Читать книгу "Письмена нового века"

Усталость от звуков
Встреча писателя с читателем,
или То, что бросается в глаза

– А зачем ты книжки читаешь? (…)

– Затем, что Флобер уже помер!

– А живых не читаешь?

– Живых читать – никакого проку.

– Почему?

– Потому что мертвым почти все можно простить.

Х. Мураками. Слушай песню ветра

Так уж сложилась моя читательская практика, что, взяв раз в руки книгу, я не отпускал ее, пока сам автор не поставит последнюю точку. Это был принцип, которому иногда через силу, иногда легко старался следовать. И как-то так счастливо выходило, что никогда не сожалел об этом. Однако из первых попыток соприкосновения с тем компендиумом текстов, представляющих современный литературный процесс, пришлось с ужасом констатировать тот факт, что принцип мой почти сразу же был сведен к некоему ненужному предубеждению. Книга легко бралась в руки, но еще легче закрывалась и забывалась. В житейской суете она не могла стать тем моментом душевного, умственного, эстетического отдохновения. Я не говорю обо всех, но книга стала выпадать из рук, и этот факт, по крайней мере для меня, достаточно печален. Выступаю здесь по преимуществу как читатель, причем читатель во многом профанный, т. е. находящийся вне контекста, в стороне от магистрального пути развития современной литературы. А что среднестатистический читатель ищет от чтения? Уж не забавы, конечно (по крайней мере, не только). Ведь можно посмотреть какой-нибудь кинофильм с захватывающим сюжетом и при этом еще сэкономив массу времени. Как-то раз мне сказали, что книгу берешь, когда устаешь от звуков. Погружаясь в текст, ты уходишь в себя, отстраняешься от всяких внешних раздражителей. И что очень важно, книга ничего не навязывает своему читателю, дает полный простор для его фантазии, воображения, мысли.

Но при всем при этом читатель должен быть направляем, ему необходимо чем-то руководствоваться. Чем он руководствуется, что определяет его читательский выбор? Христианский подвижник, который встал на путь достижения личной святости, даже в глухом уединении никогда не чувствовал себя в одиночестве. Он всегда переживал ощущение целого: у него был вождь, руководитель на его пути, были сподвижники, с которыми он не ощущал ни временного, ни пространственного разделения, и Сам Господь сопровождал его в духовном восхождении.

Великий XIX век, может, потому и был великим, что в триаде «автор – произведение – читатель» не было лишних составляющих. Она действовала и существовала довольно синхронно и гармонично. На наш взгляд, в последнее время все чаще читатель становится, как говорится, «третьим лишним». Он зачастую выпадает из этой стройной связки. Его не берут в расчет, с ним не советуются, будучи невысокого мнения о его литературных вкусах. Все чаще произведение обретает самозначимый характер, и в первую очередь именно в глазах своего автора.

Автор для текста и текст для автора – замкнутый, душный круг без возможности выхода вовне, без попытки взгляда со стороны. Регулярно звучат голоса, ставшие практически монотонным стоном, пережевывающим одну мысль: сейчас мало читают или практически вообще не читают, книгу заменяет телевидение, электронные носители информации. Этот тезис еще в большей мере относится к произведениям современных литераторов (в отношении современного литературного процесса как раз и можно сказать, что книгу заменил Интернет). И здесь едва ли прав Сергей Чупринин, сказавший на втором Форуме молодых писателей, будто взрослеющее поколение «презирает» их, «мэтров», оттого и не читает. Это заявление может объяснить споры старшего Кирсанова с Базаровым, но никак не отношение к современному литературному процессу. Если не читает, то причины могут крыться несколько глубже, чем банальное «ну не нравится мне твое лицо, мужик» или жажда «сбросить с корабля современности». Может, просто мужик этот – плохой собеседник и вообще достаточно занудливый тип, который сам не идет на диалог. Оттого и не тянет на общение, оттого и взгляд отводишь, пробегаешь мимо. О каком презрении можно говорить, когда каждый в своем космосе, каждый на своей орбите витает и Землю видит как голубую планету с бесконечными молочными переливами.

Современную литературу не читают, потому что не знают ее, а не знают, потому как она не заявляет о себе, уткнувшись лицом в песок. Сама современная литература своей близорукостью, отсутствием внимания, заботы по отношению к читателю виновата в том, что ее не читают (разве что только специалисты и близкие автору люди).

Литература, не направленная на читателя, грозится замкнуться в себе. И это не означает пропаганду обязательного следования спросу, конъюнктуре, рынку. Это, быть может, даже и вопреки всему этому. Только рядом и немного поодаль должно быть что-то живое, кому это произведение должно быть адресовано. Сейчас же, куда ни кинь взгляд, – преобладает сплошная автокоммуникация или другая крайность: образ читателя подменяется образом потребителя. Читатель все чаще воспринимается не иначе как потребитель, но вовсе никак не собеседник. Отсюда чувство ответственности писателя перед читателем попросту деформируется и оценивается лишь по шкале товарно-денежных отношений. Взять хотя бы заявление Пелевина: «Я писатель. Я ни перед кем не ответственен».

Отсутствие направленности на читателя ставит под вопрос и само функционирование художественного произведения. Оно не преодолевает рамки, остается в пределах письменного стола, фантазии автора, узкого круга реципиентов. Такой текст проектирует вокруг себя некий сайт, ловушку для случайного читателя. Он не продуцирует себя вовне, т. е. попросту не функционирует.

Возникает и проблема коммуникации. Текст как диалог автора с миром воспринимается монологом, обращенным к самому себе, созданным исключительно для самого себя, т. е. происходит потеря коммуникации, которая перерастает в автокоммуникацию. Все это хорошо иллюстрирует и общая тенденция сокращения тиражей книг и увеличения количества их наименований. На издательском рынке предложение заметно превышает спрос.

Естественно, что все эти симптомы не являются отличительным признаком литературы последнего времени, но именно сейчас налицо прогрессирование тенденции отстранения автора от реальной эмпирической действительности, некое даже брезгливое отношение к ней. Все видимое воспринимается «творческой личностью» не иначе как помеха, препятствие на пути познания сокровенного. Писатель все чаще, хотя это было и раньше, пишет свой лирический дневник, все чаще обращается к истории, к «архетипическим» образам, вырванным из нее. Исторические, библейские персонажи, нечистая сила вслед за Гоголем, Достоевским, Булгаковым уводят нас от реальности. Подтекст, метаплан изложения не проступает сквозь ее плотный слой, а лежит на поверхности, часто слишком вычурно и искусственно, будто оставшийся весной после таяния снегов. И, конечно, Бог. Писатель, поэт то или прозаик, все чаще обращается к Нему, кругами ходит вокруг Его образа. Делая часто все это всуе, не всегда осмысленно и к месту. Сейчас чрезвычайно популярна религиозная тематика, уход в религиозную атрибутику, образность зачастую восточного типа: буддизм, даосизм, иудаизм…

Текст – это всегда послание, обращение. Он всегда, так или иначе, создается с расчетом на чье-либо восприятие. Писатель лукавит, когда говорит, что пишет исключительно для себя. Ведь в этом случае вовсе нет никакой необходимости актуализировать текст, он может оставаться раз и навсегда виртуальной реальностью, чисто умозрительным явлением. Автор всегда, так или иначе, пытается включить в текст образ «своей» идеальной аудитории.

По мысли Ю. М. Лотмана: «Взаимоотношения текста и аудитории характеризуются взаимной активностью: текст стремится уподобить себе, навязать ей свою систему кодов, аудитория отвечает ему тем же»3232
  Ю. М. Лотман. Внутри мыслящих миров. В кн.: Ю. М. Лотман. Сефиосфера. СПб., 2000, с. 203


[Закрыть]. Отсюда эти отношения часто воспринимаются по принципам борьбы, сражения: кто кого. Или писатель пойдет на поводу у аудитории и тем самым потеряет свое лицо, либо читатель во всем будет следовать автору, потеряв при этом свою самостоятельность. Едва ли можно согласиться со словами Р. Барта, будто «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора». Читатель и автор – две равновеликие силы, которым и обязано появление текста. Однако сейчас любая попытка движения навстречу к читателю трактуется как заигрывание с ним, как духовная деградация, скатывание в пропасть масскультуры.

Величайшее произведение искусства – это в первую очередь сумевшее разрешить, гармонизировать проблему личного и всеобщего. Примирить автора с читателем, когда, говоря о своем сокровенном, интимном, горизонты узколичностного расширяются до всемирного, когда, говоря о себе, писатель говорит обо всем мире. Причем при этом выговаривании интимная сфера не теряет своего качествования. Говоря словами св. Григория Нисского, человек есть зеркало, отражающее в себе окружающий внешний и внутренний мир, а также образ и подобие Бога. Именно в этом соединении со всеобщим и состоит смысл настоящего искусства, потому как именно в нем человек обретает самого себя (см. «Зимнее утро» А. С. Пушкина). Г.-Т. Гадамер утверждал: «Понимая, что говорит искусство, человек недвусмысленно встречается с самим собой… Язык искусства… обращен к истинному самопониманию всех и каждого»3333
  Гадамер Г.-Т. Актуальность прекрасного


[Закрыть].

К большому сожалению, приходится наблюдать отторжение автора и читателя, автор сам по себе, читатель – сам. Автор становится читателем, а читатель автором. Забывая зачастую, что художественный текст (еще по М. М. Бахтину) представляет собой диалог, взаимообщение читателя и писателя не в последнюю очередь. Монологичность текста зачастую говорит о его невысоком уровне, когда другому нечего сказать. Иногда это общение компенсируется внутренним раздвоением того же писателя.

Вероятно, во многом здесь есть вина масскультуры, завоевывающей все новые и новые сферы. Регулируя книжный рынок, именно она формирует читательский вкус (могло ли такое быть с лубком в веке XIX?). Уже на подступах к читателю происходит сортировка литературы. Определяется перечень «избранных», доходящих, например, до провинции. И здесь к уже «хрестоматийным» Акуниным, Пелевиным, Сорокиным добавляются Т. Толстая, Л. Улицкая, А. Проханов и отдельные, единичные, чудом залетевшие книги современных авторов (вероятно, для проверки читательского спроса, можно ли на эту лошадку делать ставки).

Система книготорговли, так же как и книгоиздания, ориентирована на большие тиражи. Всем нужен вал, ведь он приносит доход. Отсюда многие книжные магазины по стране представляют примерно одинаковую картину. Здесь логика проста: современный отечественный автор – малоизвестен, значит, его будет сложно продать. Чтобы уменьшить долю риска, ставка делается на раскрученное имя, примелькавшуюся персону. Если не брать в расчет «мастеров» детективного жанра, то набор здесь будет достаточно стандартным: Улицкая, Толстая, Петрушевская, Пелевин, Акунин, Сорокин, Лимонов, Аксенов, Войнович. Редкие тексты Маканина, Битова… Вот и складывается образ современной литературы по каким-то обрывочным сведениям, часто шаблонам, штампам, да так, что и само понятие литературы запросто может метафоризироваться.

На том же Форуме молодых литераторов Н. Иванова говорила о дифференциации современной культуры, наличия в ней большого набора различных культур. Мысль эта сама по себе, конечно же, не нова, но очередное озвучивание ее также служит делу ограничения круга читателей, деления по возрастному, профессиональному, половому, социальному и другим признакам. Это не что иное, как метод изучения читательского рынка. Исследовав, чем зачитываются домохозяйки и незамужние дамы, можно приготовить достаточно универсальный эликсир, добавив в котел, например, что-нибудь из запросов интеллектуальной элиты.

Сложившаяся на настоящий момент журнальная культура, которая во многом и призвана заниматься пропедевтикой, служить своеобразным мостиком, медиатором между профессиональной литературной средой, новой книгой и читателем, на наш взгляд, эти функции выполняет лишь отчасти. «Толстый» журнал недоступен для широкого читателя, даже не только потому, что на него нужно подписываться, а подписка достаточно дорогая (в среднем 500 руб. на полгода), в библиотеках они, кстати, тоже в основном представлены в единичном экземпляре. Главная проблема: подпишись ты на какой-либо журнал – это все равно положения не исправит. Один-единственный журнал не дает никакого представления о текущем литературном процессе; чтобы его худо-бедно представить, помимо «Знамени» тебе нужно выписывать «Звезду», «Новый мир», «Наш современник» и еще желательно пару-тройку журналов и газет. Получившаяся сумма впечатляет. Т. е. получается как при покупке бритвенных принадлежностей какой-либо известной фирмы: тебе придется вновь и вновь покупать достаточно дорогие кассеты с лезвиями, пену для бритья, на упаковке которой настоятельно рекомендовано приобретать лосьон и крем после бритья все той же фирмы. Именно в журнальной среде особенно активно используются такие понятия, как кружковость, формат. Последнее уж совсем нечто жуткое. Под какой формат подпадает какое-нибудь общеизвестное имя из литературы прошлого? Под какой формат можно подогнать «Горе от ума» Грибоедова: классицизм, романтизм, реализм? «Тихий Дон» Шолохова – литература соцреализма? Эти всевозможные мерки «измов» давно уже устарели и дают превратное представление об истории литературы. Или все это делается с прицелом на того же «среднего» читателя, чтобы ему было легче разобраться, чтобы он мог четко определиться, к какой литературной партии следует примкнуть? Понятие «формат» неизбежно навязывает тому или иному журналу черты маргинальности, именно оно может увести сначала в сторону, а потом и оставить за бортом. Формат навязывает чаще всего набор каких-либо условностей, на что у человека, как правило, возникает одна реакция – отторжение.

Некое приближение к желаемому реализовано в Интернете в «Журнальном зале», где представлены практически все основные так называемые «толстые» журналы с их архивом за последние годы. Однако, попадая в тенета Сети, литература становится уже нечто другим, любые ссылки на интернетовские сайты – некорректны, как, впрочем, и качество информации, извлеченной оттуда, зачастую находится под вопросом. Как бы ни настаивали многие, Интернет, на мой взгляд, пока еще не следует рассматривать как некий культурный плацдарм, это некое псевдокультурное явление. Попытка перенести некоторые его черты и свойства в литературную среду часто выглядят по меньшей мере неуместными. Для примера можно привести многостраничные обзоры периодики, завершающие каждый номер «Нового мира». Эта объемная пробежка по статьям имеет явно выраженные черты сетевой публикации с интерактивными ссылками на источник (вот для этого «Журнальный зал» и является идеальным местом для работы). Каждый раз, наталкиваясь на подобные обзоры, задаешься вопросом о целесообразности их бумажной инкарнации.

Для чего человек, далеко не профессиональный литератор (а с ним более-менее понятно), садится за написание какого-либо литературного произведения? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, можно взять для примера несколько изданий, вышедших в нашей Архангельской области. Первое – это небольшая по формату, объему (60 с небольшим страниц) и тиражу (300 экземпляров) книжица под названием «Воспоминание простого человека». Ее автор – Василий Иванович Кудрявцев, человек далекий от какого-либо писательского труда. В книгу вошли его воспоминания, житейские дневники, умещающиеся в две общие тетради, сесть за написание которых его подвигли просьбы родственников. Василий Иванович так определяет цель своего труда: «Взялся я за перо, чтобы рассказать в первую очередь своим детям, внукам, правнукам, родным и близким и, возможно, всем остальным, кто пожелает узнать, как жили мы, старшее поколение, в прошлом веке…». Эти простые, порой наивные, но необычайно искренние и правдивые писания «простого человека», как это ни банально сказать, но действительно трогают за живое. Редактор издания в своем предисловии пишет: «Несколько раз рука поднималась вносить в рукопись редакторскую правку, «причесать» текст. Почему-то не удавалось. Потом стало понятно: язык эпохи правке неподвластен». И действительно, книжица, предназначенная практически для «внутреннего» пользования, для членов одной семьи, стала настоящим отражением целой эпохи. Хрупкое, нежное обаяние книги заключается в невероятном оптимизме автора. Вроде бы и жизнь прошла, но ни тоски, ни грусти: «И пусть я теперь инвалид, но ведь и у меня было счастливое время! Ну а теперь остались одни воспоминания».

Другое – шедевральное нечто, многотомные в хорошем полиграфическом исполнении труды господина Ежова – человека с немыслимым набором регалий и члена Союза писателей для кучи, изобретшим новый, невиданный доселе литературный жанр «ежики», впрочем, продолжать можно до бесконечности. Читаешь его творения и понимаешь, что действительно у нас сейчас любая домохозяйка может стать первостатейным поэтом. Чего здесь сложного, ведь смог же Незнайка из Солнечного города. Совсем недавно этот плодовитый автор удивил тем, что издал полное собрание своих трудов, набитых во внушительные объемом фолианты числом более 20 томов.

Мы сами организуем мир вокруг себя через наши представления о нем. Эгокосмос заложен на интимно-родном, личностном фундаменте наших воспоминаний. Мир как метафора – единичное, глубоко личностное, «мое» – преодолевается представлением мира-символа, выводящего на всеобщее, надмирное, на то, что выше нашего представления о нем, к глубинным структурам, организующим его. Отсюда можно выявить два пути разыскания истины. Первый – ретроспективный путь углубления в суть проблемы, обращение к глубинным ее истокам, к течениям, формирующим настоящий внешний облик, к замыслу о предмете как таковом и сравнение настоящего с первоначально желаемым. Главное условие подобного пути – трепетно-благоговейное отношение к объекту приложения умственных усилий, лишенное предзаданного негативизма. Другой путь – метафоризация объекта. Ему как безусловной реалии приписываются воображаемые свойства, при сохранении внешнего облика начисто выскребываются внутренности, и пустующее место заполняется трухой – по принципу бальзамирования тел. Это путь создания мифологизированного представления о предмете, который при всей очевидной шаткости оснований тем не менее очень живуч в силу развитой и продуманной системы имитаций под реальность.

Писатель часто идет по порочному пути создания собственной индивидуально-авторской метафоры. На наш взгляд, чрезвычайно опасно представление, предлагающее абсолютизацию ее в словесно-художественном творчестве. Метафора есть средство, но никак не самоцель, она не должна быть самодостаточной, иначе становится пустой, искусственной. В ней так же, как и в красоте, может развиться демоническое начало. Образец пустой, «демонической» метафоры ярко представлен в современной литературе, это соблазн, перед которым сложно устоять и который привлекает многих. Примерами этому может служить творчество Пелевина, Сорокина, Проханова, Лимонова… История, которую представляет нам в своих романах Б. Акунин, – это метафора отечественной истории XIX века, его «Чайка» – метафора чеховской. Потому как на самом деле несоизмеримо малое значение имеют все описываемые исторические события, текст классика литературы по сравнению с авторскими рефлексиями. Под пером литератора все и вся превращается в метафору, все обесценивается, становится малозначимой акциденцией. По словам Ф. Абрамова: «Не красота, а чистота спасет мир». Чистота, т. е. закрепленная традицией система морально-этических, эстетических норм, при всей своей статичности достаточно универсальных. Также и метафора должна базироваться на понятии «норма», опираться на устоявшуюся аксиологию, ее кодировка должна быть одновременно приватной и общепонятной, а значит, в конечном счете принятой и понятой. Без этой обращенности к традиции она может все более походить на «летучего голландца» – вестника несчастий.

«Читатель вносит в текст свою личность, свою культурную память, коды и ассоциации. А они никогда не идентичны авторским»3434
  Лотман, цит. соч., с. 219


[Закрыть]. Не идентичны, но автор по мере сил старается свести к минимуму эти расхождения, иначе он просто не будет понят. Другое дело, когда он стремится навязать читателю свою точку зрения, внедрить в его мозг свое мировосприятие, свою систему ценностей. Примерно это делает в «Господине Гексогене» А. Проханов, нарочито метафоризируя события недавней истории, излагает свою легенду, с которой разумный и последовательный читатель, прочтя роман, вроде бы должен согласиться.

В своем эссе «Смерть автора» Р. Барт пишет: «…текст сложен из множества разных видов письма, происходящих из различных культур и вступающих друг с другом в отношения диалога, пародии, спора, однако вся эта множественность фокусируется в определенной точке, которой является не автор, как утверждали до сих пор, а читатель. Читатель – это то пространство, где запечатлеваются все до единой цитаты, из которых слагается письмо; текст обретает единство не в происхождении своем, а в предназначении». Таким образом, изучение функционирования произведения далеко не последнюю роль играет и в анализе самого художественного произведения. По мнению одного из отцов-основателей рецептивной критики Стэнли Фиша, критика должна сосредоточиться на том впечатлении, которое возникает у читателя в процессе чтения. Чтение есть процесс обозначающий, т. к. читатель должен самостоятельно подыскать обозначаемое к тексту. При этом существенно меняется его отношение к тексту, он перестает воспринимать его как нечто законченное, обладающее определенной формой. Закономерен вопрос: цельный, единый текст воспринимает читатель или набор случайных ассоциаций, впечатлений, возникших в связи? А. А. Потебня утверждал, что «заслуга художника не в том minimum’e содержания, которое думалось ему при создании, а в известной гибкости образа», способного «возбудить самое разнообразное содержание»3535
  Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976. – С. 181—182.


[Закрыть].

Действительно, ряд прочтений и интерпретаций текста бесконечен, этот кладезь творческой активности читателя поистине неисчерпаем. Однако все эти «ассоциативные представления и чувства», возникающие у него3636
  Мукаржовский Я. Преднамеренное и непреднамеренное в искусстве // Структурализм: «за» и «против». – С. 174, 188


[Закрыть], так или иначе, сосредотачиваются вокруг некоего «стержня» – писательского замысла, направляющего творческую активность читателя. Писатель сам подспудно подсказывает своему потенциальному читателю определенный набор ходов, пытается направить его по нужному руслу в поисках той кодировки, в которой создан текст. Все это делается для того, чтобы быть понятым, а значит, востребованным. Текст без этого централизующего «стержня», дающего ключи к универсальной системе кодировок, может быть признан мертвым и несостоявшимся.

Именно здесь мы и выходим на понятие диалога в трактовке М. М. Бахтина как встречу читателя с писателем. Диалог: когда автор предлагает какой-либо образ, читатель же отвечает его трактовкой, заданной либо традицией, либо в опыте своего личностного восприятия. При таком контакте автора и читателя возникает диалогический синтез различных культурных эпох и индивидуальностей, создающий набор универсальных и субъективно-личностных смыслов. Т. е. текст и для самого автора, и для его читателя мыслится неким средоточием индивидуальных, интимных, временных, также и всеобщих, традиционных, с претензией на вечность, смыслов. Говоря словами М. М. Бахтина: «Нет границ диалогическому контексту (он уходит в безграничное прошлое и безграничное будущее)».

Читатель – друг, собеседник, соучастник творческого акта. Он зачастую может сам взять на себя функции автора. В диалоге с автором читатель, по Бахтину, преодолевает «чуждость чужого», осуществляет стремление «добраться до творческого ядра личности» создателя произведения, главное же – проявляет способность духовно обогатиться опытом другого человека и умение выразить себя3737
  Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – С. 310, 373, 361, 304, 371


[Закрыть].

Если в средневековой христианской литературе имперсональный жанровый автор всячески стремился избежать соблазна индивидуализации, он никогда не противопоставлял себя целому, но мыслил себя не иначе как его частью. Отсюда и процесс общения представлял собой некую целостную структуру, где единомыслие автора и читателя являлось залогом того, что один взаимодополнял другого. Современная же культура с ее предельной индивидуализацией, по мысли Ю. М. Лотмана, «затрудняет всякое, в том числе и знаковое, общение, создает эффект отчуждения и разрушенной коммуникативности»3838
  Ю. М. Лотман. Внутри мыслящих миров. В кн.: Ю. М. Лотман. Сефиосфера. СПб., 2000, с. 208


[Закрыть], т. е. автор не видит читателя, а читатель его не слышит. Получается ситуация, когда писатель создает текст, заранее не сориентированный на читателя, а сам читатель, совершая чисто механистическую работу, бегает глазами по строчкам, вовсе не воспринимает их содержание, смысл, сосредотачивается на чем-то ином, далеко отстоящем от текста.

Трудность в восприятии художественного произведения возникает еще в связи с тем, что катастрофически мало времени на его прочтение и при этом оно постоянно уменьшается. Пресловутый ритм жизни отводит минимум, и этим минимумом нужно еще должным образом распорядиться. Очень часто нет желания рисковать, хочется взять в руки книгу, которая уже априорно известно, что «не подведет», не обманет ожидания. Мы выбираем то, что на слуху, либо же следуем чьей-нибудь рекомендации. На текст «спорный» в этом отношении, малоизвестный, соответственно, просто не хватает времени.

Читатель осторожничает, он делает паузу, пережидает. Он вовсе не стремится с головой окунуться в бурный круговорот современных литературных страстей. Да это ему вовсе и не нужно. Всему этому он предпочитает отдохновение в диалоге с общепризнанными классиками. Меняется и само чтение, все чаще слышим о диагональном прочтении произведения, существуют различные методики обучения ускоренному чтению. Время для чтения на ходу: в метро, автобусе, за чашкой кофе, параллельно с просмотром утренней прессы.

Основная проблема автора, в особенности начинающего, состоит в преодолении своей самозамкнутости. Его книга – только зеркало, в которой он видит себя и только себя. Не следует думать, что с этим он никак не борется или, по крайней мере, делает вид, будто борется. Да, он бьет лапами, создает легкое и не очень волнение, переставляет все с ног на голову, но только перестал, чтобы дух перевести, – круги на воде вновь расходятся и снова видит себя и только себя. Читателю же никакого дела нет до автора: болит у Иванова Ивана Иваныча – профессионального литератора зуб или распухла щека: «Оказалось, однако, что в действительности людям нет никакого дела до числа сигарет, которые я выкурил, или количества ступенек, на которые я поднялся. Им нет дела даже до размеров моего пениса» (Х. Мураками). Не его, читателя, дело сочинять торжественные оды и славословить автора, он предельно жесток и требователен. Самолюбование, все тщеславные писательские претензии на грандиозность, его мало вдохновляют, потому как, повторюсь, ему нет никакого дела до автора: имярек, пол, возраст, кучерявого – с пролысиной, грузного – сухощавого, страдающего одышкой и злоупотребляющего спиртным. Ведь читатель тоже автор, и в своем тексте он хочет увидеть себя, найти оптимальное художественное воплощение своей проблемы – несварения желудка. Естественно, если каждый автор – читатель, то далеко не каждый читатель – автор. Индивидуумы, походя лузгающие любые тексты, будто гигантская топка, где сгорают книги, и от них остается лишь один сюжетийный остов… Что делать? Забыть про них, заклеймить навсегда и сказать, что моя книга не для таких как… Но дело все в том, что именно для таких. Задача любого текста – пробудить в читателе, даже самом нерадивом, автора. Чтобы текст стал его зеркалом, в котором бы он увидел себя и где жил бы своей жизнью, по своему разумению. Вот и получается замкнутый круг, где интересы сторон постоянно пересекаются и наслаиваются друг на друга. Писателю уже в процессе замысла нового произведения каждый раз предстоит решать чрезвычайно трудную задачу: уравновесить личностное, индивидуально-интимное и всеобщее, понятное всем и каждому.

Одна из отличительных черт необычайно талантливого, гениального произведения, например, юношеских произведений А. Ахматовой: возведение индивидуального до пределов всеобщего, вневременного, иногда бессознательные интуиции автора, в которых отчетливо прослеживается почерк гения. В противоположность им, слезливые писания девушки нежного возраста едва ли заставят проникнуться, сопереживать и зачитываться случайного читателя, который просто пожмет плечами и, сказав сакраментальное: «Все пройдет…», напрочь забудет об их существовании.

Не читал что-либо, какую-нибудь книгу или вообще о творчестве какого-либо автора знаешь только понаслышке – уже давно не показатель интеллектуальной отсталости. Не стыдно сказать: «Я это не читал». Не читал… Эхом раздается по округе, и читатель уходит в оппозицию к современной литературе. Подобный духовный карантин иногда очень даже оправдан. Взять хрестоматийный пример того же Сорокина, с завидным постоянством погружающего читателя в дерьмо. Не хочу, но ведь оно пахнет, и от запаха, омерзения невозможно избавиться. Здесь не поможет никакая вакцинация, единственный выход просто не брать в руки – испачкаешься. Ведь для него, Сорокина, читатель – «быдло», схавает все, только украсить либо разрекламировать товар. Не думаю, что этого неимоверно раскрученного писателя кто-либо читает. Правда: на прилавках засилье его книг в различном исполнении, правда, что их покупают. Но вот вопрос: покупая, читает ли их кто-либо или, полистав, откладывает в сторону? Скорее всего, так и есть, Сорокин продается, но так и остается непрочитанным. Случайно купив «Голубое сало» и пролистав страниц сорок книги, я с облегчением дал почитать ее знакомым. И так получилось, что несколько месяцев она пролежала у меня на работе, и я, как змий-искуситель, подсовывал ее совершенно различным людям, чтобы узнать их реакцию. Книга, как неразменная монета, быстро возвращалась к своему хозяину. А о реакции… В основном вопрос: зачем? Люди интеллигентные и начитанные говорили, что неплохо бы дать автору в морду.

Писатель может рассматривать себя за некоего могущественного повелителя, подданные которого как раз и есть читатели3939
  М. Свердлов. Технология писательской власти // Вопросы литературы, 2003, №4


[Закрыть]. Он управляет ими всеми своим текстом. Система воздействия на читателя, заложенная в тексте, может быть самой разнообразной. Текст как наркотик, сильнодействующий галлюциноген: раз попробовал – будешь требовать всегда. Говорят же иногда: «Я подсел на того или иного автора». Однако влюбленность эта временна, как и действие любого препарата. Пройдет время, и читатель, который уже не может обходиться без стимуляторов, потребует что-то другое, напрочь забыв о своих прежних увлечениях.