Читать книгу "Письмена нового века"

Тихие праведники
без идеологических риз

Все-таки у нас по преимуществу крайне превратное представление о советской литературе, вернее, о русской литературе советского периода. Во многом оно сложилось еще в постперестроечном вихре безудержной переоценки всего и вся. Мол, был официально признанный государством литературный официоз, который работал на это самое государство и был до мозга костей идеологичен. С другой стороны, глотки свежего воздуха и правды, которыми пропитан всеми притесняемый самиздат и тамиздат, противостоящий идеологической машине.

Соответственно, эта простая логическая конструкция отразилась и на восприятии произведений. Первые – со знаком минус, это имитация литературы, приспособленчество, попытка облечь в псевдохудожественную форму решения съездов КПСС, то есть сугубо партийная литература. Хотя и был среди них нобелевский лауреат Шолохов… Но и он не более, чем советский симулякр, и, безусловно, у «Тихого Дона» другой автор. Не он, и все тут. Потому что эта простая логика задает жесткий императив: советская литература не могла создать ничего гениального. Соответственно, эталонам качества, смелости и правдивости представлялась та литература, которую в советской стране не печатали, зажимали в цензурных тисках, заставляли самореализовываться на кухнях, в глухом подполье.

Собственно, сложилась легенда о советском периоде, реализуемая в духе борьбы добра со злом. Отсюда в массовом сознании отложилось априорное восприятие советского писателя как явления недоброкачественного. А применение этого эпитета воспринимается даже оскорбительным (здесь можно вспомнить то недавнее возмущение, когда Довлатова окрестили «известным советским писателем» в новостях об открытии улицы его имени в Нью-Йорке). Этот самый советский писатель, мол, появился с советской властью и с ней вместе отошел в историю или, скорее, в небытие.

Надо ли говорить о том, что эта логика – продукт идеологического противостояния и сама предельно идеологизирована, а значит, не может восприниматься серьезно и требует существенной корректировки?

Идеологизированность, конечно же, губит литературу. Но была ли она столь тотальна и неизбежна, как нам постарались внушить?..

Настоящая литература всегда о другом, не о том, что вещает идеологизированный лубок, какие бы цели он ни преследовал. Русская литература советского периода истории в своих лучших проявлениях находится в русле многовековой отечественной литературной традиции. Она вовсе никуда не отпочковалась, это не было тупиковое направление литературно-эволюционного развития, а один общий путь одной общей большой литературы.

Эта общая большая литература и многовековая культурная традиция читались и в небольшом стихотворении юной Анны Ахматовой («Молюсь оконному лучу»). В нем получило совершенно естественным образом художественное изображение мистическое учение исихазма, христианская святоотеческая традиция. На бессознательном уровне, как само собой разумеющееся. Так развертывались и проявлялись генетическая культурная память, инстинкт веры.

Несмотря не внешние идеологические и партийные ризы, этот инстинкт и эта память никуда не ушли, не пропали и в советские годы.

Взять, к примеру, Федора Абрамова, которого зачислили по ведомству «деревенщиков», его рассказ «Из колена Аввакумова». Написан он был в 1978 году. Из так называемых примет времени там упоминаются только лагеря, в которых побывала героиня рассказа старушка-староверка Соломея. Попала она туда из-за немилости начальства колхоза, которое невзлюбило женщину за то, что вера ее не позволяла работать в воскресенье. Абрамов не спекулирует этой темой, но и не обходит стороной. Сюжет этот не имеет какого-то определяющего значения и вписан в общий мартирий жизни героини.

Все остальное – житие, которое раскрывается во время краткого разговора автора-рассказчика с героиней. Житие вневременное, внеисторическое и в то же время единое с общей историей.

Абрамов лаконично начертывает образ мирской праведности, который вписан в большую агиографическую историю. Историю человеческую, которая вне и над социально-политическими обстоятельствами. Историю, которая есть поле битвы ангелов и бесов.

Староверка Соломея из рассказа «через все страданья, через все испытанья с двуперстным крестом прошла». Ее богатство – страданья, которыми ее не обделил Господь. Автор-рассказчик заключает, что у нее «целое житие». «Не обделена, не обделена страданьями да испытаньями. И то хорошо, то милость Господня», – отвечает Соломея. Для нее это путь в Царствие Божие. Здесь можно вспомнить философа Серена Кьеркегора с его формулой: быть любимым Богом – значит быть обреченным на страдания.

В молодости Соломея предпринимала далекое путешествие в Пустозерск к могиле протопопа Аввакума. Претерпевала голод, хвори, собственные болезни, бесплодие супруга, преодоленное молитвой. Сельчане мужа насмерть забивали, она его молитвой потом на ноги ставила, два раза была в лагерях, где в карцерах «словом Божьим обогревалась». Жила она свой век в деревне среди людей, как в пустыне, изгоем. Все из-за навета на семью, будто наводит порчу.

По мнению Соломеи, главная работа – молитва. Через нее не только можно у Бога испросить наставления и помощи, но и дает она человеку силу и разум. Соломея «через всю жизнь… со словом Господним на устах прошла». Она своим опытным путем узнала, что «слову Божьему все подвластно». Слово для нее всегда оставалось высшей аксиологической категорией.

За жизненное трудничество дарована ей была «легкая смерть». Люди упали на колени перед ней мертвой, прося прощения, поняв, что «святая меж нас жила». Своей страдательной жизнью и легкой смертью она сняла со своего рода «напраслину».

Жизнь ее, что настоящее житие и в то же время неприметное, тихое, как молитва. Образ этой жизни запечатлелся на могильном сосновом столбике, на котором «не было ни единой буквы, ни единого знака».

Федор Абрамов в своем творчестве показывает свидетельство того, что вера жива, она везде, она воздух, пропитанный тысячелетней историей, ее невозможно выкорчевать, ведь даже разобранный по кирпичикам монастырь, церковь, получает новую жизнь: из её останков складывают деревенскую избу в романе «Дом». Так и вера, святость переходит и вживается в быт людей, уходит на подсознательный уровень и становится естественной религией.

Абрамов отметил одну важную тенденцию: в ХХ веке происходила своего рода секуляризация, обмирщение веры, которая, в силу действия закона сохранения энергии, несмотря ни на что, сохраняется, но претерпевает существенные изменения, сложную трансформацию. Она вживается в быт, исходит из разрушенного храма и освещает многочисленные крестьянские избы. Образ этой веры – борьба и страдания, которые проявляются не только в ХХ веке. О нем мы знаем из жития Аввакума, к могиле которого устраивала свое паломничество абрамовская Соломея.

В черновиках писателя есть фраза: «Человек начался не с труда. Человек начался с того момента, когда узнал Бога». Об этом узнавании Бога и писал Абрамов. Процесс этого узнавания не прекращался в русской истории никогда.

Вера официально отвергнута, забыта, но остается «инстинкт» веры, который находит свое выражение, например, в труде: «Лопатой крещусь каждый день с утра до вечера. Вот моя молитва Богу», – говорит Сила Игнатьевич, герой «Сказания о великом коммунаре», ставший подвижником в миру, праведником. Совершает добровольный подвиг в реальной обыкновенной жизни, для которого он, так же как в былые времена христианский анахорет, чужой, изгой. Каждый день подвижник предпринимает свое восхождение на Голгофу: «как грешник, по деревне-то идет». Из уст рассказчика мы узнаем, что это непризнанный пророк будущего, изгнанник из мира. Почитание приходит к нему лишь после смерти, когда стали являться чудеса: «не любили, не любили его при жизни, это уж после его стали добрым словом вспоминать».

Абрамовских героев вполне можно окрестить «староверами» – не в смысле принадлежности к традиционным раскольникам, хотя генетически все они с ними связаны, а по отношению к великому коренному перелому, расколу ХХ века в истории народов и душах людей. В этом – принцип жизни, близкий к раскольникам XVII века, в максимализме веры, бескомпромиссности, способности к самопожертвованию, добровольному горению заживо. О чем-то подобном писал в свое время Николай Гоголь в «Выбранных местах…», говоря: «Монастырь ваш – Россия!».

При этом Абрамов показывает уход простых богатырей, убывание праведности, а значит, есть опасность потери духовно-культурной преемственности, ее разрыв. Этот разрыв, надлом и произошел в конце 80-х годов, который развился в тотальную катастрофу. Святость уходит вместе со стариками. Они умирают, остается только память, и даже она в виде могильного столбика без букв и знаков. С их уходом мир остается без тех праведников, которыми спасается. Без настоящих тихих героев.

Появляются такие люди, как Витька в рассказе «А война еще не кончилась», – шатуны, оторванные от почвы. Витька клянчит у матери трояк на бутылку, попрекая ее тем, что «блядовала» в войну. Мать же детей «прикрыла своим телом», чтобы они не умерли с голоду, жертвовала собой. Собственно, подобные Витьке рассуждают не только о матери, но и о самой войне, о блокаде Ленинграда, например. Из-за подобных Витьке и разорвали по кускам большую и великую державу, потому как им в ней почудилось проявление этого слова на букву «б». Но это другая история.

Могут сказать, что писатель сознательно умело лавировал и избегал острых углов, чтобы избежать попадания под каток цензуры. Возьмем небольшой абрамовский рассказ «СОЭ», он датирован 1964 годом. Эта аббревиатура расшифровывается: социально опасный элемент. В основе повествования – рассказ заключенного-мужика с огромными «социально опасными» ручищами и с практически летописным именем Нестер. В 30-м году после службы в армии он вернулся в родную деревню, где обнаружил, что его семья отправлена в Сибирь. Хоть отец и из бедных, и воевал в Гражданскую, но попал с семьей под замес, потому что заступился за сослуживца, оказавшегося в списке раскулачиваемых. После все в «телячьих вагонах» в Сибирь. Поехал за ними Нестер, нашел родных вместе с другими сосланными. Решили все вместе сбежать и жить в глухой тайге большой коммуной. Жить по-советски, строить настоящую советскую власть. Со временем люди разбогатели, настроили хороших домов, клуб, школу. Так получилось, что в их «городе Солнца» побывал человек с большой земли – летчик с аварийного самолета. Он и заверил, что здесь у них самая что ни на есть эталонная советская власть построена. Вскоре, как летчик улетел, поселок отшельников окружили вооруженные люди. Всех арестовали, поселок сожгли – «горела их советская власть». Все, кто был причастен к этой советской власти в глуши, был отправлен в лагеря. В заключение автор говорит, что вся история походит на «чудовищную сказку», в которой переплелись выдумка и реальность, а все потому, что Нестеру в заключении некуда было девать свои сильные работящие руки. Такой вот вариант «неизбывной сказки о мужичьем счастье».

Читаешь рассказ и не понимаешь, как такую историю с «чудовищной сказкой» могла пропустить строжайшая цензура? В стереотипном представлении о советской литературе такой рассказ попросту невозможен. А ведь это не уникальный и не единичный пример. Или, может быть, причина в том, что автор здесь не впадает в истерию крайнего нигилизма и отрицательства и идет в русле отечественной традиции? В том, что главным в той литературе также был человек и вечные вопросы, а не какая-то идеологическая искусственная шелуха?

2015 г.

Третье поколение мужчин

Так получилось, что в современной отечественной литературе очень важен поколенческий мотив. Это не классические отцы и дети. Здесь скорее вопрос о роли и ответственности каждого поколения.

Отцы – это те, на долю которых пришел каток конца 80-х – начала 90-х. Это были люди практически состоявшиеся, с четкой жизненной программой в существующих реалиях. Но так произошло, что тогда обесценились не только сбережения, но и жизни людей, вписанных в прежнюю систему взаимоотношений. Рушился весь мир, а вместе с ним понятный жизненный план многих. Тех, которые остались за бортом.

Поколенческая линия выстраивается в романе Сергея Шаргунова «1993». Главный герой – перспективный инженер-электронщик Виктор Брянцев. Его жизнь вместе со страной пошла по нисходящей. Из лаборатории, где приложил руку к луноходу, перешел мастерить приборы наведения, получал премию и грамоты, в итоге оказался в аварийной службе ремонтником. Раньше космические приборы делал, а теперь ушел под землю, будто червяк, – латает расползающуюся по швам инфраструктуру уходящей в небытие империи.

Сквозняк новых реалий пробудил его интерес к политике, где он чаял искомой правды. Виктор Брянцев у Шаргунова – советский романтик, чудак в ожидании чуда. Даже работая в аварийке, он мастерит из консервных банок телескоп, чтобы смотреть на звезды (после он взялся за изготовление самострела). С детства он бьется над загадкой бессмертия. Бессмертие – это в том числе включенность в историю, в жизнь страны, когда становишься частью целого.

Виктор считал, что «без мечты никакому человеку нельзя». Собственно, мечтами жила и вся огромная страна, из которой он вышел. Мечты, простирающиеся далеко за пределы ограниченной сферы личных жизненных интересов, были ее главной движущей силой.

Теперь же политика поглотила Виктора Брянцева, внесла очередной разлад в отношения с женой, они оказались по разные стороны баррикад. В поисках правды, в желании понять, что происходит, Виктор попадает на мятежные улицы Москвы октября 1993 года, где он и умирает от инсульта.

Следующее поколение – внук Петр. Он никогда не видел своего деда, как и не знал отца – 20-летнего отморозка Егора Корнева, который сгинул после совершения «мокрого» дела. Егор – это та пустота, бесцельность, то буйство распада, в которое была ввергнута страна. Его поколение стало своеобразной ямой, «Летучим голландцем», несущим бедствия, который сам рано или поздно уйдет в небытие.

В 2012 году 20-летний Петр уже совершенно другой. Он ближе к своему деду, думал о нем, о его судьбе с детства. Он сохранил дедовскую фамилию. Поиск правды также приводит его на протестные акции, где он прислушивается к голосам, пытаясь услышать то, что срезонирует в его душе.

У этого поколения есть шанс преодолеть беспутье, выбраться из него. Недаром он Петр – камень.

Первое поколение в книге Романа Сенчина «Елтышевы» – Николай Михайлович Елтышев считал, что «нужно вести себя по-человечески, исполнять свои обязанности, и за это постепенно будешь вознаграждаться». Работая в милиции, он продвигался в звании. Квартира, машина, родились два сына. До поры жизнь текла по накатанной и понятной колее, «как должно». Пока не случился сбой: «Елтышев проспал».

Это «проспал» имеет двоякий смысл. С одной стороны, он, работая в вытрезвителе, проспал, и из-за этого чуть не задохнулись в камере несколько человек. После этого инцидента он был вынужден покинуть службу. Понятный уклад жизни рухнул и разбился на осколки. С другой стороны, «проспал» – это указание на то, что Елтышев не смог или не захотел раньше как-то изменить свою жизнь, свою судьбу. Жил по принципу: «лишь бы не хуже». Поэтому любая ошибка в этом строе могла привести к катастрофе, она и привела.

Два сына: Артем – тихий, «недоделанный»; Денис – отсидел, вышел и тут же погиб в пьяной драке. Полный поколенческий провал. В итоге за один год ушли трое мужчин Елтышевых, два поколения: «нет больше семьи Елтышевых». Остался лишь внук Родион, хотя даже его бабушка не могла сердцем принять, что он – родня. Но ведь не зря в имени ребенка отражается этот род, родня, родной. Хоть он и не знал ни своего деда, ни отца, ни фамилии, но в этом пятилетнем мальчике присутствует его род и есть надежда на его исправление, на перелом гнетущей инерции. В финале бабушка заметила, что глаза ребенка похожи на его дядю Дениса, что он также был лидером и руководил сверстниками. Именно поколение этого пятилетнего Родиона – открытая история.

«Чего вам всем надо? Чего вы хотите?» – завершает повесть того же Романа Сенчина «Чего вы хотите?» крик 14-летней Даши, старшей дочери писателя, который пишет о «сегодняшней жизни в России». Девочка-подросток соприкоснулась с пустотой. Взрослые говорят, что «…нету России… Точнее, людей, народа. Жизни нет…» Грустные письма приходят от ее подружки из провинциального городка. Политический круговорот, усиливающееся чувство тревоги производят СМИ, новости из Интернета. Да и в рассказах папы Даша натыкается на «цепь одинаково мертвых дней», «черные мысли героя», и «…в каждом предложении тоска и безысходность. И обреченность». Весь этот строй пустоты, мировоззренческого нигилизма взрывает ее крик в финале повести. В этом крике есть надежда на преодоление инерции.

Именно о роли поколений в новейшей истории страны и роман молодого петербуржца Дмитрия Филиппова «Я русский».

Филиппов как раз и пишет о двух поколениях, которые оказались зараженными энергиями распада, разрушения, ставшими триумфаторами с момента распада Советского Союза: «Времени для рывка отпущено немного: два-три поколения. Если за это время общество не возьмет себя за загривок и не вытащит из болота – все, конец! Потому что после каждой неудачной попытки запускаются процессы деградации, и когда три попытки заканчиваются неудачей, – процессы эти становятся необратимыми. Империя стонет в агонии и рушится на глазах. С развалом Советского Союза уже два поколения доказали свою несостоятельность. Поколение моих родителей просто опустило руки, не зная, что делать в ломающейся стране. Каждый выживал сам, как мог. Мое поколение как-то подергалось, попрыгало на месте, но рывка не вышло. Это достаточно легко понять, взглянув за окно. Осталось еще одно поколение, последняя попытка». Родившиеся в «эпоху перемен» и после, на них нет ее печати: «им тащить страну за волосы».

Герой книги – тридцатилетний Андрей Вознесенский (родился в 1982 году). Он из того поколения, которое входило в жизнь на переломе: ребенком еще застал Советский Союз, но взросление пришлось на новые реалии.

Его отец служил на подводной лодке на Дальнем Востоке, там родился и Андрей. В 1994 году отец вышел в отставку, семья переехала в Ленинградскую область, где глава семейства устроился инженером на ТЭЦ. После дефолта 1998 года отца сократили, а рынок, где трудилась мать, – закрыли (раньше она работала при штабе диспетчером узла связи). Через месяц мама выбросилась из окна: «Боли не было – только сосущая пустота в душе. Пустота без конца и без края. Мир рухнул и разбился на тысячи осколков. Они рассеялись по этой необозримой пустыне, и стало понятно, что я всю оставшуюся жизнь буду их собирать, но так никогда и не соберу в одно целое». Это очень показательное и важное описание рассыпавшегося, развалившегося мира, разверзшейся пустоты в душе – диагноз того времени.

После смерти матери сломался отец – бывший офицер-подводник, который через некоторое время, изогнутый обстоятельствами и обретя новую семью, превратился в «сволочь и подлеца», полностью погрузился в мещанский быт, обманом выписал сына из квартиры, чтобы ее разменять, а разницу себе добавить на машину.

Отец растерял прошлое, новое не нажил: «Новые предметы оказались иного масштаба, чужой эпохи. А ведь ничего уже не исправить. Это как склеить чашку: пить можно, но выглядит уродливо». Живет в пустоте, довольствуясь миражами.

Он спрашивает сына, что не так сделал, где допустил ошибку. Отец героя, как и его поколение, попросту опустил руки, потерял волю и стал неминуемо деградировать, предав прошлое, предав любовь, предав себя.

«Спасибо за то, что в детстве я гордился тобой. Гордился силой, когда взирал на мир с высоты твоих крепких плеч. Гордился мужеством, когда втайне от тебя и от мамы доставал твои медали и цеплял их на детскую бессовестную грудь. Спасибо за честность. Спасибо за то, что учил не сдаваться. Я и сейчас не сдамся. Тебе назло. Спасибо за то, что превратился в сволочь и подлеца: теперь я буду знать, как происходит это превращение. Спасибо за все и гори в аду!» – заключает Андрей после последней встречи с родителем. Если отец заживо погребен осколками рассыпавшегося мира, превратился в тень, то герой живет среди этих обломков, посреди пустыни.

«Эпоха ждет от человека подвига», – пишет автор-герой. «Но иногда случается так, что подвига не происходит. Старые герои перебиты, новые не народились или перекрасились в офис-менеджеров. Нет людей, способных твердо и ясно утверждать правду гуманизма. Такая эпоха считается бездарной».

Андрей Вознесенский – человек этой эпохи. Он характеризует себя «воинствующим графоманом». «Трус, алкоголик и графоман», – так в пьяной ярости бросила ему подруга. Еще одна важная его характеристика – бездомность. Андрей сам отмечает, что у него никогда не было своего дома, своего угла. Была квартира у бабки, но та ушла в секту. Другую разменял отец и потратил деньги на новую семью. Только дом у деда в деревне, но и тот сожгли пьяные соседи. Так получилось, что со смертью матери, которую на тот свет отправил дефолт, у него больше не оказалось и семьи.

Вознесенский пытается выбраться из бездарной, безгеройной эпохи, силится преодолеть ее проклятие, наполнить смыслом. Он пытается понять, объяснить ее. Если его отец спрашивал, в какой момент допустил ошибку, то Андрей рассуждает, как вообще все произошло, как сложился нынешний порядок вещей в обществе, пытается проанализировать «как такая система стала возможна». Система «вне нравственных законов человечества».

Герой говорит о «гнилости и порочной ущербности капиталистической модели построения мира. <…> Когда во главу ценностей ставится Золотой Телец, то он своим блеском оттеняет солнце». Лозунг Вознесенского: «Отобрать и поделить!». Он считает, что необходимо взорвать систему изнутри и что «лишь одно равенство сможет спасти нас от полного вырождения и гибели, повернуть этот мир вспять, избежать падения в пропасть».

Если отец – оглушен, новые реалии расширяющейся пустыни его буквально раздавили и он не в состоянии даже оценить ситуацию, понять ее. То Андрей также инфицирован распадом, он пусть и не обладает достаточной волей, но обрел ощущение такта реальности. Он уже может трезво оценивать мир, видит цель. Говорит, что «…нет необратимости. Каждый сам делает свой выбор».

Он понимает, что необходимо бороться с расколом общества, преодолевать его хаос и пустынность: «Это не две разных страны, не два разных народа – это расколотые надвое сердца и души, земля и вера, небо и недра, совесть и честь. Расколоты, разрублены, разъединены. Это все мы, русские, страдаем и ненавидим, совершаем подвиги и низвергаемся в подлость, страшим врагов и страшимся сами себя. И нет сил, чтобы соединить нас воедино».

История Андрея Вознесенского из романа Дмитрия Филиппова – это путь излечения болезни страны. Он преодолевал в себе гнилостные вирусы распада, шел к очищению от них, что и произошло в финале, когда он не взял на себя грех смертоубийства. Он понял предназначение – не умножать пустоту, а преодолевать раздробленность, рознь – спасать: «И страна, вырвавшись из меня на свободу, очистилась и перестала болеть. И сам я себе казался проснувшимся, обновленным, расхристанным и прямым. В пустоты хлынул холодный восточный ветер, выметая из души всю гниль, всю затхлость и многолетнюю пыль. Я заново, с нуля творил собственную страну, и в этом чудовищном реве она рождалась, как птица Феникс: из пепла, черноты и безлюдья. И надо было ее заселить светлыми и чистыми людьми, искусницами и богатырями. И я знал, где их взять. Все бескрайнее, трепетное и великое пространство оживет и спасет меня. Как я спасал его каждый раз тысячи и тысячи лет. Такое предназначение у русского человека. Он бы и рад выбрать другое, но совесть не дает. Значит, до тех пор, пока держится русский мир – есть надежда».

Есть надежда. Процессы распада не стали необратимыми. В свое время, когда умерла мама героя – мир рухнул и разбился на многочисленные осколки. В финале волей обстоятельств, спалив все мосты, Вознесенский едет к ней, к ее могиле, тем самым вновь собирая мир из осколков.

В романе Филиппова герой не сумел сохранить главное – любовь, но он не предал ее, как отец. Его любовь, его Слава, избита, изнасилована, перестала его уважать, но понесла от него ребенка. В финале Андрей Вознесенский пропал, растворился. От него осталась лишь его история, которую, откопав на литературном сайте и отредактировав, публикует автор и ребенок. Ребенок его – Вознесенского и Славы, который был уже совершенно иным, чем отец и дед, которых он не знал и не узнает: «серьезный и собранный, смышленый, плотно сжавший губы и напрягший кулачки, готовый защитить свою мать».

Возможно, это третье поколение и станет деятельной преобразующей энергией, шансом изменить пустотную реальность, излечить ее. С ним появится полноценный русский мужчина, вновь обретший и осознавший свой долг – становиться на пути пустоты и бороться с распадом, разрушением.

«Если нам не петь, то сгореть в пустоте» – строчка Бориса Гребенщикова из эпиграфа к книге наглядно иллюстрирует выбор этого мужчины. Вспомнить здесь можно и крик девочки Даши из повести Сенчина, также прорывающий пустоту.

2014 г.