Читать книгу "Письмена нового века"

Обыкновенная война
Проза о чеченской кампании

Иное измерение человеческой жизни

Как-то один мой давний приятель, ставший священнослужителем, в пылу разговора заявил: «Разве вы можете рассуждать о христианстве, будучи невоцерковленными, живя не по-христиански!» И действительно, несмотря на суровость этих слов, по большому счету, он был прав, любые мои рассуждения на религиозные темы грозились быть крайне поверхностными, т. к. веру невозможно постичь лишь только разумом, невозможно прочитать «умную» книжку или десяток «умных» книжек и все понять про нее. Ведь вера постигается только опытным путем, проживается каждым человеком каждый раз заново. Здесь необычайно важен твой личный мистический опыт постижения ее, вхождения в храм, приобщения к Церкви. Отсюда и отношение христианства к знанию, которое всегда мыслится ущербным, т. е. неполным. Христианское знание, по А. С. Хомякову, есть «вера благодатная и живая». Точно в такой же соблазн можно впасть, рассуждая о войне, не воевав, имея знание о ней только лишь из книг да СМИ. Ведь война – это совершенно иное измерение человеческой жизнедеятельности, кардинально отличное от мирного времени. Понятия, общая терминология, система ценностей, воспринимаемая в мирное время само собой разумеющейся и любое, даже малейшее отступление от нее кажется большой дикостью, в условиях, где смерть так близка и постоянно ходит рядом с тобой, может быть совершенно неприемлемой. Хотя, конечно, все это вовсе не означает, что человек на войне перестает быть человеком и превращается в тупой бездушный механизм, подчиненный одним инстинктам. Используя терминологию К. Ясперса – это пограничная ситуация, момент истины, в который личность человеческая предстает сама собой без каких-либо внешних посторонних примесей, чистая, прозрачная для восприятия и постижения.

Война – затянувшаяся реалия новой российской истории. Однако это далеко не просто новостийная вставка, вклинившаяся в рекламно-сериальную ленту ТВ. Война – скорее некое экзистенциальное состояние человека, переживаемое им практически каждый день. Это и духовная брань в то же время, противостояние соблазнам мира сего, сохранение себя, что необычайно важно как для человека воевавшего, так и нет.

Литература о войне – литература факта, когда материал подавил тебя и ты перед ним бессилен. Очерк, солдатский дневник, журналистская хроника с подавляющим значением событийности. Как бы мы от этого ни открещивались, но такой подход к литературе, которая еще и выделяется в особый разряд, достаточно стереотипен. Если и отмечается в военной прозе высокая художественность, то зачастую как снисхождение. Есть полюс так называемой «женской прозы», регламентирующий женский взгляд на мир, о котором сейчас так много рассуждают. С другой стороны, есть военная проза – это когда совсем еще юные мальчики или взрослые дяденьки в войнушку играют, и трагедия здесь на поверхности, искать не надо – людей периодически убивают. Снисхождение еще и потому, что люди, бывшие на войне, – необыкновенные, не от мира сего, раненные войной.

Литература о войне – это переживание, прочувствование ее как факта твоей духовной жизни. Ты стреляешь, окапываешься, возводишь укрепления, не просто выполняя приказ, это и твое подвижничество, где целиком и полностью проверяется, подвергается ревизии твоя личностная состоятельность. Стрельба, ситуация боя не всегда важны, многим более значимо то положение, в которое ставится здесь человек: в ситуацию выбора или-или. Если на «гражданке» ты часто можешь отступить, снизить накал вопроса, пойти на компромисс, то здесь ты часть общего строя, и если из него выпадаешь, то рушится и он.

Война не нечто самозамкнутое, экзотика для человека, который никогда не был на ней. Война и «гражданка» – два сообщающихся сосуда. И там и тут идет постоянный видимый и невидимый бой. Не случайно у нижегородского писателя Захара Прилепина в романе «Патологии» в повествование постоянно вклиниваются эпизоды из мирной жизни. У Александра Карасева, наоборот, бывший воин попадает в мирную жизнь.

Если сравнить современную ситуацию рубежа веков с началом XX века, например, сюжетом, описанным в поэме С. Есенина «Анна Снегина», то мы увидим удивительные метаморфозы. Для героя Есенина (Юрия Живаго Бориса Пастернака) война – обуза, чужое. Она помимо раздора между людьми производит разрушение внутреннего мира человека. Человек уже не волен в своих поступках, становится игрушкой в ее руках. Единственный выход в такой ситуации – бегство из цепких объятий войны – дезертирство. Так герой уходит от войны в деревню, где всецело погружается в свой внутренний мир, в воспоминания, реконструирует прежнюю любовь. Сейчас же ситуация воспринимается несколько иначе. На «гражданке» человек дезориентирован, армия как отражение мира часто предстает в образе фантасмагорической бессмыслицы. Война также, по большому счету, практически абсурдна. Никто не знает ни о целях, ни о задачах ее, оттого и нет совершенно никакой логики в действиях. Но, несмотря на все это, для человека она становится важнейшим событием, испытанием, пройдя которое он получает право на жизнь. Если традиционно война осмысливалась в первую очередь как вопрос выживания общности, нации, то сейчас трансформировалась в вопрос сохранения единичной человеческой жизни. Весь ее смысл в том, чтобы спастись, выжить. В этом и значение смерти на войне: не может быть смерть бессмысленной, человек умирает героем.

Война – это, по большому счету, чистая эмпирия и никакой мистики. Это всепоглощающая эмпирия, вызывающая у человека чувство пресыщения реальностью, если, конечно, такое может быть. Она все выворачивает наизнанку, выводит на поверхность, душу выворачивает наружу. Даже сокровенные душевные переживания человека, пресловутый «внутренний мир», здесь не покрыты пеленой тайны, предельно эмпиричны, выставляем на всеобщее обозрение, становясь мишенью. Того же прозаика Александра Карасева часто упрекают в однозначности, отсутствии в его текстах тайны, фантазийности. Но другого и не может быть, а возможно, и не нужно. Текст – картинка, кадр, никакой многослойности, потому как это чистое переживание, кровоточащая рана, невыносимой болью заполняющая весь горизонт человеческого восприятия. Никакой рефлексии, потому как она предполагает отстранение. Потому и особое отражение войны у пишущего о ней по горячим следам. Пять – десять лет не в счет. Для бывшего на ней нужен более длительный срок.

Война – диорама сражения, развернувшая свою панораму вокруг тебя. Внутри круга ты видишь и всецело поглощен только видимой картинкой. Чтобы сказать что-то еще, может быть, более привычное для обычного человеческого слуха, нужно выйти за пределы этого круга. И вот тогда и появляется фантазийность, второй план, но это уже будет не война, а размышления человека о войне. Война превращается в метафору, ее изображение становится искусственным, как склеенный из картона замок.

Конечно, война – это кошмар, это плохо. Там людей убивают, да и вообще не очень комфортно. С младых ногтей учат ненавидеть войну. Для народа, выдержавшего и победившего в Великой войне, – это естественная реакция. Все мелочи, лишь бы не было войны. С другой стороны, однозначно дикость – воспринимать ее как сферу, может быть, не совсем обычную, человеческой жизнедеятельности.

Что мы, обыватели, знаем о чеченской войне? Многие ее представляют как профанацию войны, насмеявшейся над понятием долга, священного долга, пример войны без цели и смысла, с постоянными мыслями «зачем?» без какой-то видимой попытки ответа на него.

Полноценной и самодостаточной литературы о чеченской кампании еще нет, есть только первые ростки. Нет попросту потому, что война эта самая еще продолжается, еще не исчерпан сюжет ее. Нет уверенности ни в чем, даже в том, что она происходит на самом деле. Война идет, война теплится, а на войне нет места раздумьям, все это (по Бабченко) вместе с болезнями и кошмарами должно перекочевать в мирное время. Но где это мирное время и когда оно настанет – тоже вопрос.

Писатель и публицист Дмитрий Быков рассуждает по этому поводу: «У нас нет пока хорошей прозы о чеченской войне. Или почти нет. Может быть, потому что Чечня надолго отбивала у людей желание и способность рассказывать об этом опыте. А может быть, потому что, как писал Толстой, не может быть литературы без единства нравственного отношения к предмету. А в Чечне это единое отношение выработать не только непросто – невозможно. Эту войну называли и правой, и неправой, и зверской, и справедливой (с разных сторон), и чужой…».

Нет опыта анализа этой войны. Есть только чистая, постоянно вступающая в конфликт со здравым смыслом, эмпирия да игра на тотализаторе и политический преферанс, где нет места конкретной судьбе, ощущениям, переживаниям частного человека. Сюжет этой войны строится из коротких рассказов, которые могут сложиться в серии, циклы. Так, болото под Алхан-Юртом, описанное Аркадием Бабченко в повести «Алхан-Юрт», – символ всего мироздания, где, как в точке, свернуты время и пространство. В принципе – оно самодостаточно. Там жил и «умер» вместе со всем миром главный герой повести. Рассказ о войне – это краткая тирада, выданная в сильном подпитии героем «Необыкновенного студента» Александра Карасева, начинающаяся с реплики: «Я был счастлив на войне!» «Я люблю тебя, война!» – вторит ему Аркадий Бабченко. И все… И этого вполне достаточно. Разве это не пример постижения войны, единственной удобоваримой формой художественного воплощения которой пока остается рассказ либо небольшая повесть.

Накануне юбилея Великой Победы газета «НГ Exlibris» поместила первополосный материал «Литература любит погорячее» с очень характерным подзаголовком «Юбилей войны: доживем ли до новых „Войны и мира“?». Автор статьи Евгений Лесин окинул беглым взглядом путь отечественной военной прозы: Великая Отечественная, Афганистан, Чечня – и сформулировал вопрос: «Военная проза, военная поэзия. Откуда они? Почему? И почему почти нет ни афганской, ни чеченской? Афганская, кстати, отчасти есть. Ермаков, Хандусь, некоторые рассказы иных авторов, почти исключительно проза. Про Чечню и того нет. Разве что Александр Карасев»1818
  «НГ Exlibris», №15, 28.04.05


[Закрыть]. Александр Карасев, но и не только он. Сейчас на слуху еще, по крайней мере, два имени: журналист, москвич Аркадий Бабченко, журналист, бывший омоновец из Нижнего Новгорода Захар Прилепин. Думается, что, даже исходя из этих трех имен, можно говорить о таком феномене, как новая военная проза, номинально связанная с навязчивой тенью всей новейшей историей страны – чеченской кампанией.

«Движения «окопной правды» в том объёме, какое появилось после Второй мировой, еще нет, – утверждает Аркадий Бабченко1919
  «Литературная Россия», №23, 10.06.2005.


[Закрыть] – Говорят, должно пройти от восьми до двадцати лет. Вот прошло уже десять – пора бы появляться. Но, может быть, в той мере, как это было тогда, произведений о Чечне не появится. Эта война вроде как локальная, она коснулась небольшой части общества…». Голос этой «части» звучит из уст героя рассказа А. Карасева «Необыкновенный студент» Юры Белова: «Я был счастлив на войне!.. Вам никогда не понять этого. Все спокойно, голубое небо, солнце. Загораешь, а бойчишки роют, а организм-то знает! Он все знает! Он чувствует! Это кайф. Идешь в колонне, и сидит игла, глубоко где-то – в каждую секунду рванет… И хорошо, если не разлетишься в клочья! а просто вмажет! в обочину. А пули когда свистят над ухом… Чувство, я вам скажу… Да вообще! – смерть штука тонкая. Вот какого хрена мы бухаем, курим эту гадость?.. Приближаем смерть. Но очень медленно. И кайф медленный…». Каково же это счастье на войне, которое с ностальгией и одновременно ужасом воспоминают ветераны тех событий?

Погружение в инобытие

«Есть две России – одна воевавшая и другая, они живут в параллельных мирах», – утверждает в своем интервью «Новой газете» Аркадий Бабченко. Две России, хотя и расстояние между ними примерно два часа лета на самолете. Соответственно, есть и два типа людей: воевавшие, в ситуации, когда до мирной жизни рукой подать, и те, для кого война – экзотика, место которой в книгах, на страницах газет и в новостийных роликах по ТВ. Две страны, две половины жизни одного человека. Одна половинка, проведенная на болоте, вторая, которую он если еще и не позабыл, то уже «потерял интерес к ней». Человек вынужден постоянно решать дилемму: какая из половинок жизни более реальна и приоритетна: та, о которой осталось лишь какое-то смутное воспоминание, или это болото, эта Чечня, о которой раньше он и понятия никакого не имел. Вот они, две чаши весов. Именно перед этим выбором и поставлен герой повести Аркадия Бабченко «Алхан-Юрт»2020
  «Новый мир», №2, 2002


[Закрыть] Артем.

Вроде бы ничего из ряда вон выходящего, автор не стремится поразить ничье воображение, красочно расписывая «ужасы» войны. Из-под пера Бабченко она выходит обыкновенной, будничной, такой, что даже читатель начинает к ней привыкать. Внешний незатейливый сюжет повести обманчив, он создает иллюзию добросовестной журналистской работы с предельно точными и подробными описаниями событий одного дня. Автор будто бы пытается скрыть, закамуфлировать от постороннего взгляда действительно важное для себя, то, что он попытался проговорить в своем произведении.

Часто любят повторять: нельзя на войне терять свое человеческое лицо. Но, с другой стороны, также опасно оставаться обыкновенным человеком – ведь он прежний – лакомая мишень для снайпера. Нужно мимикрировать, слиться с войной, стать с ней одним целым. Именно сюжет постепенного проникновения войны в человека через армейский быт, через болотную воду, через постоянного спутника солдата – чувство голода – представляет нам Аркадий Бабченко.

Человек проходит эволюцию осознания своего нового положения в мире от сакраментального вопроса: «Зачем мы здесь?», от чувства обреченности, покинутости, бессмысленности личного существования (ты уже не человек и даже не солдат, а «пушечное мясо») до твердой мысли, отсекающей всякие ненужные сомнения: «Послали – и иди. Твое дело подыхать и не вякать». Когда эти вопросы заново возникают, появляется чувство панического страха, слабеет иммунитет: «Артему стало страшно. Сердце застучало сильнее, в висках зашумело. „Суки… Где чехи, где мы, где кто? Почему ни хрена не сказали? Зачем нас сюда кинули, что делать-то?“»

Война – особая экзистенциальная ситуация, которую невозможно реконструировать в мирной жизни. Это две совершенно разные формы бытия человека. Огонь и вода. Общие черты, которые, естественно, при желании можно у них найти, не более чем внешняя похожесть. Не следует забывать, что война, брань – испытание, искушение для человека. Война – искривленная, трансформированная реальность, здесь все иллюзорно, это тотальный обман. Чтобы не потерять над человеком свою власть, война обманывает его. Внушает ему либо полную беспомощность, либо силу, как сильнодействующий наркотик, который на время мобилизует организм и затуманенное сознание человека. Ломка начинается потом, как следствие привычки, чрезвычайного и самоубийственного напряжения всех сил. «Организм в экстремальной ситуации нацелен только на одно – выжить». Здесь решается принципиальный вопрос жизни и смерти, все остальное – достояние мирной жизни: те же болезни, те же ночные кошмары.

Инстинкт самосохранения диктует, что человек должен обмануть в первую очередь себя, свой организм, поверить в иллюзию: «Война научила их правильно питаться, и они зачерпывали рыбу по чуть-чуть, тщательно пережевывали: если есть долго, можно обмануть голодный желудок, создать иллюзию обилия пищи». Человек подчиняется инстинктам, и они формируют вокруг него пелену миражей. Те же бойцы в повести стреляют не по конкретным людям, а по домам, по селу целиком, по деревьям, в пустоту – все враг, вероятный противник. Все и в то же время ничего, ведь он невидим, становится некой абстрактной категорией, то в одном, то другом окне мерещится. Но рано или поздно ты сталкиваешься с реальной смертью, реальным «врагом», и им вполне может быть ребенок.

Владимир Маканин в своем рассказе «Кавказский пленник» как антипод войне, смерти выводит «красоту». Он моделирует ситуацию, где красивое соседствует с уродливым, со смертью. «Красота, – свидетельствует Маканин – постоянна в своей попытке спасти. Она окликнет человека в его памяти. Она напомнит». Это то, что призвано спасти человека, не дать ему полностью войти в ту роль, которую ему навязывает война. Для человека не военного, каковой и есть Владимир Маканин, самое страшное на войне – это даже не смерть, а то состояние, когда человек перестает быть привычным человеком, теряет способность видеть и чувствовать ту же красоту. У Бабченко же красота нефункциональна, она отвлекает бойца, мешает ему адаптироваться к ситуации. Это обман, мираж, как та же тишина, в которой чувствуется всевластие смерти. Война умело маскируется, пытаясь обмануть человека, именно поэтому она приобретает эстетические характеристики – сравнивается с женщиной, мимолетной возлюбленной. Красота таит опасность, ее присутствие настораживает: «Хорошо, – подумал он, – красиво. А ведь где-то там чехи. Где-то там война, смерть. Притаилась, сука, спряталась под солнцем. Ждет. Нас ждет. Выжидает, когда мы расслабимся, а потом прыгнет».

Настоящая сущность войны – уродство, нечистота во всех ее проявлениях. Ее лицо, один из явных символов, неизменно бросающихся в глаза и постоянно преследующих тебя, – грязь. Это общее место многих рассуждений о войне. Вспомним у Виктора Астафьева в романе «Прокляты и убиты»: «Грязь, холод. Замерзшие нечистоты, которые каждый раз отдалбливают у входа в казарму». Аркадий Бабченко описывает: «Слякоть стояла уже неделю. Холод, сырость, промозглая туманная влажность и постоянная грязь действовали угнетающе, и они постепенно впали в апатию, опустились, перестали следить за собой. Грязь была везде. Разъезженная танками жирная чеченская глина, пудовыми комьями налипая на сапоги, моментально растаскивалась по палатке, шлепками валялась на нарах, на одеялах, залезала под бушлаты, въедалась в кожу». У Захара Прилепина тоже частотны описания непогоды, та же грязь на каждом шагу: «В Грозном начался дождь. Лупит по крыше „козелка“. Я выставил руку в окно, по руке течет вода, размывает грязь». Непогода, грязь, которая постепенно обволакивает все мироздание, – неизменные атрибуты войны, это особое ее предзнаменование. Война как грязь, болото – вязкое, то, что раз и навсегда засасывает в себя человека и уже не отпускает от себя. Все остальное – иная реальность, находящаяся в данный момент за пределами понимания, – не подвластно восприятию. Иное измерение, где красота не страшна, где дарят цветы, а не смерть, и тогда действительно откровением звучат слова: «А, оказывается, еще есть места, где дарят цветы».

Война – это не просто сон, а «идиотский сон», «бред собачий» (Бабченко), у Захара Прилепина это «патологии», у Карасева – «видения» – армейские будни. Манифестацию ирреальности всего происходящего можно рассматривать следствием напряженного конфликта между «своим» и «чужим». Он «москвич, русский двадцатитрехлетний парень с высшим юридическим образованием», чужое, другое – «нерусское поле, за тысячу километров от своего дома, на чужой земле, в чужом климате, под чужим дождем». Ирреальное – то, что навязывается человеку «автомат, эта рация, эта война, эта грязь». С точки зрения идеально должного, интересов личности – это неправильность, не вписываемая в привычную норму «теплой чистой постели, аккуратной Москвы и нормальной, снежной, белой красивой зимы». Положение человека на войне вступает в напряженный конфликт с нормальной человеческой логикой, оно просто не вмещается в формат мирной жизни, рамки которой все время пытаются к этой ситуации применить.

Однако в какой-то момент все меняется местами, война входит в привычку, обретает черты реальности, к которой человек так или иначе должен адаптироваться. Сама воплощение ирреального, она, однако, дает возможность объективного взгляда на многие вещи, осознание ценности жизни. Чтобы выжить, человек должен научиться жить на войне, понять ее логику, и, постигнув, начинаешь задаваться вопросом: «Или сном была Москва, а он всю жизнь, с самого рождения вот так вот и трясся на броне, привычно упершись ногой в поручень и намотав на руку ремень автомата?»

Война не аномалия, человек привыкает к ней. Он ощущает себя бойцом, толковым, мастеровитым, т. к. освоил профессию войны, где ценятся сноровка, навыки, в меру усердие и минимум своеволия. Она становится обычной работой с четким разделением ролей, которые со временем приобретают характер рутинной работы: «И война крутится вокруг, и ни черта не понятно, как обычно, и каждый делает свое дело: снайпер стреляет, вэвэшники воюют, они вытаскивают, снаряды рвутся, пули летают, раненый водила пошел пешком домой, как школьник после уроков, – и каждый варится в ней, в войне, и сейчас короткое перемирие, и нарушать его никому не хочется. И все так буднично, так обычно». Экстремальная ситуация превращается в болото, поле – символ безжизненной местности, плацдарм, место, где всевластвует война. Это то, во что война уродует Алхан-Юрт. Здесь умирает человек, и на смену ему приходит новый биологический вид – солдат, одетый в броню и запрограммированный на одну задачу – выжить: «А поле это ему не забыть никогда. Умер он здесь. Человек в нем умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат – пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего».

Переформатирование человеческой сущности совершается на глубинном подсознательном уровне генетической памяти: «Это не страх, хотя и он бывает таким холодным. Это другое чувство, какое-то животное, оставшееся в генетической памяти от предков. Так, наверное, в ужасе замирает суслик, услышав рев льва и почувствовав мощь его глотки по колебаниям почвы». Через первобытные животные инстинкты самосохранения, через удивление, страх, чувство голода ты начинаешь верить в реальность войны. Так Артем говорит своему сослуживцу Игорю: «Понимаешь, все это так далеко, так нереально. Дом, пиво, женщины, мир. Нереально это. Реальна только война и это болото. Я ж тебе говорю, мне здесь нравится. Мне здесь интересно. Я здесь свободен». Происходит как бы «прошивка» сознания человека, и он начинает верить, что война – это единственная реальность и она основа всего.

Война поглощает человека не только внешне, но и проникает вовнутрь него: «Ты навсегда во мне. Мы с тобой – одно целое. Это не я и ты, это – мы. Я вижу мир твоими глазами, меряю людей твоими мерками. Для меня больше нет мира. Для меня теперь всегда война». Холод внешний проникает вовнутрь человека. Теперь он «с холодом внутри» осознает себя частью нового мироздания, новой космогонии, которая свершается на его глазах.

Он умер для жизни, для него нет ни прошлого, ни будущего, пребывает всецело в настоящем, в одном едином моменте противостояния смерти, патологическому страху перед ней: «Главное – выжить. И ни о чем не думать. А что там будет впереди, один Бог знает». Ни о чем не думать, т. к. мысли могут заслонить собой инстинкты, и самый главный – самосохранения, животный ужас перед смертью; раздумья оставить на потом, этим можно будет предаться дома, но не раньше, как, впрочем, и страсти. Бесстрастность – достояние солдата, следствие все того же инстинкта самосохранения. Ведь не случайно Артем дал себе зарок не вспоминать о случайно убитой им девочке, ведь иначе исход был бы определен, и в лучшем случае это пуля в голову. Бесстрастность позволяет солдату воспринимать войну как работу, которую он так или иначе обязан выполнить. И как говорится в таких ситуациях – ничего личного: «Он не испытывал никакой жалости к чехам или угрызений совести. Мы враги. Их надо убивать, вот и все. Всеми доступными способами. И чем быстрее, чем технически проще это сделать, тем лучше».

На войне боец сражается не только с видимым и невидимым противником, но и в нем самом происходит брань – постоянная борьба солдата и человека, их ощущений, особенностей восприятия мира. На войне – два человека. Один мертв, другой жив, пока еще барахтается, сражается. Один слаб, другой неимоверно силен. Один подчинен чужой воле, другой – своей волей конструирует мир. Один несвободен, другой ощущает упоение свободой. Один будто во сне пребывает, другой познал единственную и истинную реальность.

Война стирает разницу между мертвыми и живыми, оголяет всю условность этих рамок, которые сводятся лишь к различению по признаку «движение – статика». Человек силится из последних сил, во что бы то ни стало, это различие сохранить. Быть может, поэтому герой повести Бабченко Артем так часто обращает внимание на глаза своих сослуживцев или просто случайно встреченных бойцов. Через глаза отражается внутренняя опустошенность, растерянность человека (глаза пустые, взгляд, обращенный вовнутрь). Он уходит в себя, пытается там схорониться, спрятаться от войны, от предельно враждебного ему внешнего мира. Это территория, которую он пытается сберечь для себя. И в этом случае человека выдают глаза, взгляд, который не может обмануть: «Его поразил тогда их взгляд – ни на чем не фокусирующийся, не вылавливающий из окружающей среды отдельные предметы, пропускающий все через себя не профильтровывая. Абсолютно пустой. И в то же время невероятно наполненный – все истины мира читаются в солдатских глазах, направленных внутрь себя, им все понятно, все ясно и все так глубоко по барабану, что от этого становится страшно. Хочется растрясти, растолкать: „Мужик, проснись, очухайся!“ Мазнет по лицу зрачками, не фиксируя, не останавливая взгляда, не скажет ни слова и вновь отвернется, обнимая автомат, находясь вечно в режиме ожидания, все видя, слыша, но не анализируя, включаясь только на взрыв или снайперский выстрел». Человеку обязательно нужно место, где он может быть предоставлен сам себе, свободен от всяческих обязательств. Пусть это будет «малюсенькая норка», и он может «стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и раствориться в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над ее спасительной поверхностью».

Реальность, изображаемая, воспроизводимая Бабченко, давит, это факт. Но это давление не что иное, как характерная черта военной действительности, времени, которое довлеет над тобой, как бетонные сваи. Минуты на войне заслоняют собой года иной «неважной», «несущественной» жизни. На войне время идет быстро. Но не только лента времени безудержно бежит, меняется все. Здесь нельзя оставаться сторонним наблюдателем, как на диване у телевизора. Те же чувства сменяются одно за другим, недавно тебе было панически страшно, миг, и тобой уже «овладело особое опьяняющее чувство». Попадаешь туда молодым, а выходишь дряхлым стариком: «В восемнадцать лет я был кинут в тебя наивным щенком и был убит на тебе. И воскрес уже столетним стариком, больным, с нарушенным иммунитетом, пустыми глазами и выжженной душой».

«Бессмыслица войны становится центральной темой повести», – говорит об «Алхан-Юрте» Андрей Урицкий2121
  «Знамя», №9, 2002


[Закрыть]. Общая мысль многих произведений о войне в Чечне – это абсурд ситуации. Человек далекий (хотя, конечно, все относительно, ведь два часа лету) от войны, почему-то названный солдатом, попадает в этот «кошмар», «ад». Контраст, слом, который претерпевает личность, настолько силен, что грозит ей разрушением, пока человек не становится воином. Если солдат – это форма, автомат в руках, то воин – путь осмысления и адаптации в новой жизненной реалии.

Жизнь на войне – это предельная концентрация опыта. Это то, что меняет человека раз и навсегда в считанные дни. В обычной жизни эти изменения, трансформации могут тянуться годами: методом проб и ошибок, от одной жизненной встряски к другой, но обязательно на своей шкуре испытать, кожей прочувствовать – только так человек подходит к осознанию и постижению жизни. Именно поэтому большой интерес представляет поведение человека на войне, в частности, такой как чеченская, к восприятию которой не примешиваются такие внешние факторы-клише, как справедливая война, война-долг. Здесь важен только опыт выживания каждого отдельного человека-солдата-воина, всецело предоставленного самому себе.