Читать книгу "Письмена нового века"

Новая народность на пути к «социальному» искусству

Литература в футляре айфона

В начале «нулевых» наша литература порвала с постмодернизмом и шагнула навстречу реальности, она пыталась напитаться духом времени, наиболее полно фиксировать и отрефлексировать его, выходя на наиболее подходящий этим задачам язык.

Однако, несмотря на то, что был прорисован исторический и социальный фон, в той или иной полноте раскрыт портрет современника, литература хоть и обратила к себе читателя, но так и не стала важным фактором времени, практически не оставив в нем какого-либо значительного следа. Причин здесь много, но одна из основных заключается в том, что народ, будто дух, вышел из литературы. Она поднялась в некое безвоздушное пространство и начала конструировать сама себя, замыкаясь на самостийном индивидуализме автора или интересах определенного узкого круга деятелей. Она то и дело скатывалась к штамповке искусственных и пластмассовых персонажей, натужных сюжетов и ситуаций, почерпнутых из СМИ или выплавленных воображением близкого к аутизму автора. Стал складываться соответствующий литературный «формат», который цементировал премиальный процесс и отход от которого воспринимается за проявление дурновкусия.

Конечно, во всем этом есть момент и определенной целесообразности. Так называемый «народ» перестал быть целевой аудиторией литературы. Она уже практически не обращается к нему. Так как, во-первых, как нам бесконечно твердят, – мы потеряли титул самой читающей нации и большая часть населения вообще не берет в руки книгу. Во-вторых, изящная или высокая словесность в качестве безусловного идола, почитающего такую астральную категорию, как качество, по определению ориентируется на посвященную аудиторию, уже подготовленную для восприятия и принятия ее высокоштильных письмен, выверенных в определенной языковой и стилистической кодировке. Такое понятие, как «социальная функция» служения литературы, – напрочь отринуто и заменено явно не проговариваемой, но всеми принимаемой, все той же формулой «искусство для искусства». Для всех же прочих – чтиво.

Литература стала определенной метой элитарности. Это разделение проявляется даже у вполне вменяемых наших литературных деятелей, таких как Павел Басинский, который как-то заявил, что «человек нечитающий – это низшая каста». По сути, верно, но по форме – полностью в стилистике победившего «искусства для искусства» и литдарвинизма. Если мы говорим с позиций литературного деятеля, то не беда человека, что он не читает книг, а беда литературы, что она маячит на периферии интересов масс. Хоть она и «духовная пища», но человек вполне может без нее прожить и даже не превратиться в животное, но вот она, уходя в футляр, начинает откровенно деградировать.

А мы-то все твердим – не читают, не читают, приводим статистические подсчеты и глубокомысленные рассуждения. Очередное клеймо навешиваем, чтобы еще дальше отгородиться и создать из литературы никому не нужный конструкт…

Становится уже практически бесспорным фактом нашего времени, что современная литература замыкается на «креативном классе» и на эго автора. Становится особой его метой, модным атрибутом по типу айфона. Поэтому сейчас чуть ли не любой представитель этого самого «креативного класса», имея необходимую придурь в голове и наличие некоторого количества свободного времени, может начать делать литературу и выступать ментором, а также экспертом по тем или иным вопросам жизнеустройства. Именно средний класс, по большому счету, и стал целевой аудиторией нашей литературы. Книжные рецензии все больше перекочевывают в деловые или глянцевые издания, самый главный дегустатор всего литпроцесса – обозреватель «Афиши», сама литература делает большой крен в сторону офисного планктона, ей интересен новомодный бизнес-сленг, стало хорошей привычкой перечислять в тексте пафосные марки, бренды, тренды. Постепенно и сама литература превратилась в товар в обществе агрессивного потребления всего и вся. Так или иначе, ставка была сделана и не без помощи книжного рынка – в социально близкий был записан мидл-класс, то есть та аудитория, которая без особых душевных мук отдаст некоторую сумму денег за томик с негарантированно ликвидным содержанием.

«Хождение в народ» и ностальгия об «англо-саксонской санитарной миссии»

Если в двух словах, то примерно так в литературе отразилась одна из основных оппозиций нашего времени, основанная на противопоставлении народа и «креативного», среднего класса, к разряду которого почему-то решила приписать себя и интеллигенция. По большому счету, сейчас мы имеем все то же противопоставление «совка», «хомо советикуса» и «нового русского», свободного человека новой страны, которое делало погоду во время всевозможных дискуссий и обличений в девяностые. Соответственно, лик нашей общественной формации во многом следствие того дробления общества, его разобщения, которое произошло в девяностые годы.

К слову, разделение на народ и интеллигентов, шуи и брахманов, – довольно искусственно и уже само свидетельствует об определенной общественной деформации. Народ, конечно же, и сам структурирован, в нем есть и люмпены, и интеллектуалы, но в отличие от современной кастовой системы эта структурированность не догма, и завтра каждый сможет стать иным. Общество и живет тем, что в нем возможны постоянные метаморфозы и вечное диффузное движение. В этом движении оно обретает цель.

Эта проблема разделенности, показывающая слабость общества, не нова и не уникальна. Буквально об этом же писал в свое время итальянский мыслитель Антонио Грамши в статье «О ненародном, ненациональном характере итальянской литературы». Его рассуждения будто бы списаны с нашего современного российского общества.

По словам Антонио Грамши, в глазах определенной части нашей «просвещенной» публики «люди „из народа“ не обладают внутренним миром, лишены неповторимой индивидуальности. Они – что-то вроде животных». Этакое бессловесное стадо, «бесформенная животная масса», погруженная в пучину низменных инстинктов, один из которых – инстинкт подчинения начальнику, вертухаю. Обращаться со стадом надо в меру жестко, иначе, как собака, сразу ухватит за пятку. Подобный даже не аристократический взгляд, а определенный социальный классовый расизм – отличное оправдание дистанцирования от народа и еще большего закабаления и удаления в резервацию, которое в конце концов приводит к «англо-саксонской санитарной миссии о людоедах папуасских джунглей»…

Однако подобная ситуация не проходит бесследно и для сферы культуры, искусства, у которого она буквально выбивает почву из-под ног. Можно наблюдать «…крайнюю разобщенность представителей творческих цехов, сектантство, порождающее множество крошечных иерархий с собственными верховными ценителями. Все это следствия отрыва от нации, от народа. Культурные сферы так высоко вознесены над национальной, народной жизнью, что эта жизнь вообще никак не отражается в культуре, не оставляет в ней никакого следа». Да и зачем, собственно, это делать, если сама культура очертила для себя достаточно узкий адресат, который можно назвать, к примеру, вдумчивой, просвещенной публикой…

Отсюда сам собой напрашивается вывод о необходимости обретения национальной, народной почвы, преодоления нынешней ситуации, когда «оторванность верхушки от народа стала в нашей стране основным фактором исторического развития». Это также цитата из того же Грамши.

Вот и наша «просвещенная» публика, преисполненная гуманизмом и всяческими благими пожеланиями, начинает размышлять о необходимости выдернуть этих самых простолюдинов из их гибельной пучины, для чего все активнее проговаривается тезис о необходимости «хождения в народ». «Нужна культурная экспансия из столицы в регионы», – заключает в своей многообсуждаемой статье «В офлайн!» журналист Андрей Лошак.

Тезис сам по себе не вызывает безусловного отторжения, но в этом призыве «хождения в народ», который сейчас все больше раздается, есть большая опасность того, что этот самый народ в конечном счете станет нечто подобным сырьевому придатку, а «просвещенный» класс обретет алиби на бесконтрольное его использование. Вслед за сырьевой экономикой мы получим сырьевую культуру, где «экзотичность и „фольклорная“ живописность» будут поставлены на поток. Подобное уже периодически проявляется, достаточно вспомнить приснопамятное присуждение «Букера» «Цветочному кресту» Елены Колядиной. В этом «хождении в народ» – из цветущего сада в темный и крайне опасный Мордор – классовое отчуждение получит только новую питательную почву, ведь путник в этом движении, будто в клетку к животному, будет искать лишь подтверждение и материал для своих прежних воззрений и страхов.

Антонио Грамши говорит не о растворении интеллигенции в народе или повальном движении народа в стан интеллигенции. Это две взаимодополняющие страты общества, которые должны соработничать, а не отстраняться друг от друга. В качестве примера он приводит толстовскую концепцию, выраженную через образы Платона Каратаева и Пьера Безухова: «…наивная, интуитивная мудрость народа, пусть даже выраженная неумело, случайными словами, многое проясняет и во многом помогает кризисному сознанию образованного мыслящего человека». В этой «интуитивной мудрости» – «источник верного морального и религиозного жизнепонимания». К этому источнику всегда старалась прикоснуться отечественная литература, за исключением последнего времени, когда она полностью предалась инерции новомодных веяний и возжелала стать успешной.

Интеллектуал должен не предъявлять народу свой счет за некий испорченный праздник, как в случае с прошедшими выборами, а чувствовать ответственность перед ним. Не должен воспринимать себя мессией, пришедшей исправить темную сущность народа. Надо спросить с себя за существующее положение дел без присущей спеси, а не просто констатировать факт «мало читают». Такие банальные вещи, которые стократно проговаривались русской культурой, сейчас оказались практически затертыми.

Это «хождение в народ», а если вернее, то общественная синергия, в первую очередь требуется самим деятелям культуры, чтобы преодолеть ее локальность, самозамкнутый и сектантский дух, собственную внутреннюю разобщенность. И, что не менее важно, обретение настоящей, а не узкокружковой аудитории. Искусство в отрыве от народа становится салонным, а значит, вырождающимся по принципу кровосмешения.

Если же говорить о литературе, то «хождение в народ» – это не определенная жертва, милость, а вопрос выживания литературы и дальнейшего ее положения. Литература должна начать перетягивать одеяло в духовной сфере на себя, предлагать народу – своей основной аудитории – то, что ему нужно: традиционные устойчивые аксиологические ориентиры, надежду, толчок к преображению и поднятие собственного самосознания. Должна стать его цементирующим ядром. Если этого литература не даст, то аудитория все это будет искать в другом, а ее отринет далеко на периферию, что сейчас и происходит. Шанс на возвращение своего прежнего значения в жизни общества сейчас у нашей литературы есть, и это было подготовлено обращением к традициям русского реализма в первое десятилетие века и всплеском новых имен, которые буквально прорвали литландшафт, однако кардинально его не исправив.

Сейчас же у нас в обществе, по словам того же Грамши, нет «представления, пусть иллюзорного, что писатели заняты делом общенациональной важности, а лучшие из них – даже историческим по своей значимости делом». Игра в словесный бисер – не более…

Необходимость «социального» искусства

В наше время можно наблюдать разделение литературы на столичную и провинциальную, о чем писал в своей статье Антонио Грамши. В провинции царит «экзотичность и „фольклорная“ живописность». Ну а в центре, как и положено, взгляд сверху вниз через надменное пенсне: «Литература наблюдала быт „провинциального люда“ извне, хладнокровно, покровительственно-высокомерно, взором иностранного туриста, который ценит превыше всего яркую дикость». Не это ли мы наблюдаем по преимуществу и сейчас в нашей современной прозе? Инъекция «нового реализма» несколько подправила, но не изменила эту ситуацию. Взгляд извне и взор иностранного туриста – это и сейчас основная «фишка» нашей литературы «высокого штиля».

Грамши делит литераторов на тех, что пишет на языке, понятном только автору, только ограниченной «секте», и понятном всем, то есть «национально-народных» художников, о необходимости которых он говорит. Итальянский мыслитель противопоставляет интеллектуалов, считающих литературу «профессией в себе», тому творцу, который «объективирует плоды своего воображения, укореняя их в конкретных исторических обстоятельствах». Есть ли у нас сейчас такие «национально-народные художники» – большой вопрос, но необходимость их появления очевидна.

В своей статье Антонио Грамши также дал довольно верный диагноз такому заболеванию, как «риторическая болезнь», которым поражены многие наши литературные деятели и являющимся следствием их самозамкнутости: «Риторическая болезнь очень прилипчива: ею заразился весь наш народ, который с давних пор убежден, что „писать“ значит влезть на ходули, надуться, напыжиться, болтать без умолку, изъясняться высокопарно и мутно – то есть вести себя самым неестественным образом». «Залезть на ходули» и у нас считается метой, свидетельствующей об изысканных литературных манерах, которые уже априорно наследуют знак качества.

Политический уклад нации, зрелость общества Грамши напрямую связывает с состоянием литературы: «…политические силы отсталой страны, воспроизводя себя в культуре, конечно же, не способны породить собственную самобытную и сильную литературу. Произойти из всего этого может только „каллиграфизм“, то есть модный скепсис, презрение к любому глубокому чувству, к серьезному „содержанию“ искусства».

По его мнению, «каллиграфизм» «присущ тем нациям, которые рождаются на свет, подобно Лао Цзы, восьмидесятилетними старцами», это «проводники старого или иного содержания, старой или иной культуры». В противоположность им «„содержанисты“ – это просто проводники новой культуры, нового содержания». Следует отметить, что под знаменем этого разделения во многом прошло у нас первое десятилетие нового века. Любой попытке нового содержания противопоставлялась если не «эстетическая дубина», то, по крайней мере, довольно схоластический вопрос качества, то есть тот же самый «каллиграфизм».

Но из всех этих споров и противопоставлений наша литература подошла к тому же выводу, что и итальянский философ: «Рассуждения о „прекрасном“ уже не удовлетворяют. Требуется определение интеллектуального и морального содержания искусства, а содержание в свою очередь должно включать в себя тщательно изученный комплекс глубинных потребностей определенных слоев публики, то есть нации-народа на определенном этапе его исторического развития. В литературе должны сочетаться элементы актуальности и художественности». По сути, это основной манифест нашего времени, к которому, так или иначе, сводятся все вменяемые рассуждения на этот счет.

Мы также подходим к осознанию необходимости «социального» искусства, которое у Грамши стало синонимом «исторического», то есть «оперирующего внятными культурными понятиями, они же „универсальные“, „объективные“, „исторические“, „социальные“». При этом «главный ущерб художественному процессу, а именно укрепление в искусстве позиций индивидуализма, в корне антиисторичного, антисоциального, антинародного, антинационального». Этот крен в сторону «социального» искусства через посредство общественного симфонического диалога и должен произойти у нас в ближайшее время, иначе мы не только окончательно потеряем читателя, литературу, но и само общество, ведь «литературное дело представляет собой важную общественную функцию»…

2012 г.

Мы – не рабы, рабы – не мы!
Почему СССР был самой читающей страной?

Избитый тезис о том, что СССР был самой читающей страной. Его тысячекратно опровергали, над ним смеются, его троллят. Его пытались объяснить замкнутостью страны. Тем, что СМИ были наглухо запечатаны от любого проявления правды, вот книга и становилась единственной отдушиной, куда контрабандой можно было что-то протащить, – луч света в темном царстве. Но больше всего, конечно же, недоумевали в связи с этим тезисом, уж каким-то аномальным он всегда воспринимался. Однако гордились им наравне с покорением космоса. Может, все дело в сексе, этакая сублимация, раз секса в той стране не было?.. Но шутки шутками.

Как-то в интервью Павел Басинский сказал, что человек, не читающий книги, – низшая каста. Вот в том-то и дело, что в советские годы это кастовое деление было преодолено. Среди обывателей, конечно же, были люди, после школы в руках не держащие книг, но такая позиция была крайне маргинальной. Сейчас же вполне достаточно сослаться на занятость или вообще ни на что не ссылаться и просто парировать: «Зачем?» И это положение зафиксировано не просто по факту того, что люди стали равнодушными к чтению. Наоборот, людям подспудно внушалось это равнодушие, чтобы зафиксировать их в положении низшей касты.

В последнее время много предлагается версий, объясняющих оскудение интереса к чтению, предлагаются многочисленные рецепты, как его подстегнуть, вот и Год литературы для этого объявили. Но при этом, на мой взгляд, совершенно не проговаривается главное. Все-таки интерес к чтению – это не ситуативное любопытство, которое можно подстегнуть, устроив тот или иной информационный повод. Это традиция, это привычка – плод длительной работы и стратегии. Это определенный символ веры нации.

Можно говорить, что в Союзе не было других альтернатив в виде Интернета, телевидение с двумя каналами, идеологизированная пресса, минимум развлечений, до «секс, наркотики, рок-н-ролл» рукой не подать. Ну а после, когда все-таки дотянулись до вожделенного, наступило тотальное одичание, когда уже не до книг. Да и книги не давали ответы на вопросы по поводу нахлынувшей новой реальности. Да и многие авторы попрятались по своим норам или были полностью дезориентированы вместе с народом.

Так сложилась практика, что тезис о самой читающей стране принято либо опровергать, как мираж советской пропаганды, либо объяснять сторонними факторами, тем, что, по большому счету, у человека не было выбора, поэтому приходилось выбирать то, что давали. Раздаются голоса: «А так ли хорош был этот литературоцентризм?» Писатель Денис Гуцко считает, что он рождал в «большинстве своем потребителей готовых мнений и целых мировоззрений – тех, кто принимал вычитанное и выученное за некую выстраданную истину»5151
  http://don24.ru/p/portal/publications/1578


[Закрыть]. По его мнению, это было своего рода «мировоззренческое потребительство». Дали этому потребительству другое направление, и литературоцентризм легко и непринужденно почил в Бозе.

В целом эта ситуация стала трактоваться аномальной. Такой ее, к примеру, назвал Захар Прилепин в одном из своих интервью: «Ситуация, которая была в Советском Союзе, она аномальная, ее не было вообще никогда в мировой истории, и более того – она никогда не повторится, надо отдавать себе в этом отчет».

Не спешите вы нас хоронить…

Во всех рассуждениях мало берется в расчет, что аномальность ситуации была, мягко говоря, условна. Что еще с принятием христианства Русь практически в мгновение ока стала одной из самых просвещенных стран Европы, которая через славянскую азбуку, дарованную святыми Кириллом и Мефодием, стала жадно впитывать, в частности, византийское наследие, воспринимая его через перевод своим достоянием. Что на Руси возник культ книги, которая имела сакральную ценность. Количество книг было колоссальным. Сейчас сложно оценить это в полной мере, но в качестве показателя можно привести то, что во время ордынского нашествия горели храмы, битком набитые книгами. Многократно от огня страдала не только деревянная, но и книжная Русь.

Теперь о том, что часто выскальзывает из всех разговоров на эту тему. Сейчас массы выпадают из культурного делания, из среды. В отношении них не проводится культурная экспансия, и считается, что им достаточно низкосортного телевизионного развлекательного контента.

Отправка масс на культурную периферию – это не какие-то случайные побочные эффекты новых реалий, которые сформировались в стране после 1991 года. Это сознательная культурная стратегия, по которой массы не должны быть причастными к высокой культуре.

Вот, по мнению литературного критика Натальи Ивановой, массовым спросом пользуется антилиберальный проект. У масс повышенный спрос на «антидемократизм, моральную извращенность, ксенофобию», «фашизированную литературу». Другой литкритик – Алла Латынина – в свое время сформулировала эту культурную политику «каждый сверчок, знай свой шесток» еще четче, в русле противопоставления аристократов и демоса: «Либеральные свободы ведут начало от аристократических привилегий, завоеванных Великой хартией вольности, а не от мощного напора демоса, который временами у нас возникал». Все эти высказывания можно найти в книжице 2005 года «Либерализм: взгляд из литературы». Так проводится четкая линия размежевания. Таким образом, самозваная культурная элита очерчивала свою территорию, устанавливала свое культурное приватизационное право.

В массах сидит внутренний зверь, «красный человек» согласно Светлане Алексиевич, поэтому они легко клюют на приманки радикализма, от которого проистекает по списку все самое отвратительное от антидемократизма и ксенофобии. Общество, соответственно, становится «фашизированным». И чтобы этот его радикализм не развился, необходимо отправить его в культурную резервацию, где он будет довольствоваться блестяшками да развеселыми бубенцами.

Утверждается, что в советские годы страна стала литературоцентричной за счет причастности к советской литературе или ее полной монополии, как некоторые утверждают. Соответственно, вся эта центричность была иллюзией, ведь все последние десятилетия нам настойчиво доказывают, что эта литература ничего из себя не представляет, лишь конъюнктурщина и обслуживание властной идеологии. Это якобы были не подельники эпохи, а подельники преступного режима. Ну, как всем известно, Шолохов не писал «Тихий Дон». Это должно быть известно всем приличным людям, ну а с неприличными и разговора нет…

Через это легко было доказать тезис, что в Советском Союзе не было литературы, да и книг как таковых не было. В итоге литературоцентризм по праву собственности переходит к узкой прослойке посвященных, проговаривается исключительно как их монопольное достояние. Все остальное – это имитация, подделки, а то и совершенно опасные явления, которые напитывают темные массы излишним радикализмом. Поэтому: «Раздавите гадину!»

А ведь не надо забывать, что именно в Союзе широкие народные массы были на самом деле включены в процесс культурного делания. Они выступали в качестве субъекта и объекта культуры, литературы. Возникал примат культурного равенства, хоть и не без цензуры, но куда без нее…

Через ликбез население страны массово обучалось грамоте. Уже в конце 1919 года вышел декрет о ликвидации безграмотности, по которому обязано было пройти обучение грамоте все население от 8 до 50 лет. Научение грамоте шло в первых букварях с фразы: «Мы – не рабы, рабы – не мы». Это к вопросу о так называемой рабской психологии «совка», которой жонглируют многие прогрессивные деятели. К началу Великой войны с безграмотностью было практически покончено. А ведь прошло всего двадцать лет с момента первого декрета. Сбылась мечта Николая Некрасова, и мужик с базара понес Белинского и Гоголя.

Сейчас либеральные реформаторы системы образования считают, что народ в своей массе должен быть частично образованным. Ему достаточно и милорда глупого.

С другой стороны, относительно государства стала доминировать точка зрения, что от него нужна только денежная поддержка. Государство обязано раскошеливаться на культуру, а дальше не его дело. Исключительно в деньгах должна заключаться государственная политика в области культуры, а засим все. Для определенной части интеллигенции эта безыдеологическая традиция до сих пор воспринимается формой культурной контрибуции. «Мы уничтожили Советский Союз, платите, а то мы покажем, на что способны! Мы преграда на пути возвращения ужасного советского – платите!» – логика примерно такова. Поэтому совершенно предсказуемо было, что определенная часть деятелей культуры ополчилась на министра Мединского, когда он заявил, что не собирается давать деньги на «рашку-говняшку». Это было непозволительной наглостью. Наиболее прогрессивные узрели в этом проявление госцензуры и возвращение примата идеологии.

С государством – только денежные отношения, при которых ничего ему не должны, ну а низшая каста на то и низшая, что она обойдется и без серьезных книг. Как то так наши деятели хотят существовать и дальше, за стеной, в своей среде мистагогов.

Поэтому, на мой взгляд, при всех разговорах о литературоцентризме и самой читающей стране следует твердо помнить и понимать, что это была вовсе не аномалия, а культурная, просвещенческая, образовательная практика, подкрепленная национальной традицией страстного тяготения к слову. Практика, входившая в жизнь с лозунгом: «Мы – не рабы, рабы – не мы», преодолевавшая любую кастовость и культурный монополизм. Сейчас же мы все по привычке констатируем: «низшая каста» – и радуемся, что, взяв книгу в руки, мы к ней не принадлежим. Книга в руках еще ничего не значит, ведь мы сами допускаем это размежевание, эту кастовость, свыкаемся с подобным порядком вещей.

2015 г.