Читать книгу "Письмена нового века"

Иди и смотри

Аркадий Бабченко заявил о себе одной повестью «Алхан-Юрт». Но многие до сих пор рассуждают о мере «литературности» его произведения. Не буквальный ли это слепок с реальности, не журналистские ли это зарисовки, не солдатский ли дневник, каковых много? Соответственно, если все представленное в повести – правда, то и говорить об «Алхан-Юрте» как о художественном произведении нет никакого смысла.

«Бабченко был подавлен реальностью войны. Полз по войне таким придавленным куском зеркала и – отражал», – писала в своей статье «Человек с ружьем: смертник, бунтарь, писатель. О молодой „военной“» прозе2222
  «Новый мир», №5, 2005


[Закрыть] критик Валерия Пустовая. Этой реальностью он подавляет и нас, читателей. Андрей Урицкий в рецензии на прозу Бабченко2323
  «Знамя», №9, 2002


[Закрыть] замечает: «Его рассказы – череда моментальных фотографий, череда кадров, выхваченных из промозглой действительности». Какое здесь умение, какое художество? Жми на кнопку в нужный момент и все…

Владимир Маканин в своем «Кавказском пленнике», Андрей Геласимов в повести «Жажда» говорят о войне, возможно, более «художественно», чем многие очевидцы ее. Почему? А потому что авторы далеки от действительных военных реалий, их война – реконструированная, смоделированная. Таким образом, что мы хотим видеть на выходе: искусственный надуманный образ, который, кроме субъективно-авторской мысли, ничего не несет, либо живую правду жизни?

Зададимся вопросом: может ли человек, имея боевой опыт, писать о войне по горячим следам не как журналист? Например, рассказ Александра Карасева об армейской жизни «Запах сигареты» строится как воспоминания о ней уже зрелого человека по прошествии достаточно большого промежутка времени.

Едва ли правы те, кто видит в повести Бабченко только лишь беспристрастную хронику чеченских событий (хотя и в этом, по сути, нет ничего плохого). Скорее, как ни громко это будет звучать, перед нами история трансформаций, перерождений души молодого человека, опыт познания мира в его распаде, в преодолении этого распада. Повесть предельно исповедальна. В этой связи сомнительным представляется высказывание той же Валерии Пустовой, что «сверхзадача прозы Бабченко именно журналистская: донести правду очевидца до людей, имеющих самые смутные, путаные и даже ложные представления о предмете сообщения». «Алхан-Юрт» вовсе не попытка заигрывания с модной и востребованной темой. Автор не пытается покорить экзотикой, но поражает обыденностью, легкостью перерождения обыкновенного человека в воина, незначительностью расстояния между войной и мирной жизнью. Кажется, каждый может купить билет, сесть на самолет и очутиться в том самом пекле, о погружении в которое повествует автор.

Достаточно странными видятся рассуждения о художественном произведении, в вину которому ставится объективная, ненадуманная точка зрения на реальность. Такая авторская позиция с нарочитым копированием действительности, реализацией своего собственного опыта – осуждается. Возможно, опасаются того, что этот самый опыт будто бы навязывается аудитории, далекой от его постижения. Только почему-то это же самое не ставится в вину букеровскому лауреату Давиду Гонсалесу Гальего, который также подавляет читателя изложением истории своей жизни. Вопрос… Проблема получается в мере вымысла и реальности в художественном тексте, в допустимости изменений их соотношения и перевешивания чаши весов в ту или иную сторону.

Действительно, если человек лежит на диване и смотрит телевизор, то для него повесть Бабченко – своего рода насилие. Его опыт и опыт Аркадия на войне – совершенно разные и никогда не пересекающиеся прямые. Бабченко не оставляет для этого «иного» человека никакого места в художественном пространстве своего произведения. Этот «иной» ни с кем и ни с чем не может себя там идентифицировать. Т. е. воспринимает изображаемое только как документальный сюжет, экспонирующий нечто экзотическое и любопытное.

Другое дело — феномен, поразивший многих: «Патологии» Захара Прилепина – настоящее художественное произведение, без всяких оговорок, выполненное с прекрасным знанием всех его законов и четким пониманием, что там должно быть. Постоянная смена художественных декораций, введение нескольких сюжетных линий, обязательна – любовная тематика (пусть хотя бы в качестве воспоминания, но переживаемого в данный момент), неплохо сдобрить различными сентиментальными моментами, как-то «путешествие» в прошлое и связанный с детством образ любимой собаки, для пущей весомости неплохо во все это добавить рассуждений философического порядка, поднятие «вечных», религиозных тем. Произведение необычайно «гостеприимное» для читателя любого рода, каковой, впрочем, и должна быть беллетристика. Война так война. Но я, читатель, – та «другая страна», которая к войне близко, но в то же время и далеко, — как начнет утомлять, переключусь на любовные перипетии довоенной гражданской жизни, а на закуску и о вере порассуждаю.

На эту удочку попадается критик Валерия Пустовая, которая сурово отчитывает Бабченко и ему подобных в своей статье: «Посыл повести Бабченко откровенно публицистичен. Относясь с уважением к пережитому им, отдавая должное его роли смелого первооткрывателя темы, я все же хотела бы предостеречь последующих военных прозаиков от невольного подражания Бабченко. Репутация, созданная на базе опыта, рушится, едва появляется новый носитель похожих сведений. Творчество, основанное на пересказе реальности, исчерпывает себя, едва оскудевают закрома памяти у рассказчика». И в то же время: «Писатель Захар Прилепин вырывается из войны, когда-то „благословившей“ его на литературу. Его роман позволяет говорить не только о пережитой автором конкретной войне в Чечне, но и о войне вообще, о жизни и смерти, а также о композиции, особенностях авторского языка, символах и метафорах – в общем, обо всем том, что делает военную прозу не продуктом войны, а произведением искусства». Т. е. вот, получается, что по-настоящему ценится сейчас в литературном произведении – собственно художественные элементы. Не полотно в целом как культурный факт, а инструментарий, посредством которого оно создавалось. Своеобразие композиции, языка, его метафоричность. Но разве не это же самое ставилось в большую заслугу тому же Александру Проханову, притом создающему достаточно искусственные, безжизненные произведения? Ну а повод поговорить, естественно, есть, можно посмаковать метафоры, символы, подивиться находчивости автора и т. д. и т. п. Или, может быть, это то, что принято называть модным термином «новый реализм».

Вырывается из войны, но куда? К чему ведет эта игра в «настоящую» литературу, можно увидеть по последним публикациям Захара Прилепина в журналах «Дружба народов»2424
  №12, 2004


[Закрыть] и «Новый мир»2525
  №5, 2005


[Закрыть]. Где он на суд читателю преподнес унылые тексты, такие, как будто из них вытащили душу, – серые тени, каковых сейчас множится бесчисленное количество. Эти тексты вовсе не показатель того, что Прилепин – никудышный писатель, весь смысл в стратегии, авторской тактике. Пример, доказывающий, что опыт действительно важная для человека вещь, которую не стоит искусственно ломать.

Кто еще год назад что-либо слышал о Захаре Прилепине? А теперь – стремительное с истовым напором движение (здесь чувствуется характер автора) по ступеням литературной славы и признания (балансировал на грани получения «Нацбеста» в этом году). Удивительно, но очень легко петь дифирамбы этому прозаику. Значительно труднее критиковать его, хотя подспудно понимаешь, что поводов для критики огромное множество.

Его повесть – что это? Хорошо продуманный PR-ход по продвижению на рынок автора, беспроигрышная ставка на раскручиваемую тему? Постоянно слышишь, что многие издательства и редакции заполнены рукописями-воспоминаниями ветеранов боевых действий, но вот по-настоящему художественных текстов практически нет. И в этом контексте «Патологии» Прилепина действительно редкостный случай, когда чеченские события описаны не просто с поражающей воображение реалистичностью, но и с твердым знанием автора о том, что такое есть художественное произведение и каким оно должно быть, чтобы понравиться читателю.

Причем пример Захара Прилепина не одинок, в последнее время все чаще сталкиваешься с такой тенденцией, что многие авторы обладают четким знанием о том, как надо писать, каким должно быть художественное произведение. И это знание очень часто выдается за способность к письму. Но самое удивительное, что все именно этого и ждут. Не умения, а знания. Таков нынче соцзаказ?

Прочитав первый раз «Патологии» Захара Прилепина, я сказал себе, что едва ли этот автор еще что-либо стоящее напишет или пока не скажет. В своем произведении он попытался обнажить всего себя полностью, высказать все без остатка свои переживания, весь свой опыт, и желательно ничего не забыв. Т. е. текст получается практически по горячим следам, поэтому и прочитывается на одном дыхании. По крайней мере, такое ощущение, что все ключевые моменты «Патологий» вынесены буквально из мятежного Грозного, как пылающие головешки из костра, остальные же эпизоды, особенно линия мирной, довоенной жизни главного героя, возможно, приписаны позднее – своеобразная дань автора традиции. Перед нами чистой воды солдатский дневник, только в подарочной упаковке. После обнародования его человеку долгое время просто нечего сказать, ведь любое новое слово будет повторением, топтанием на месте в координатах уже сказанного. Иначе как можно объяснить немотивированный отказ от темы после сравнительной удачи с «Патологиями»?

Помните у Аркадия Бабченко: «Артему захотелось стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и раствориться в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над ее спасительной поверхностью. Он даже представил, как это будет, – малюсенькая норка, в которую не залетит ни осколок, ни пуля, а в норке, укрытый со всех сторон, сидит малюсенький он и осторожно выглядывает наружу одним глазом». Такое ощущение, что Захар Прилепин, судя по его рассказам, опубликованным после «Патологий», забрался с головой в эту норку и достаточно вольготно там себя ощущает. Он стал «Захаркой», вспоминает детство, сентиментально пишет о любви. Что это? Попытка попробовать себя в новых темах, отвергнуть вот-вот присвоенный ярлык писателя военной тематики или просто бегство от преследующего его дыхания войны? Не рискну судить, видимо, здесь присутствуют глубокие личные психологические мотивы автора.

Лев Пирогов, анализируя шорт-лист премии «Национальный бестселлер»2626
  «НГ Exlibris», №18, 26.05.05


[Закрыть], с нескрываемой ехидцей пишет: «Вы можете представить „национальным бестселлером“ книгу под названием „Патологии“? Перехваленная критиками повесть в духе „натуральной школы“ повествует о чеченской – нет, не войне, а именно что „антитеррористической операции“: зачистки, сгущенка, понос от плохой воды». Но где же здесь те глубины смыслов, где большие художественные достижения, которые узрела у Прилепина критик Валерия Пустовая? Где те символы и метафоры, которые были разысканы в «Патологиях» зорким оком критика? Или это блюющая собака, пресловутые женские трусики и маечка, одетая на голые грудки (о них тоже помянул Пирогов)? Получается, что Пирогов ставит в укор Прилепину буквально то же, за что Пустовая журит Бабченко. Т. е. за прямое отражение реальности, вплоть до натурализма.

Таким образом, получается, что мера этой самой реалистичности в тексте того или иного автора каждый раз оценивается ситуативно и довольно субъективно, следуя позиции анализирующего. То, что одному представляется как глубокое осмысление предмета, изысканные символы, другого совершенно не вдохновляет. Исходя из вышесказанного, эта условная мера ни в коем случае не может быть критерием оценки художественного произведения. Да и вообще, каким образом отличить отражение действительности от ее осмысления в художественном произведении?

Военная проза – это такой разряд литературы, где авторская точка зрения должна быть предельно объективированной. Т. е. по определению нельзя написать достойного художественного произведения, имея информацию о войне лишь из газет, с экрана телевизора и в лучшем случае со сборов на военной кафедре вуза. Ситуация, в которую попадает человек на войне, – она не реконструируется умозрительным путем, ее невозможно представить силой воображения – будет лишь конструкция, далекая от всякой реальности и правдоподобия, а возможно, даже смехотворная, как фантастические фильмы о воображаемом будущем.

Объективация реального жизненного опыта – один из приоритетных путей современной литературы (в качестве приметы которого можно и выделить всплеск интереса к военной прозе). «Над вымыслом слезами обольюсь» – это уже не совсем актуально. Но это вовсе не означает примат принципа: что вижу, то и пишу. Аркадий Бабченко помимо всех прочих примет армейского быта делает акцент на показе того разлома, который совершается внутри человека. Другой адепт военной прозы Александр Карасев показывает мучительное вхождение человека из ситуации обыденной войны в обыкновенный штатский мир. Длительную инерцию войны в этом самом мире, которая преследует человека всю жизнь. Ее печать – изуродованное лицо Кости, главного героя повести Андрея Геласимова «Жажда», свои следы она оставляет и в кошмарных снах, от которых долгое время невозможно избавиться.

Александр Карасев трудится в жанре короткого рассказа, и практически все они так или иначе связаны с армейской или военной тематикой (из этого ряда выбивается разве что рассказ «Наташа»2727
  «Октябрь», №12, 2004


[Закрыть]). Хочется отметить, что это большая удача прозаика, что он нашел наиболее оптимальный жанр, необычайно подходящий для его дарования. Это далеко не документальные, мемуарные повествования, не просто впечатления от пережитого, но синтез и доскональный, даже дотошный анализ опыта. Конечно, у всех его героев есть реальные прототипы, описываемые события имели место быть в реальности, но в то же время все его образы собирательны. Сюжет сам по себе малозначим, изображаемая действительность не гарцует перед нами своим жестким натурализмом. Главный фокус повествования у Карасева – его герои. Сильные и волевые, со своими слабостями и «тараканами» в голове, но всегда личности, и от их постижения захватывает дух.

Взять, к примеру, рассказ Александра Карасева «Ферзь»2828
  «Октябрь», №5, 2005


[Закрыть]. Типичный день бытовой-боевой жизни взводно-опорного пункта (ВОПа): пятнадцать бойцов и капитан Фрязин. Заурядный кадр, но на этом фоне – яркие ослепительные вспышки человеческих типов, пусть и помеченных скупыми мазками, и над всеми возвышается центральный образ – капитана Фрязина. Все остальные фигуры – эпизодические, но это не значит, что они вторичны по отношению к капитану, что выведены в нужный момент автором на сцену только для того, чтобы дополнить какой-то штрих в характеристику и образ главного героя. Все они законченные, полноценные и необычайно важны в структуре всего рассказа – они взвод, где нет лишних и ненужных людей, все выполняют определенный, назначенный им фронт работ.

Жизнь на войне происходит по определенным законам, которые человек должен неукоснительно выполнять, как воинский устав. Иначе он просто плохой солдат. Эти законы часто воспринимаются бессмысленной рутиной. «Солдатские будни» – особый ритуал, который кажется диким и совершенно непонятным для человека, не обладающего этим опытом. Бесконечные построения, равняйсь, смирно. И далее, как фраза из какого-нибудь юмористического сериала о солдатской службе: «Товарищи, солдаты!». Обычное каждодневное одно-и-тоже: «И новый, похожий на все остальное день начинается визгом пил, треском топоров, скрежетом кирок и лопат о высохший каменистый грунт». Служба – это работа, как и все прочие. Этот один день, медленно идущий в строю столь же одинаковых, похожих, как близнецы, дней. В нем жизнь иная, совершенно непонятная обывателю, но имеющая свой высший смысл. Построения, смены совершенно естественным образом вписаны в общую систему мироздания, наводят на глубокомысленные рассуждения: «Все в этой жизни заканчивается. Меняются смены. Солнце всходит над зеленью гор. Клочковатый туман ложится в речку Хул-Хулау. Играя мускулами, голый по пояс Фрязин несет пулемет на дзот». Это все одна единая картина, где одно немыслимо без другого. На этом фоне образ капитана Фрязина приобретает мифологический характер, он, будто герой древних легенд, возвышается над миром с пулеметом наперевес.

Фрязина можно сравнить с героем другого, более раннего, рассказа Карасева «Капитан Корнеев». Два типа командира. Если первый «выбрит, затянут портупеей», этакий лихой воин, настоящий профессионал своего дела, то Корнеев – «был в афганке навыпуск без знаков различия, ремня и автомата». Корнеев в отличие от Фрязина – небрит и «выглядел по-домашнему, как будто находился на загородной даче». Корнеев сам для себя пытался создать иллюзию обыкновенной жизни, терял такт реальности. И может быть, не случайны обвинения его в трусости, потому как он так и не смог адаптироваться к войне. Соответственно, в «Ферзе» ВОП – это взвод бойцов, криками и понуканиями капитана выполняющий рутинную солдатскую работу, а потом грамотно и с минимальными потерями отбивший атаку врага. ВОП Корнеева – десяток по пояс раздетых солдат, и «лишь наличие пулеметчика в окопе с амбразурой могло говорить мне о том, что я попал на опорный пункт в Чечне».

У Карасева мы видим несколько иное, отличное от Бабченко, восприятие войны. Если у Бабченко превалирует исповедальный тон, необычайно важный прежде всего для самого автора, то у Карасева – глубокий, до мелочей продуманный и несколько отстраненный анализ, который нашел внешнее облачение в особой, наподобие сказовой, манере, в предельно емкой и отточенной, будто штык, фразе. Если Бабченко пытается предельно досконально изложить свои мысли, переживания, ощущения, которые были у него на войне, отсюда и взгляд его в какой-то мере ретроспективный, то Карасев каждый раз заново, каждым рассказом проживает ситуацию войны.

Карасев не вязнет в деталях и подробностях. Он давно уже со знанием дела и предельно тщательно отсортировал их. Его техника письма тяготеет к импрессионистичности. Бежать за сюжетом его рассказов – пустое дело, весь их смысл таится в конкретной фразе, в каждой из них – мысль, анализ обретенного опыта, становящийся житейской мудростью.

Карасев сознательно как бы отстраняется от войны, пытается взглянуть на нее со стороны, суммируя не только свой индивидуальный опыт. Цель Бабченко – излить наболевшее. Это текст – крик, восклицание. В интервью, которое Аркадий дал журналисту «Новой газеты»2929
  «Инопланетянин из параллельной России», №30, 25.04—27.04.2005


[Закрыть], приводится очень важное для него высказывание: «„Алхан-Юрт“ – это было излечение, вид исповеди. Выплеснул на бумагу то, что никому не мог рассказать, – и стало легче». Казалось бы, есть здесь от чего критикам ручки потирать, сам автор практически признался в ущербности или конечности письма, основанного на непосредственном опыте. Исповедался, стало легче, и что дальше? Как выйти из ситуации, на первый взгляд, тупиковой? Можно путем Захара Прилепина сменить предмет литературного интереса или вслед за Александром Карасевым попытаться ценой гигантских усилий постепенно переварить армейский опыт и составить из него базу для дальнейшего жизненного и писательского прорыва. Или…

Пресловутая правда жизни

А впереди, Артем еще не знал этого,

был Грозный, и штурм, и крестообразная больница,

и горы, и Шаро-Аргун, и смерть Игоря,

и еще шестьдесят восемь погибших…

А. Бабченко. Алхан-Юрт

Совершенно случайно натыкаюсь в «Журнальном зале» на диалог сотрудников журнала «Октябрь» Юлии Качалкиной и Валерии Пустовой, которые в вопросно-ответной форме презентуют читателю новый номер издания, есть несколько высказываний и о рассказе Карасева «Ферзь». Хотя скорее не только о нем, шире, о современной военной прозе: «Его «Ферзь» входит в серию довольно жестких рассказов по мотивам службы автора в Чечне. Карасев строго следует реалистичности изображения: строго дозирует детали, в речь персонажей вводит профессиональные армейские словечки и конструкции. Справится ли армия с задачей войны? Вот, мне кажется, сюжетообразующая тема «Ферзя». Но всегда ли нам нужна эта пресловутая правда жизни? Иногда так хочется приврать, поговорить по-французски, придумать легенду о любви…». Таково вот оказывается восприятие текста, этой темы, причем довольно распространенное. И в нем удивляет даже не желание «придумать легенду о любви», что в принципе совершенно логично (это и использует Захар Прилепин), а настойчивая попытка сузить круг адресата рассказа, намекая на узкоспециальный его характер. «Жесткие рассказы», «по мотивам службы», «профессиональные армейские словечки»… Снисходительно, и в то же время отношение как к чему-то совершенно чуждому. И ведь действительно чужое, и там, если вспомнить Бабченко, не дарят цветы. Странно, но почему тем не менее бессознательная агрессия и пренебрежение возникают в нас, тех, кто находился и находится в другой России, но ведь не по другую же сторону боя?..

Создается ощущение, что многие оценки современной военной прозы основываются на общем суждении: нужен ли нам вообще рассказ об этой войне, ведь все это меня не касается, опыт этот мне неведом и я не хочу о нем совершенно ничего знать. Плюс все эти суждения строятся на базе морального оправдания, что война, дескать, неправильная, окрашена в сугубо инфернальные тона, да и сама армия (это я услышал недавно по радио) молодыми людьми воспринимается как гетто.

Кому все это надо? Тем, кто был на этой войне, их родственникам и знакомым. Думается, нет. Слово искреннее об этом событии необычайно нужно. Эта война, несмотря ни на что, имеет определяющую роль для судеб всего поколения конца ХХ – начала ХХI века, даже для тех, кто никоим образом не соприкасался с ней. Чеченская кампания, абсурдная по своей сути и замыслу, давно уже приобрела совершенно иной характер, явившись клеймом на судьбах многих, она стала катализатором состояния нашего общества в ситуации предельного размывания нравственной составляющей жизни, общей системы ценностей, за которую очень часто выдаются просто фантазии и миражи.

Прилепин, Бабченко и Карасев вводят чеченскую войну в сферу литературы, пусть не всегда ровно, разными путями, но уже за это одно им можно сказать спасибо, что и мы тоже увидели, – есть две России: в одной убивают, а в другой дарят цветы.

Иногда слышишь разговоры о том, что реальность, в которой мы живем, столь стремительно развивается, такая лихая интрига в ней закручивается, что писатель просто не в состоянии уследить и оперативно откликаться на все ее перипетии. Книга, отражающая эпоху, – детектив с предельно ускоренным движением сюжета, и все приемы ретардации здесь попросту не проходят. Писатель – журналист, который вовремя выхватывает из горящей топки пирожки событий. Чуть промедлил, и они уже превращаются в угли. Как же быть настоящей высокой художественной литературе? Может ли в ее недрах возникнуть значительное произведение крупной прозы – роман или, уж совсем фантастичная греза, – эпопея, заставляющая говорить о себе не год-два в рамках PR-акции продвижения ее на рынок, а, как говорится, на века. Едва ли – самый напрашивающийся ответ. Почему так? Ведь чаяния об этом действительно значительном произведении как никогда велики, воздух предельно наэлектризован. Ведь, собственно, литературный ландшафт очень богат и разнообразен, много действительно ярких имен. Однако есть претензии, но так и нет претендентов. Или все-таки есть, но мы не хотим замечать?

Многие Бабченко после первых его публикаций поставили приговор: ничего достойного не напишет. Но вот его новая повесть «Взлетка», напечатанная «Новым миром»3030
  №6, 2005


[Закрыть]. Действительно, на первый взгляд, она не открывает ничего нового по сравнению с «Алхан-Юртом»: та же манера повествования, те же темы, мысли, поднятые в первой повести, схожий образно-символический ряд и т. д. и т. п. Место действия – взлетное поле, транзитное поле, пограничное место между миром живых и мертвых. Здесь эти миры как бы соприкасаются (если вспомним, в «Алхан-Юрте» Аркадий проводит мысль, что между мертвыми и еще живыми нет принципиальной разницы). Мертвых и живых попросту сортируют. В одну сторону увозят трупы в мешках, в другую отправляют «свежее пушечное мясо» (причем на той же машине) или погружают в «вертушки». Автор-герой сам находится в ожидании отправки.

Алчущий откровений читатель может быть даже разочарован, надеясь увидеть во «Взлетке» необычайный шедевр автора «Алхан-Юрта». Однако если взять другую точку зрения и не сравнивать две повести Бабченко, а попытаться их сопоставить, то можно увидеть, что по сути они – одно целое. Последнюю по времени выхода в свет повесть вообще можно рассматривать как прелюдию к «Алхан-Юрту». Вот это и ответ на все рассуждения о том, что автор топчется на одном месте, завяз в теме. Скорее всего, мы видим тенденцию движения Бабченко от малых жанровых форм к роману. Автор именно эволюционирует в сторону романа, а не просто (как это иногда бывает) сел за письменный стол и сказал себе: «А не написать ли мне роман?!» Роман естественным образом складывается, вырастает из более мелких кирпичиков – повестей. Реальность, стремящаяся по рукам и ногам повязать автора, личный опыт, превалирующий в «Алхан-Юрте», постепенно получают более глубокое осмысление, перерождаются в художественную реальность в широкой перспективе романного пространства.

Этот «роман», который постепенно вырастает у Бабченко, есть не что иное, как его «болезнь Чечней»: «Пока Чечня меня не отпускает. Там я получил такую встряску, попал в такой круговорот, что, думаю, подобного потрясения у меня в жизни больше не будет. Я пока болею Чечней, и мне пока интересна только эта тема. Я и писать стал из желания высказаться, самому себе что-то объяснить»3131
  «Литературная Россия», №23, 10.06.2005


[Закрыть]. Быть может, из этой «болезни», этого надрыва и появится действительно стоящая литература о Чечне, которую все ждут.

Не вдруг и не из неоткуда появилась «Война и мир». От «Крымских рассказов» долог путь до шедевра. Военная проза нашего молодого поколения – реализация, проговор своего личного опыта, попытка объяснить прежде всего самому себе, что же все-таки произошло, что стало со страной, с человеком, который так необычайно сильно изменился за последние десять-пятнадцать лет. Второй этап, который может затем последовать, – трансформация опыта в оформившееся мировоззрение, и не просто субъективное, а поколенческое, формационное, в котором должен будет закладываться фундамент будущего.

Хотим мы этого или нет, война – это реальность, которая всех нас окружает. В которой каждый из нас живет. Просто в той же Чечне она сконцентрирована, здесь, на «гражданке», – растянута на года. Тот же Лев Толстой, как мы знаем, со временем перешел к изображению другой «войны», и здесь можно вспомнить хотя бы его «Крейцерову сонату». Литература должна исследовать реальность, найти в ней опытным путем точки опоры, некие константы, посредством которых она будет в состоянии переформировать мир. Другого пути для нее, по сути, и нет, без этой цели она начинает попросту вырождаться, превращаясь в пустую забаву.

2006 г.