Читать книгу "Письмена нового века"

Были ли книги в СССР
или вопрос в другом?

«В СССР книг как таковых не было», – изрекла недавно одна многомудрая дама. Ну да, там и секса не было, много чего не было, Фейсбука, например.

Почему так с книгами? Да не почему, потому что! Потому что высшее знание, только ей доступное, об этом свидетельствует.

Мы привыкли думать, что СССР был самой читающей страной. Да, Бог ты ж мой!.. Враки все подлых Советов! Это же «империя зла». Если там что-то и было, то все со знаком минус. Все позитивное было невозможно, поэтому не было, не было ничего. Одна черная дыра, абсурд и вранье.

Не было. Хоть и при тиражах во многие сотни тысяч книга являлась самым жутким дефицитом. Но книг-то ведь не было, как нас сейчас убеждают. Заоблачно-арифметические тиражи – это миф. А если что-то и было, то макулатура и украшение интерьера, не более. Покупала их партноменклатура и сотрудники КГБ, а те, которые из макулатурного разряда, – люмпен-совки, что с них взять, им дырку на стене надо было чем-то прикрыть… Ради этого они за несколько часов до открытия занимали очередь перед книжными магазинами. Дикие люди.

Были проблемы с книгораспространением. Серьезные проблемы. На периферии хорошую книгу днем с огнем не сыщешь. Но доставали. Сейчас разве лучше? Вот когда, можно сказать, книг нет. Книжные закрываются, букинистические давно уже перевелись. Из того, что доходит: небольшой набор одних и тех же авторов, ну и ценник – в среднем 500 рублей. Если бы не Интернет, то точно книги бы стали исчезающим видом. Но в СССР Интернета не существовало.

«В СССР книг как таковых не было. То есть они выходили, что-то издавали, но „книги“, которые хотелось купить, – не существовали», – проповедует ученая дама. Наверное, вдогонку этому тезису можно привести аргумент, что сейчас повсеместно на помойках можно увидеть кипы книг, изданных в те годы, вплоть до собраний сочинений Пушкина, Гоголя, Блока, Есенина, Маяковского. Значит, все-таки на самом деле макулатура, раз теперь, прозрев, выкидывают, и того, что действительно хотелось купить – не было.

Так бывает в пылу дискуссии: начинают объяснять свою позицию и все, что с ней не согласуется, будут страстно отрицать и обличать до абсурда. В нашем случае поводом для такого крайнего отрицания стала запись Захара Прилепина в своем Фейсбуке, где он говорит о том, что замалчивание Серебряного века в СССР было, мягко говоря, не абсолютным. Пошатнул стереотип. Вот и пошла-поехала другая реакция, апофеозом которой стало утверждение про отсутствие книг в Советском Союзе, которые бы хотелось купить. И это при том, что книжные магазины в то время были чуть ли не в любом селе. Приводить какие-то примеры, что довольно солидные библиотеки были в каждой второй квартире, причем семей далеко не интеллектуальных профессий, – есть ли смысл? Надо ли объяснять, что именно при советской власти книга и чтение стали доступны для всех слоев общества? Что книга на самом деле превратилась практически в сакральную единицу, повторяя ситуацию Древней Руси?.. Но кому это говорить, тем, кто не мог купить «Мастера и Маргариту» и теперь клянет все на свете?

Опять же стоит подводить книжный дефицит, ставший следствием все того же культа книги да плохо отлаженной системы книгораспространения – все-таки страна-то огромная была и многоязыкая, под одну цензуру. Наверное, это разного поля ягоды. Тогда был жуткий книжный дефицит, сейчас жуткое безразличие.

Конечно, и цензура свирепствовала – как же без нее. Многомудрая дама все больше о Серебряном веке печется, а вы не хотите, например, о медиевистике поговорить. Какие из этой сферы можно было книги достать? Если абсолютизировать, то вполне можно договориться, что исключительно одного Лихачева и печатали, сделав главным медиевистом страны. Но не надо впадать в крайности и истерии, в которые нас хотят все время загнать.

Вот нам любят постоянно напоминать о советской цензуре, доводя это понятие до тотального и необоримого. Удобно все делить на черное и белое без полутонов, говоря, что свобода – это был лишь самиздат и тамиздат, да разве что подпольно-спекулятивный рынок. А вот возьмите почитайте, к примеру, Федора Абрамова, который мог открыто сказать то, что не в каждом самиздате найдешь. Так, может быть, вопрос все-таки не о внешних факторах, а о личной позиции, личной ответственности, смелости?.. Но Абрамов для многомудрых дам – это, конечно же, не литература, так… советский эрзац. И за утверждением, что не было книг, логически следует продолжение: в Союзе и литературы не было – одни функционеры и прихлебатели.

Вопрос не в том, сколько и какие книги были тогда, как и не в том, что каков бы их бесконечный перечень ни был представлен сейчас в столичных магазинах, но они мало кому нужны. Книги книгами, но вся проблема, по всей видимости, коренится глубже и в то же время на поверхности: все забыли, нас опять тянут в Советский Союз! Кошмар! Сейчас это для многих удобный тест: не проклинаешь Союз, значит, бредишь о его реставрации.

Новые книжники и фарисеи становятся крайними догматиками. У них происходит абсолютизация своей картины мира и полное неприятие чужой. При том, что любой взгляд на мир с позиций догмы ведет к его расколу, разделению на мы – они, свои – чужие. Знание только у нас, и мы его ревностно стережем. Они – это греховная периферия, темень невежества и дикости. Только так и никак иначе.

Знанием обладает только узкий круг посвященных мистагогов. Для этого круга проблема достать томик «Мастера и Маргариты» становится глобальной и перечеркивает то, что книги стали достоянием больших читательских масс и востребованы ими. Проблема моего личного доставания заветной книжицы позволяет утверждать о несуществовании книг, и плевать хотел, что простой мужик в массе своей понес Белинского и Гоголя с базара. Этот мужик – он как бы не существует, он – дремучая периферия, что с него взять?.. Этих мистагогов больше всего интересует монополия на книгу, к ней они никого не собираются допускать.

Но опять же проблема не в книгах, не в них одних. Речь идет о претензиях на тотальную монополию на культуру, на историю. Все это в одно время было практически приватизировано и теперь «откатилось назад». В этом причина негодования, а не в том, что Прилепин позволил себе усомниться в замкнутости семью замками в СССР литературы Серебряного века. Через таких усомнившихся Захаров и идет разрушение во многом виртуального мира, четкого и понятного: вот здесь все белое, а здесь все черное. В этом отрицатели видят опасность.

Им вновь повсюду мерещатся агенты КГБ, кожанки и наганы в кобуре. «Эти молодые писатели в кожанках с наганами на боку хотят прислониться к чему-то большому. Напитаться энергией. Выбрали – советский миф», – негодует дама.

Очень мила запись, оставленная на фейсбучной стене многомудрой дамы, которая характеризует разразившуюся дискуссию, призванную отогнать все сомнения вспять: «Это как шоу Соловьева, захватившее еще одну сферу. Неужели придется оборонять еще и „наш Серебряный век“? Доказывать, что издание стихов Есенина о России и „12“ не есть свобода слова, печати, воздуха… У них своя Россия, у нас – своя. Оказалось, что и литература теперь, как и в прежние замшелые времена, у них – своя, а у нас – своя. Но ведь мы точно знаем, что мы правы, что нет здесь поля для дискуссий. А он и они – просто наперсточники».

На что просвещеннейшая дама ответила практически призывом на мобилизацию: «проблема все равно остается в том, что мы ушли в свои миры, чистые собрания, – и вот беда у нашего порога. А ведь это, как выясняется, наши бывшие ученики, слушатели, читатели. А теперь они выстраивают свою картину мира, которая, как они считают, должна стать всеобщей. Это касается абсолютно всего. Надо ли говорить с ними? С теми, кто переступил, – не смогу, с другими – не знаю».

Беда у порога: они выстраивают свою картину мира, не довольствуясь прежними абсолютными догмами! Не пущать, не говорить! И нечего прислоняться к великому, для этих самозванцев-дикарей вообще ничего не было.

Потуги на причастие к сакральным тайнам, а на деле – аутизм, который самые затейливые фантомы сознания производит.

Книг не было?.. Считайте как хотите, некоторым удобно в футлярном домике сидеть, расковырять в стене дырку и поклоняться ей. В свое время были такие чудаковатые группы старообрядцев. Дырниками назывались.

2015 г.

Поэт-маяк нового времени

Нам не хватает маяка. Поэта-маяка. Маяковского. Его трубного гласа. Поэта-Дон Кихота с израненной душой, в которой фруктовый сад Эдема.

В советские годы его многочисленные собрания сочинений, как правило, в красных переплетах, выходили миллионными тиражами. Речь людей была преисполнена осознанными и неосознанными цитатами из его произведений. В какой-то момент его переели, он практически стал символом официоза, от которого началась изжога. Сейчас его задвинули на периферию. Он оказался вне существующей политической конъюнктуры. К тому же его энергия, его ярость, устремленность и призыв вперед, в будущее, сейчас мало востребованы обществом полусонным, флегматичным, зевающим, которое завязло в прошлом и никак не может в нем разобраться. Сейчас другие культурные, поэтические брэнды. Маяковского же активно забываем, разве что в рекламе востребован его стиль времен «Окон РОСТА».

Но почему так? Разве он не актуален? Он ведь тоже Владимир Владимирович… Разве его стихи не нерв и нашего времени? Антимещанский посыл, борьба словом-штыком с коррупцией, взяточничеством, бюрократизмом, пафос общего дела и нестяжательства. Борьба с бессменными «товарищами Ивановыми», засилье которых чувствуется и сейчас: «Бессменно одно ивановье рыльце. / Везде и всюду пролезет он, / подмыленный скользким подхалимским мыльцем».

Разве все это расходится с нашей повесткой? Разве для нас сейчас не актуален левый поворот, к которому призывал поэт-левак, разве не стоит выбить моль из пыльного ковра зевотного обывательского времени? Разве нет всех тех повсеместных мерзавцев-взяточников, которые «со сладострастием, пальцы слюня», «считают свои червончики». Тот же «рой чиновников», который «аннулирует октябрьский гром и лом», – извечная наша проблема, мертвящая все живое. Во многом этот рой повинен и в развале Союза, вначале дав ему закостенеть, сделав неповоротливым, а после – произведя контрреволюцию сверху.

Основа капитализма – эксплуатация. Он мог возникнуть только в западной культуре, для которой и является естественным, так как эксплуатация – ее основной столп, залог выживаемости. Без эксплуатации других народов, без свежей крови западный мир начинает быстро стареть, тяготеть к своему закату, предсказанному Шпенглером. Сейчас, когда мы со слепым азартом приняли на веру догмы капиталистического мироустройства, голос Маяковского на сей счет может иметь отрезвляющее действие.

Разве его возглас «посылаю к чертям свинячим все доллары всех держав» не есть необходимый вектор нашей финансовой политики, которой необходимо избавление от долларозависимости? Вот и по Америке, с которой мы вновь начали вести политический спарринг, он высказывался: «я б Америку закрыл, почистил, а потом опять открыл – вторично». Что-то в этом есть, как в ситуации с пыльным ковром…

Что до настоящего конфликта на Украине, то и о нем многое рассказал Маяковский. В 1926 году он написал стихотворение о нашей близорукости «Долг Украине», которое завершается словами: «Знаем ли мы украинскую ночь? Нет, мы не знаем украинской ночи». По сути, мы не знаем ее до сих пор и все это время и не пытались узнать. Мы знаем все о руинах Италии, но вот о «лице Украины»… Его пытались не замечать.

«Знаний груз у русского тощ – тем, кто рядом, почета мало. Знают вот украинский борщ, знают вот украинское сало. И с культуры поснимали пенку…» – все остальное знание сводится к анекдотам и шуткам. Эти анекдоты, перемешанные с воспоминанием о борще, по преимуществу приходится слушать и сейчас, когда в СМИ начинают разговор об Украине.

Что такое украинистика в России? Анекдот или спор о цене за газ? «Тем, кто рядом, почета мало»… Ну а мы, конечно же, удивляемся всплеску русофобии, которая захлестнула братскую страну. Поэтому вместо поиска настоящих коренных причин будем успокаивать себя националистами, фашистами, бандеровцами да происками заокеанских злодеев. Еще Маяковский писал о нашем «долге Украине». Исправили мы его? Похоже, нет. До сих пор «мы не знаем украинской ночи». И вопрос здесь не в вине, а в понимании. Советская власть пыталась решить проблему, как она ее понимала, но только загнала ее вглубь.

Ответил Маяковский и на национальный вопрос в традиционном для русской культуры ключе. В русле Пушкина, Лермонтова. Русский гений ощущает себя, как и вся отечественная культура, – симфонической личностью, преодолевшей искушение национальной ограниченности. Поэт пишет о трех речевых истоках в нем: «Я – дедом казак, другим – сечевик, а по рождению грузин. Три разных капли в себе совмещаю, беру я право вот это – покрыть всесоюзных совмещан. И ваших, и русопетов». Отсюда и страна в его восприятии – синтез народов в наднациональном единстве. Отсюда и Москва, по словам поэта, – это не «державный аркан, ведущий земли за нами», а «огневое знамя». Русопятство, или национальная ограниченность, – это ересь, совершенно противная русской культуре с ее предельной открытостью. Как и ересь – старообрядчество, старавшееся заузить православие, из вселенской веры сделать ограниченной. Поэт в этом смысле – плоть от плоти коренной отечественной традиции, выступающий против любой узости, ограниченности, локальности, – он симфоничен.

Разве не жизненно важно для нас, завязших в прошлом, звучит призыв «рваться в завтра, вперед»? Мы с азартом спорим о событиях столетней давности, готовы и о тысячелетней поговорить. Но крайне плохо понимаем настоящее или воспринимаем его за сплошную пустыню. О будущем же вообще ничего не знаем, не хотим знать, боимся его, для нас его будто нет. А что такое жизнь без ориентации на будущее, на перспективу? Сон. Тот же Владимир Владимирович отлично понимал, что «будущее не придет само, если не примем мер». Будущее надо «выволакивать», иначе будут только пыль и моль.

Сейчас мы попали в ситуацию отсутствия целеполагания. По сути, нам не к чему стремиться, сидим и скучаем, как в гайдаровских «Дальних странах». В этой повести Аркадия Гайдара развертывается кардинальная метаморфоза, которая преодолевает обреченность, описанную в самом зачине: «Зимой очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимой, завалит снегом – и высунуться некуда». Вестник преображения мира, его революции – «серебряная точка», которая сверкнула в небе на глазах у ребят, – «могучий и красивый» аэроплан. Вскоре в это унылое и скучное место приходит жизнь, которая начинает бурлить. Реализуется мечта о «дальних странах», которые не где-то там, а уже здесь.

Но ведь жизнь настоящая может и не развернуться, вместо нее и впредь будут торжествовать пыль и моль, бесцельность и тоска. Сейчас образ «дальних стран» никак не связан с идеей преображения, а скорее – производное от расхожего императива времени «пора валить!».

Сейчас время остановилось. Мы будто застыли. Нет цели – нет и развития, движения. Поэтому нужен голос, призвавший к преодолению этого застоя: «Довольно сонной, расслабленной праздности! Довольно козырянья в тысячи рук! Республика искусства в смертельной опасности – в опасности краска, слово, звук». Нужен стих – обращение к широким массам, а не к локальной аудитории.

В своем втором приказе по «армии искусств» Маяковский просит: «дайте новое искусство», способное «выволочь республику из грязи». Это «новое искусство» в противоположность трясине «мелехлюндии» и «розовым кустам» требовало и наше время, когда заговорили о «новом реализме» в литературе. «Зовы новых губ», читаемые на «чешуе жестяной рыбы»…

Разве Маяковский не тот самый «новый реалист»? Разве не его квинтэссенцию «ненавижу всяческую мертвечину! / Обожаю всяческую жизнь!» подхватило новое поколение литераторов, пришедших в литературу в начале нового века и отринувших постмодернистские игры и словесные имитации? Преодолевших ту пародию на литературу, которая замешивалась по рецепту: «Берутся классики, / свертываются в трубку / и пропускаются на мясорубку. / Что получится, то / откидывают на решето». А ведь та публика имитаторов на самом деле денно и нощно жгла «сердца неповинных людей „глаголами“», пока совсем чуть не отвратила людей от литературы. Кстати, в поэзии до сих пор таких очень много, ведь там нет даже намека на Маяковского. Все больше «мелехлюндии». Но «что говорить о лирических кастратах?!»

Именно устремленность в «завтрашний мир» и отличает реализм Маяковского. В поэтическом «Письме Алексею Максимовичу Горькому» он пишет: «И мы реалисты, но не на подножном корму, не с мордой, упершейся вниз, – мы в новом, грядущем быту, помноженном на электричество и коммунизм». Как правило, считают, что реализм – это зависимость от эмпирии, забывая, что главное в нем – вектор преображения окружающей действительности. Об этом и говорил поэт. Причем говорил предельно ответственно, ведь он понял, что «великая честь за слова свои голодать». В трясине же «мелехлюндии» слово легковесно, оно монетизируемо, а не ответственно.

Поэт не мог стоять вне актуальной политической повестки. Он ворвался в нее, стал ощущать ее пульс. И этот пульс мы знаем через маяк. Через него мы можем ощущать и пульс нашего настоящего, в котором должен быть вектор в будущее. Пусть оно будет несовершенным, пусть будет сильно отличаться от идеала «Царствия Божьего» на земле, но оно должно быть. Иначе сон и застой.

Поэта послание в том, что нет ничего невозможного. «А вы могли бы?»

«Пробеги планет, держав бытие подвластны нашим волям» – это ощущение достигается через «новое Рождество», через явление нового мира, в котором «небывалой сбывается былью социалистов великая ересь!». Про то, что скоро все в «радостном кличе» встретят «новое Рождество», поэт писал еще накануне революционного 17-го года. Соответственно, те переломные события русской истории, произошедшие чуть позже, не были каким-то произволом чудовищной воли, преступной ошибкой. В воздухе было предвкушение коренных перемен. Он и стал голосом этого преображения.

85 лет назад он взорвался, чересчур близко подобравшись к солнцу, с которым был на «ты». Аэроплан-Фаэтон. Несущий новую жизнь, будущее в любое захолустное местечко, даря надежду на «дальние страны», воплощенные в преображенном здесь. Ну и конечно, жертвенный.

«Заморский страус, в перьях строф», «величайший Дон Кихот» в «игрушках-латах» – «весь боль и ушиб» с «садом фруктовым моей великой души». Путь поэта подобен пути Христа под ношей креста на Голгофу, ведь тот же Дон Кихот – христоподобный образ. Только вместо тернового венца у поэта «рыжий парик».

Он называл себя рыжим. Уже в наше время приходил в поэзию Борис Рыжий. После него, после Рыжего, и поговорить не с кем.

Сейчас нам остро нужен голос, который бы бросил обществу: «Вам, проживающим за оргией оргию, / имеющим ванную и теплый клозет!» Встряхнул его от спячки. Запустил время вперед.

Нам нужен маяк! Маяковский.

2015 г.

Убить Шарикова!

Во втором своем видеопослании олигарх Алишер Усманов вспомнил героя Михаила Булгакова «с огромной разрухой в голове» и который «все мечтал отнять и поделить». Шарикова он назвал глупым, необразованным и демагогом. Не будем вдаваться в суть дискуссии олигарха с Навальным. Нас интересует другое, мысль, посланная пробросом: о социальной справедливости с лозунгом «отнять и поделить» могут говорить лишь дураки. Ну, и Шариков, конечно, Шариков…

В стомиллионный раз слышишь про шариковых и швондеров, про прекрасных Преображенских, которых мы все потеряли, про осетрину второй свежести и прочие цитаты и аллюзии даже не повести, а, в первую очередь, отличного фильма режиссера Владимира Бортко. Уже почти тридцать лет, как этот фильм-повесть встроилась в нашу жизнь и влияет на нее. Кстати, сам режиссер будто взял после этого сознательную епитимью и кается в коммунистах. Шутка…

Фильм «Собачье сердце» настолько пришелся ко времени, что мы до сих пор живем его кадрами и сверяем через их черно-белый фильтр свою жизнь. Великолепный и безумно обаятельный Евстигнеев. Ну кто может что-нибудь сказать про его героя плохого? Только пылинки сдувать с такого и вопрошать «чего изволите?». А Роман Карцев и Владимир Толоконников, те самые Швондер и Полиграф Шариков… Упор делается на ужасные лица, лишенные человеческого. Этакое наглядное свидетельство того, во что превращался человек. Только брезгливость к таким может быть.

В фильме Шариков стал собирательным образом пресловутого «совка». Доказательством его дегенеративности и обреченности. Это вам не веселый челентановский Бинго-Бонго. Фамилия Шариков сделалась нарицательной и самым жутким ругательством. Наряду с просторечным определением лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Назовешь Шариковым, и приступ тошноты и омерзения гарантирован.

Сделать с этим «совком» ничего невозможно. Как ни крути, человеческий облик потерян давно (помните утверждение про уничтожение генетического кода нации?) и человеком ему уже не стать. Только усыпить, эвтанировать. Взять скальпель. Разве не это стали реализовывать тогда? Тот же Егор Гайдар и компания. Чем не коллективный Преображенский, устраивающий операцию по производству человека рыночного?

В 1988 году мы все окончательно поняли, что такое «собачьи сердца», и захотели во что бы то ни стало избавиться от них. Вырвали из груди, а там оказалось настоящее человеческое, большое сердце. Страну уже тогда сделали смертельно больной. Но вместо бережного ухода за болящим решили попросту избавиться от него.

На самом деле: для чего реанимировать страну шариковых?.. В итоге заскулила та самая побитая дворовая шавка. Стала безропотно наблюдать, как «седой волшебник» доставал мозги и резал. Совершал «страшные дела» упорно и настойчиво. Скальпель стал резать все и вся.

Преображенский убивает хладнокровно, устраняет угрозу своему комфорту и удобству… Для него это крайне важно – комфорт. Вспомним историю про украденные калоши. Этот временный дискомфорт, вызванный кражей, нанес ему глубокую душевную рану. Чашу терпение переполнило то, что Шариков не согласился убираться из профессорской квартиры. Ответом на его шиш были револьвер и подушка. Квартирный вопрос погубил. Но вновь обаяние Евстигнеева обмануло. Не может такой совершить неблаговидный поступок!..

Для Преображенского все просто в духе социал-дарвинизма: я тебя породил, я и убью. Но почему? Разуверился в исправлении, предотвратил худшее зло?

Сам же Булгаков называет устранение Шарикова преступлением. В фильме же это за таковое не воспринимается, лишь только чувствуешь облегчение, что произошло избавление. Так в фильме был увиден мандат на разрушение, в том числе и страны. Если очень нужно, то можно и убить. Человек, страна – какая разница, лишь бы мне чай пить.

Тридцать лет из каждого утюга утверждалось, что швондеры и шариковы сделали все, чтобы профессора Преображенские были либо уничтожены, либо выброшены из страны. Или лились назидательно школьные мысли про угрозу обществу от шариковых, дорвавшихся до власти. Так у нас все отштамповали, обухом не перешибешь.

В стомиллионный раз слышишь и понимаешь, что все это жутко раздражает. И не потому, что каким-то образом расходится с твоими убеждениями, а так как ощущается очевидный подлог.

Да и не просто подлог, а разделение. Ну и сегрегация, конечно же. Обыкновенный фашизм. Есть человеки, а есть – кого и животным-то с натяжкой можно назвать.

Шариковы – это только материал в руках магов и чародеев, преобразователей мира. На заре глубочайших и трагических изменений в стране эту фамилию сделали нарицательной, чтобы характеризовать даже не пресловутого «совка», а простого человека. Чтоб знал свое место. Иначе револьвер и подушка…

Кстати, журналист Роман Носик однажды отлично ответил Ксении Собчак, что Шариков – представитель креативного класса, творческий работник с балалайкой.

А между тем очевидно, что в булгаковской повести нет какого-либо положительно прекрасного человека. Это Булгакова во многом роднит с Гоголем.

Профессор Преображенский – маг и чародей. Так называют его клиенты. При этом он – сын кафедрального священника. Перед операцией Шарику он вообще представляется жрецом. Многое в его облике и одеянии напоминало священника: «белый колпак, напоминающий патриаршую скуфейку», фартук как епитрахиль. За нож он берется со словами: «Ну, Господи, благослови. Нож!»

Во время операции Булгаков сравнил Преображенского и Борменталя с убийцами: «как убийцы, которые спешат». Сначала глаза Преображенского «приобрели остренький колючий блеск», потом лицо стало страшным, он «зверски» оглядывается. Борменталь «набросился хищно», потом в его руках мелькает инструмент, как у «фокусника». В завершение всего «жрец снял меловыми руками окровавленный клобук» и жалеет порезанного пса. Недалеко они ушли в плане потери человеческого облика от того же Шарикова…

Преображенский – демиург плотского мира. Он может вставить яичники обезьяны на квартире за пятьдесят червонцев, сделать аборт или восстановить потенцию. Этого оказалось мало, решил заняться преображением человеческой природы, добраться до сердца, до мозга.

Высокомерно, с апломбом говорит о разрухе в головах. И при этом достаточно обывательски рассуждает о том, что «невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то там испанских оборванцев!».

Центр квартиры Преображенского – столовая, главный ритуал – прием пищи. Он чревоугодник. Булгаков пишет, что после сытного обеда и рюмки Преображенский стал походить на «древнего пророка». В пророческом кураже он рассуждает о людях, которые отстали «в развитии от европейцев лет на двести, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают собственные штаны».

«Вы – творец!» – написал в дневнике восторженный Борменталь. Сам доктор говорит, что заботится о «евгенике, об улучшении человеческой породы».

Преображенский считает, что человека категорически нельзя «драть». Воздействовать на него можно и нужно только внушением, впрочем, как и на животное. Не террором, а колбасой.

На вопрос Борменталя «удастся из этого хулигана сделать человека» отвечает отрицательно. Он проповедник социал-дарвинизма, как многие современные просвещенные головы, которые считают: как только уйдет поколение «совков», так все мы лучше и заживем.

В финале Шариков вернулся в «первобытное состояние» Шарика. Профессор восстановил свой авторитет в его глазах. Преображенский снова стал восприниматься «высшим существом, важным песьим благотворителем», седым волшебником. Ну еще бы: «Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги. Упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался в них, резал, рассматривал, щурился и пел».

Из этого видно, что повесть – вовсе не исключительно социальная и политическая сатира, как это представлено в фильме. Здесь все та же тема Воланда. Являлся в финале и черный человек…

Так что пора не только про Шарикова твердить, но заняться и профессором Преображенским, дать ему оценку и отделить от образа, созданного актером Евгением Евстигнеевым. А Шарикова вовсе могло и не быть. Только лишь дурной профессорский сон, страхи, вызванные приходом домкома с требованием ужаться в жилплощади. Полиграфа и порешили при помощи подушки из-за квадратных метров. Мы же образы этого сна прилагаем к нашей жизни и подверстываем под нее. Не странно ли?

Но вернемся к Алишеру Усманову и его версии Шарикова. Плоду профессорских рук-воображения часто ставят в упрек фразу: «Взять все да и поделить». Это в 1988 году она казалась дикой, тогда возводился культ частной собственности. Но по прошествии времени, когда боги рынка оказались на поверку демонами, так ли уж чудовищно шариковское обоснование этого тезиса: «А то что ж: один в семи комнатах расселился, штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет»? Но начнешь рассуждать по этому поводу, тут же Шариковым обзовут, потянут руки к револьверу и к подушке.

2017 г.