своей идеалистически-романтической перестроечной, августа 1991 года, эйфории. То после октября 93-го все эти иллюзии стали растворяться. Против пушек нет приема, особенно когда они бьют вроде как по своим. Люди вдруг увидели, что все вокруг «фиолетово», а значит, и им особенно ни до чего нет дела, что их самих не касается.

Вот ювелир Янс, отец двух девочек-подростков, сосед Брянцевых, покрыл крышу золотом. Позже, когда ему стали угрожать, обзавелся оружием. По его словам, он «одному рад: свобода есть!». Свободный 20-летний Егор застрелит его, после пропадет сам. Вот и получается, что ни у кого из них: ни у богатея, ни у нового флибустьера, ни у романтического работяги – нет шансов перебороть нахлынувшие новые реалии. Через месиво, в котором идет борьба за выживание, никто из них не пройдет.

Если рассказ Сенчина не оставляет шанса. Его герой попадает в полное небытие. То у Шаргунова небытие героя с потенцией бытия (если воспользоваться терминологией неоплатоников). После смерти Виктора появится его внук Петр, который выйдет в 2012 году на Болотную все с той же искрой бессмертия в груди, что и его дед. И услышит он там слово «Победа», как эхо из прошлого, которое слышал в свое время и Виктор Брянцев. Петр – камень, апостол его жертвенной смерти. Кстати, подобный мостик в будущее через поколение есть и в творчестве Романа Сенчина. В романе «Елтышевы» после череды всей жизненной жести, которая сопровождала семью, после того как сгинули все мужчины в ней, остался один ребенок-внук, носящий уже совершенно другую фамилию, но у которого есть шанс…

Троя и ее обитатели

«Новые реалии» выливаются и в апокалипсическую антиутопию. В сборнике прозаика из старинного русского города Каргополя, первого лауреата премии «Чеховский дар» Александра Кирова «Последний из миннезингеров» есть рассказ «Троянос Деллас».

Место действия – пилорама возле деревни Астафьево. Окно в мир – экран старого «Рекорда», только здесь не идут политические дебаты или трансляции заседаний Верховного Совета, а на зеленых полях гоняют мяч футболисты, которые воспринимаются чуть ли не античными героями. Вместо брянцевского телескопа или егоровского плаката – пластиковый стаканчик. Вместо эпической и героической Трои – другая «Троя» – лосьон для лица и тела. Убийственная смесь, но годная для внутреннего употребления. Вместо Ахилла – Алик Чекушин. Вместо Эллады – деревенька Астафьево – «одна из самых пьющих в мире». Одним словом – «глубинка». Если Троя шла к краю гибели через всплеск героизма, то эта деревенька поражена «новыми реалиями».

Рядом с деревней находится пилорама (символ победивших новых реалий), куда перетекают все отчаявшиеся и которая является практически единственным местом, где можно получить хоть какую-то работу. Туда пришел «молодой странноватый» учитель Олег Алексеев, ставший позже Аликом Чекушиным, будто переродившись в новое качество.

Рассказ начинается с двух путей отечественной интеллигенции: выезд на ПМЖ в эдемскую заграницу (старший брат-медик Алексеева уехал в Норвегию) и уход в народ (сам Олег Алексеев отправился в русскую глубинку учительствовать). Старший звал в свои райские кущи, но младший сознательно сжег все мосты – порвал братское письмо. Через несколько лет количество учеников в деревеньке Астафьево иссякло. Алексеев заколотил школу и двинул на близлежащую пилораму – единственное «градообразующее» предприятие, дающее работу и адаптированное, в отличие от школы, к новым реалиям.

С другой стороны шел в том же направлении пилорамы другой представитель русского культурного дискурса «физики – лирики» – инженер сельхозпредприятия Берроуз, у которого встал и остался без движка последний трактор. Так соединились в общей точке нового прагматического мира гуманитарии и технари как носители клейма аутсайдерства.

Хозяин пилорамы Мирза (особое воспоминание о древнем иге) взял их за еду и одежду в сторожку. Другая достопримечательность этого нового мира – дом Тугрика, находящийся на окраине деревни, ставший местом паломничества для многих. Этот Тугрик торговал спиртом, его сюда привел и дал ярлык на торговлю Мирза.

На самой пилораме, которая далеко не «город Солнца», окруженной практически пустыней, складывается, как принято говорить, тоталитарное общество. Мужики работали круглосуточно, на их территорию никто не посягал извне, внутри через террор была установлена жесткая дисциплина. Режим постепенно ужесточался. Через какое-то время пилорама «была обнесена колючей проволокой, в четырех углах ее стояли вышки». Был разработан Устав пилорамы, по которому все рабочие объявлялись «изначально порочными и греховными существами», которые обязаны возместить ущерб. Утвержден паек: вермишель быстрого приготовления и емкость из-под одеколона «Троя» с разведенным спиртом… И под итог всего, естественно, трагедия, череда смертоубийств, как в финале шекспировских пьес. Людоедская улыбка новых демократических реалий?..

Уродливость реальности Александр Киров в своем рассказе развил до фантасмагории, притчи, передающей ощущение тотальной пустоты жизни, лишенной какого-либо содержания. Жизни, насыщенной тенденциями распада, где даже воспоминание о героическом трансформируется в пузырек со смертельной жидкостью. В рассказе показано развитие уродливого проекта, обреченного на неминуемое разрушение, из которого бежит, спасается только человек, умеющий выживать.

Нереализованность

« – Почему ваш отец пил?

– Почему пил? Ну как почему… Все пили. Пил потому, что… А я думаю, что есть там одна причина, она самая распространенная, она сегодня нереализованностью называется – он не стал знаменитым, ни художником, ни поэтом, ни музыкантом.

– То есть не будь той искры, он бы пил, как все, но рано не умер?

– Пил, как все, – смеется. – Мы же потом переехали в город Дзержинск, и там он уже допил. Допился до того состояния, что сердце у него уже остановилось. Он никогда не был алкоголиком, он бы интеллигентным человеком, и, как многие в интеллигенции, он сердце свое надорвал». —

Это цитата из интервью Захара Прилепина журналу «Русский репортер».

Нереализованность – важное замечание. Но зачастую оно имеет далеко не личные причины, например, как-то неспособность человека себя проявить, леность, трусость и так далее. Проблема нереализованности может вовсе и не зависеть от тебя. Почему не реализовался Виктор Брянцев и из конструкторских бюро и лабораторий ушел в аварийку под землю? Почему замначальника заводского цеха Егоров вдруг стал аутсайдером, не способным прокормить свою семью? Почему у деревенского учителя Алексеева иссякли ученики, а сам он трансформировался в Алика Чекушина? Естественный отбор, убывают слабейшие? Или все они были «изначально порочны», как работники кировской пилорамы? В какой-то момент мужчину лишили возможности действия, цели, обрезали все перспективы, оставили затухать. Испугавшись его проявленной воли, нарочито начали унижать. Плюс надо было уничтожить формацию прежнего человека, которого обозвали «совком». Ему предоставили выбор: либо быть аутсайдером, либо ломать себя, приспосабливаться, мимикрировать, идти на сделку с совестью, заниматься тем, что ранее было постыдным, то есть, по сути, перестать быть мужчиной…

Герой романа «Санькя» Захара Прилепина Саша Тишин похоронил отца и в поисках смысла жизни, в обретении себя пришел к осознанию необходимости действия, изменения, исправления мира. Петр – внук Виктора Брянцева из нового романа Сергея Шаргунова – никогда не видел своего деда, но решил продолжать начатое им. Петр думал о нем, о его судьбе с детства.

В свое время в ходу было любопытное определение: «поколение БМП». Аббревиатура расшифровывается довольно просто: «без меня победили» (в другой редакции – «поделили»). Это поколение, выросшее на обломках некогда великой страны. Период начального накопления капитала прошел, все разобрано и прибрано к рукам. Молодым людям этого поколения остается в лучшем случае сделать карьеру какого-нибудь менеджера среднего звена, экономиста, юриста.

Если говорить штампованным языком, целый пласт молодых людей, полных энергии, оказался на обочине жизни, но это отнюдь не аутсайдеры, не безликие, уныло бредущие тени. Общество их отторгло, оно заставляет играть по своим правилам. Оформившаяся элита навязывает свою систему ценностей, свое мировоззрение. Уже сама попытка вырваться из этого тотального смога, очнуться от непрекращающегося гипнотического сеанса – шаг решительный и смелый, говорящий о большом достоинстве личности. Личности нового формата, зарождающейся на сломе эпох, гибели и зарождении цивилизаций, сформировавшейся сквозь хаос и анархию безвременья. Это период, как писал Герман Гессе в «Степном волке», «когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность».

Внешнему и явному бунту героя прилепинского романа «Санькя» предшествует внутренняя брань, преодоление опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России, личность которого формировалась вместе с корчами, муками становления еще не до конца оформившейся, во многом уродливой государственности. Однажды Саша Тишин проснулся с вопросом: «Какой я?» И после формулирования этого вопроса он пошел по пути обретения воли.

Еще в самом начале романа, когда колонна митингующих скандировала «Любовь и война!», Саша изменил для себя этот лозунг и кричал: «Любовь, любовь!» О необходимости любви постоянно говорит шаргуновский Виктор Брянцев. Это поколение претендует на то, чтобы продолжить то, на чем сломали, надломили мужчину в девяностые. Претендует на то, чтобы преодолеть состояние «ватного богатыря» (так жена называла Виктора Брянцева) и заявить о себе, проявить свой реальный голос, а не автоматически сбрасывать его в урну. С этим поколением может произойти «возвращение масс», обретение ими воли, о чем пишет Александр Казинцев.

2013 г.

Вместо послесловия
«Главное – не впадать в нигилизм»

Интервью Александру Дремлюгину, сайт «Зеркало Крыма»

– Андрей, как, откуда рождается великая литература?

– Сразу быка за рога… Буду говорить об отечественной литературе. На мой взгляд, все ее взлеты происходили, когда она преодолевала ограниченность, начинала тяготеть к ансамблевости, синтетичности. Вот недавно я прочел у Юлии Латыниной, что русская литература стала великой в XIX веке, когда стала сближаться с западной культурой. Но ведь мощная ориентация на Запад характерна и для XVIII века, однако тогда прорывов к великому и грандиозному не было. Но именно в XIX веке пришло понимание, что отечественная культура – это не дичок, привитый намедни Западом, а насчитывает многие столетия. Тогда проявился интерес к фольклору, стали открывать памятники древнерусской литературы, вчитываться в святоотеческое наследие. «Француз» Пушкин (таково было его лицейское прозвище), «шотландец» Лермонтов, в котором соединился род Лермонтов и древние русские фамилии Столыпиных и Арсеньевых, вывели русскую литературу в разряд мировой. Именно они в полной мере усвоили культуру Западной Европы и соединили ее с отечественной традицией, произведя совершенно уникальный феномен. Или взять природного русака Михаила Ломоносова, который также является синтетической личностью: виднейший деятель науки и искусства своего времени, он, родившись на Русском Севере и будучи глубоко генетически связан с культурой Древней Руси, со старообрядчеством, учился в Германии. Если взглянуть еще дальше – грек Михаил Триволис получил отличное образование в Италии, потом постригся в монашество на Афоне и уже в довольно зрелом возрасте прибыл в Москву, совершенно не зная русского языка. Однако вскоре его имя – Максим Грек – вошло в святцы отечественной словесности.

Чрезвычайная восприимчивость и открытость ко всему – это свойство русской культуры. Чужой опыт, попавший на ее почву, мыслится, воспринимается как свой собственный. Здесь можно вспомнить принятие христианства от Византии, сделавшее Древнюю Русь в одночасье наследницей величайших мировых культур, расширив ее культурно-историческое время на тысячелетие. Или взять так называемое второе южнославянское влияние, отразившееся в личности святого Сергия Радонежского, творчестве Андрея Рублева и русской победе на Куликовом поле. Русская культура рождается из особого сплава, ансамблевости. Это особая творческая симфония, и это важно понимать, начиная любой разговор о ней.

– Кого бы вы отметили из современных авторов и за какие, собственно, заслуги?

– Для начала скажу элементарное: все-таки современная литература – это не перечень новинок, за которыми тут же следует куда-то бежать, как за новым айфоном. Это большой труд и в то же время смелость. Об этом должен помнить читатель. В первую очередь в силу того, что новая книга – всегда риск. Ты должен быть готов к шишкам и разочарованиям на этом пути, но тем прекраснее будут обретения и радости.

У меня изжога от списков, перечней, рейтингов. На самом деле они ничего не дают, зачастую внушают ложные надежды. Главное – не впадать в нигилизм и не умножать совершенно пошлую мысль, что сейчас ничего достойного появиться не может. Мы живем в очень богатое и щедрое в литературном отношении время. Только вся проблема в непрочитанности, в том, что еще не сложилась большая читательская традиция, нет достаточного осмысления и разговоров о многих современных книгах. А ведь это важнейший этап в становлении литературного произведения. Писатель ставит точку, а дальше начинается читательская практика, которая наполняет текст смыслами, соками. Если этого не происходит, то и произведение остается полуфабрикатом, не переходит в разряд классического. К сожалению, сейчас превалирует именно культ новинки, поэтому, как только проходит премиальный годовой цикл, многие тексты тут же забываются. Набирайтесь смелости и готовьтесь к большому труду, тогда и откроется для вас современная литература.

– Тогда противоположный вопрос. Чьи персоны в литературном мире, наоборот, не по заслугам раздуты?

– В литсообществе сильна инерция, там много людей, которых в силу привычки печатают «толстые» журналы, у них периодически появляются книги, им раздают премии. Такой литературный планктон. Вот взять, к примеру, премию «Большая книга». В 2012 году первую премию получил Даниил Гранин с романом «Мой лейтенант…», вторую – Александр Кабаков совместно с Евгением Поповым за биографию Василия Аксенова. Очень сомневаюсь, что все это примет читатель. Но отличную книгу архимандрита Тихона Шевкунова «Несвятые святые» жюри тогда обошло. Наверное, просто хотели в стиле жандарма указать на дверь, не пускать в литературу. Это к вопросу о смелости. В прошлом году «Большую книгу» взял Евгений Водолазкин с романом «Лавр». На эту книгу вообще сыпались практически все награды. Хотя, на мой взгляд, это совершенно выморочный искусственный текст, который берет читателя исключительно показанной экзотикой. В этом году все шансы получить одну из премий «Большой книги» есть у произведения Светланы Алексиевич «Время секонд-хэнд», но это произойдет только из внелитературных оснований – она в либеральном тренде, который до сих пор в силе и рассказывает об «ужасах» советской страны.

А кого выдает в последнее время в качестве своих лауреатов питерский «Нацбест»: Фигль-Мигль и роман Ксении Букши «Завод „Свобода“». Нужно проделать большое насилие над собой, чтобы читать такие тексты. Вот и получается, несмотря на то, что наше время литературно богато, оно при этом сильно замусорено. Следует сказать и о Викторе Пелевине, который недавно выдал свою очередную сенсацию. По моим ощущениям, он стал подобием раскрученного бренда газировки. Наполнение все прежнее, меняется лишь дизайн упаковки да различные заманухи на ней. Мало того, на ингредиентах содержимого стали серьезно экономить. Газировку эту можно и пить, и как чистящее средство использовать. Но не надо забывать, что все дело в пузырьках.

– Какие главные литературные тексты этого года отрекомендуете?

– Безусловно, главным литературным событием года стал роман Захара Прилепина «Обитель». Это долгожданное событие для всей современной отечественной литературы. Мимо этой книги категорически нельзя проходить. Кстати, очень радостно было в этом году прочесть три сборника рассказов, причем все – питерских авторов. Это Валерий Айрапетян, «Врай», Марат Басыров, «Печатная машинка», и Сергей Авилов, «Живое и Мертвое». Сейчас, к сожалению, читатель часто проходит мимо короткой прозы.

– Кто из современных авторов, по-вашему, формирует дух нашей эпохи, как это было в прошлых столетиях?

– По поводу формирования духа эпохи – большой вопрос. Этот процесс происходит в соработничестве писателя и читателя, а с этим сейчас дело обстоит не слишком хорошо. На мой взгляд, дух эпохи в литературе – это авторы, которые вступили в нее в начале века, многих из них относили к разряду «новых реалистов»: Захар Прилепин, Сергей Шаргунов, Роман Сенчин, Алексей Иванов, Михаил Елизаров, Денис Гуцко, Герман Садулаев, Андрей Рубанов, Александр Терехов и ряд других. Это вовсе не потерянное поколение. Как ни странно, эти авторы, юность которых пришлась на время глобальной катастрофы – уничтожение великой державы и цивилизации, оказались удивительным образом подключенными к пульсу новой страны. Они видели и представляли разные реальности: и советскую, и российскую, потому могут смотреть на мир шире, без идеологических шор и стереотипов. У них есть жажда большого дела. Что важно, они не замыкаются в литературном мирке, а занимают активную гражданскую позицию, высказываются в злободневной публицистике.

С другой стороны, не стоит спекулировать особым статусом писателя, который все-таки сохраняется в обществе, пусть часто и не явно. Писатель далеко не всегда пророк, далеко не всегда стоит ему доверять в тех или иных вопросах. Например, мнение Виктора Астафьева о Великой Отечественной войне, о блокаде Ленинграда едва ли стоит принимать только на том основании, что это большой писатель. Или взять высказывания Людмилы Улицкой, Бориса Акунина, Виктора Ерофеева, Татьяны Толстой, Дмитрия Быкова. Авторитетность их подкрепляется в обществе исключительно их писательским статусом и часто вводит в заблуждение. Но разве это пророки, духовные лидеры? Так что здесь также надо быть осторожным и не принимать все на веру, особенно когда речь касается вопросов духовной сферы.

– А как вы понимаете нынешнюю эпоху? Лев Аннинский, к примеру, считает, что «ничего великого не создано, потому что литература следует за психологией, а русская психология переключилась на зарабатывание, на обслуживание и так далее».

– Нельзя впадать в нигилизм. Это удобная поза, в нее можно спрятаться, но пользы никакой, а один только вред. Да, люди сейчас переключились на зарабатывание, на обслуживание. Но все-таки в годы перестройки, во время смуты либеральных реформ их и русскую психологию не сломали, а лишь расшатали. Но все это не необратимо. Из тех же событий этого года, связанных с кровавым хаосом на Украине, видно, что русский человек за двадцать лет не свыкся с участью механизма по зарабатыванию, обслуживанию и трате денег. Помните, сила в правде? Так вот, оказалось, что наш человек готов отстаивать эту правду, даже несмотря на то, что она не приносит ему никакой практической пользы. Не то что не монетизируется, но и несет с собой лишения. «Ничего великого не создано…» Возможно, а возможно – мы попросту в окружающем шуме перестали уметь различать это великое. Самое великое, что сейчас происходит, – это то, что возвращаются большие люди. Уверенные в своих силах, обладающие самостоятельной волей, преисполненные достоинства, люди, в которых есть внутренний ценностный стержень, жажда дела, готовые все отдать за други своя. Самое отрадное, что сейчас можно видеть это возвращение русского мужчины.

– Кого вы считаете живыми литературными классиками?

– Мы же понимаем, что определение «классик» – это не по выслуге лет и не мандат на вечность. Это не генералы от литературы. Лимонов, Распутин, Личутин, Проханов, безусловно, наши классики. А, к примеру, Сенчин, Прилепин – это потенциальные классики. Кто-то Улицкую, Ерофеева или Толстую назовет классиками…

Все-таки – это не имеет никакого значения. Современный литературный процесс хорош тем, что он в развитии и совершенно неизвестно, кто и с чем войдет в историю, чье имя будет записано на скрижалях вечности.

Вот были советские классики, а потом сказали, что это были какие-то неправильные классики. Некоторых из них, например Шолохова, вообще силились оторвать от его произведения. Благо пошел и обратный процесс. Захар Прилепин много сделал, чтобы популяризировать вновь имя Леонида Леонова. В следующем году юбилей Федора Абрамова. Кто его сейчас помнит за пределами Архангельской области? А между тем это большой писатель. Так что классикам классиково, а живые пусть напишут еще что-нибудь. Литература – это всегда борьба, даже звание «классик» не освобождает от нее.

– В чем сегодня главная проблема молодых писателей и критиков?

– В том, что слой людей, которые берут в руки книгу, все уменьшается. А уж тех, кто интересуется современной литературой, еще меньше. Что касается критики, то это занятие – не более чем хобби. Побаловался, а потом понимаешь, что необходимо какое-то более основательное занятие в жизни. Беда в том, что, входя в литературу, ты рискуешь стать маргиналом в обществе. Но, с другой стороны, возможно, все это и неплохо. Определенный этап инициации, отделяющий зерна от плевел. За счастье быть причастным к русской литературе надо быть готовым чем-то пожертвовать.

– В чем заключается основная задача критики, ее главный смысл?

– Критик должен расставлять определенные ценностные вешки, напоминать о том, что есть духовно-нравственные константы, исторически сложившаяся культурная парадигма нации. В чем-то он должен быть охранителем кристаллической решетки нашего духовного, культурного дома и, конечно, живо откликаться на все новации, которые способны усовершенствовать архитектонику этого здания, придать ему прочности. Он должен доказывать, что эстетическое от этического неотделимо. Его задача – показать ценность настоящего момента, не впускать дух отрицающего резонерства, связать литературу с обществом, с читателем. Он ни в коем случае не профессиональный обзорник, рекламщик новинок.

– Есть ли сегодня в критике величины, сопоставимые с великими предшественниками?

– Как я уже сказал, критика сейчас – хобби и совершенно неблагодарное занятие. Есть ряд профессиональных критиков, прикрученных к тем или иным СМИ, для которых высказывание о книжной новинке – работа. В силу этого и их точка зрения не является весомой. Это, как правило, размышления по поводу полученной, но не всегда добросовестно прочитанной книги. Интересные для меня личности на литературно-критическом поле: Сергей Беляков, Валерия Пустовая, Алексей Колобродов, Владимир Бондаренко, Лев Пирогов, Алексей Татаринов, Сергей Морозов. Конечно, перечислил не всех. Но в силу объективных причин все они в полной мере пока реализоваться не могут.

– Вы дружите со многими писателями, например, с тем же Захаром Прилепиным, не сказывается ли это негативно на вашей работе критика?

– С Захаром нас объединяет особое духовное единство, которое порой меня самого удивляет. Оценки могут расходиться разве что по поводу тех или иных литературных произведений. У нас разная отправная читательская база. Во всем же остальном противоречий не возникает. Иногда нам даже достаточно молчать, чтобы понимать друг друга. Наверное, сказывается то, что мы одного поколения, нас разделяет только месяц. Схожее воспитание, выходцы из простых семей. Захар – предельно гармоничный человек, и эта гармония у него во всем. Дружеские отношения вовсе не становятся коррупционными, в том смысле, что не принуждают петь исключительно хвалебные песни, не замыливают глаз. Просто наш близкий круг, или «братство кольца», как называл его Герман Садулаев, – это еще и духовная общность, а не случайный набор людей, которые, как думают некоторые, готовы подпиаривать друг друга. С другой стороны, незнание автора может внушить превратное представление о нем, что крайне негативно скажется на понимании его творчества. Роман Сенчин – будет восприниматься исключительно хмурым нелюдимым типом, а Сергей Шаргунов – высокомерным мажором. Но это не так. Это прекрасные личности с колоссальным творческим потенциалом.

– Говорят, что либеральная среда оккупировала нашу литературу и испортила ее. Сами вы так считаете?

– Это объективная вещь. В свое время либеральная среда узурпировала исключительное право на высказывание. В силу того, что ее идеи совершенно не привлекательны и чужды для общества, она монополизировала право на слово и стала проводить всевозможные манипуляции с общественным сознанием, чтобы расшатать его. Адептам либерального дискурса никогда и в голову не придет, что право на слово, на высказывание может быть еще у кого-то. Они не допускают дискуссии, их стиль – диктат. Либералы принесли в литературу аутизм, зацикленность исключительно на своих проблемах. Эта среда совершенно не восприимчива к отечественной культуре, не понимает ее. Она считает, что оригинальной самозначимой культуры в России никогда и не было, а все только вторичное, по прописям. Во многом именно эта либеральная среда и оттолкнула от современной литературы читателя. Для меня всегда было удивительно, как люди, гневно обличающие государство, пытаются обрести под крылом этого самого государства уютное хлебное место. Пытаются пристроиться при власти, идут в СМИ, государственные вузы. Этот типаж описал Прилепин в своем романе «Санькя» в образе советника губернатора Безлетова, который в финале романа летит в окно. Безлетов – типичный либерал, считает, что России никакой нет, здесь пустое место, но при этом свою зарплату получает из бюджета и что-то советует губернатору. Подобная конспиративная работа способна свести с ума или довести до истерики кого угодно…