Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

В быстрогустеющих сумерках зажглись фонари: газовые, рядом с живой изгородью, и электрические, там, где гудел город. Расплатившись – «Позвольте же мне угостить вас, фру!» – Даниэль и Сольвейг направились к выходу. Ее снедало любопытство – загадочный человек все так же сидел, попивая давно остывший кофе. Обойдя его столик, Сольвейг, не в силах совладать с собой, обернулась.

«Как мало отпущено нам, чтобы прожить сотню жизней в одной!» – время не тронуло его лицо, но посеребрило волосы. Кожа казалась тонкой, словно папирус, щеки «сдулись» и побелели сильнее, чем прежде. Поблек и озорной взгляд. Изможденный худобой человек поднял глаза и улыбнулся, увидев перед собой Сольвейг. Она вросла в дощатый пол и застыла, как дерево в безветренную погоду.

Даниэль ушел вперед, но вернулся, не найдя рядом Сольвейг. Застав немую сцену, он наклонился и прошептал:

– Все в порядке, фру? Вы знаете этого джентльмена? Кто он?

Она кивнула и, с трудом разомкнув губы, ответила:

– Мой призрак, – а после добавила, обращаясь к нему: – Здравствуй, Бернард.

Карта мира

В парке рядом с кафе царила особая летняя тишина. С наступлением ночи цикады умолкли, но их партию подхватили соловьи. И даже шум города – такой близкий и одновременно далекий – казался ненастоящим, будто кто-то транслировал радиопередачу.

Бернард опустился на скамейку, по-стариковски крякнув. Даниэль едва ли мог угадать его возраст, но одно знал наверняка – сколько бы этот человек ни ходил по земле, жизнь его не была легкой. Сольвейг села рядом с Бернардом и положила руку на его колено. Этот жест, естественный и простой, отозвался жаром в груди Даниэля, словно его окатили горячей водой. Нечто заворочалось и зашипело под ребрами. Нечто, напоминающее ревность. Он устроился на скамейке напротив, под самым фонарем. Свет почти не касался Даниэля, изливаясь на Бернарда и Сольвейг. Эти двое оказались на «сцене», оставив третьего наблюдать из «партера».

– Город так изменился… – начала Сольвейг. – И ты тоже.

– Люди вокруг все те же, – голос Бернарда напоминал шелест листьев. Впрочем, и сам Бернард походил на дерево – сломленное бурей, слабое, но еще живое: тонкие руки-ветки, покрытые шрамами будто корой, одна из них сжимала ладонь Сольвейг, вторая упиралась в скамейку.

– Ты не уехал.

– Мне некуда ехать, – Бернард улыбнулся, но взгляд его остался пустым и безучастным. – Я прихожу в это кафе каждый вечер, вот уже пятьдесят лет, пью кофе и наблюдаю… Те же заботы, те же стремления, те же… мечты.

Последнее слово он произнес так, словно ему предложили пожевать дегтя. Подбородок дрогнул, дернулись пальцы. Даниэля осенило:

– Так вы… бессмертный?

– Быть бессмертным – не значит быть живым.

Даниэль ощутил новый укол ревности. То же Сольвейг сказала и ему, соглашаясь отправиться в путешествие. Что бы ни произошло между ней и Бернардом пятьдесят лет назад, Даниэль хотел это выяснить.

– Я предупреждала тебя.

– Это был мой выбор, я тебя не виню.

На мгновение в парке вновь стало тихо.

– Расскажите свою историю, – попросил Даниэль.

– Вы тоже угодили в ее ловушку?

Сердце пропустило удар.

– Что это значит?

Сольвейг отчаянно замотала головой:

– Нет, нет, он вовсе не…

– Что ж, – усмехнулся Бернард. – Значит, вам повезло больше, чем мне. У меня есть время на истории. А у вас?

– Найдется, – Даниэль почувствовал себя третьим лишним, и от этого закипела кровь.

Сольвейг почти не смотрела на него. Она изучала подол своего платья, деревья, фонарь, но стоило ей взглянуть на Даниэля – отводила глаза.

Бернард откинулся на спинку скамейки. Даниэль неосознанно повторил его движение, приготовившись слушать.

– Я родился в тысяча восемьсот двадцать седьмом году, в небольшом городке по ту сторону океана. Мой отец был простым плотником, а матери я толком не знал – она умерла в родах. Отец старался как мог, но денег едва хватало, чтобы прокормить пять ртов. Мои старшие братья начали работать очень рано – они нанимались на пахоту и сбор урожая, часто вдали от дома, только бы семья не захирела от голода. Они были хорошими людьми. Честными, трудолюбивыми. Я помню их лица, похожие, как одно, грубые руки. Став старше, я начал завидовать им. Каждый раз, возвращаясь домой, братья привозили с собой истории о том, где побывали, что видели, каких повстречали людей. Я же был слабым и болезненным ребенком, а потому на мои плечи легла обязанность следить за младшей сестренкой, Морин.

Отец всегда хотел для меня лучшей жизни. Ему даже удалось определить меня в школу. Я любил учиться и узнавать новое – то был мой единственный способ познать мир. Именно так зародилась моя мечта. В той школе был учитель, я запамятовал его имя, но все называли его мистер Айдахо. Он был высоким, широкоплечим и смуглым. Говорили, в его жилах текла кровь индейцев. Мистер Айдахо рассказывал нам, ораве оборванцев, как реки спускаются с гор, как по пустыням ходят караваны, как дожди льют, не переставая, по нескольку дней. Он говорил о странах, где люди месяцами живут без солнечного света, а небо переливается, словно россыпь самоцветов. И я смотрел на все его глазами, будто и сам побывал там. Потом оказалось, что мистер Айдахо пристрастился к огненной воде и самое дальнее путешествие в своей жизни совершил разве что в Город ветров[12]12
  Имеется в виду Чикаго.


[Закрыть]. Но восторженному мальчишке хватило и этого, чтобы в сердце зажегся огонек.

Мое обучение продолжалось недолго. Соседка, которая приглядывала за Морин, разрешилась двойней, и у нее совсем не осталось сил на чужого ребенка. Я снова осел дома, но все еще жаждал приключений. Я подрядился иногда помогать почтальону, чтобы заработать немного денег, и стал покупать книги. Некоторые я выменивал у соседей, кое-что привозили мне братья. Они не были обучены грамоте, но с удовольствием слушали, как я читаю. Слушала и Морин. Она единственная разделяла мои мечты о дальних странах. Братья посмеивались надо мной, а отец хотел, чтобы я устроился в какую-нибудь контору и вел бухгалтерию.

Зимой сорок восьмого отец тяжело заболел и вскоре скончался. Я в ту пору служил помощником в скобяной лавке: делал расчеты днем, а по ночам жег огарки свечей над своими книгами. По весне же, едва сошел снег, братья отправились в Калифорнию, на поиски золота и лучшей жизни. С ними уехала и Морин. Там она вышла замуж за проныру-южанина, который разбогател на золотых приисках. Чтобы я не грустил без нее и не забывал о своей мечте, сестра прислала мне в дар карту мира. О, я изучил ее вдоль и поперек, представляя себя в каждой точке: будь то север или юг.

А в апреле шестьдесят первого разгорелась гражданская война. К тому времени я скопил неплохое состояние, выкупил скобяную лавку и сам стал в ней хозяином. Карта теперь лежала в моем столе, я редко доставал ее, как и старые книги, – время съедали повседневные хлопоты. Первыми в жерле войны сгинули братья. Следом за ними отправился муж Морин. Она писала мне каждый день, не в силах справиться с горем. Я поддерживал ее как мог, все собирался навестить, но меня не пускали дела.

Бернард на миг прервался и тяжело вздохнул, закрыв глаза.

– Я так и не добрался до Калифорнии, о чем сожалею и по сей день. Морин погибла, не дождавшись меня, не сумела смириться с утратой. Она так и не оставила наследников: всякий раз, когда ей удавалось понести, дитя рождалось мертвым.

Смерть сестры стала последней каплей. В свои тридцать четыре года я так и не нажил семьи. Ощущение одиночества в целом огромном мире заставило меня вновь достать карту. Я не знал, куда хочу отправиться, да это и не имело значения. Я снова услышал зов: голос мистера Айдахо, шум тропических дождей, смех Морин. Мне хотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы заполнить пустоту в душе. Я продал лавку, прихватил карту и взял билет на корабль, плывущий в Европу.

Причалив к испанскому берегу, я стал скитаться – искал то, не знаю что. Однако реальность быстро остудила мой пыл. Деньги испарились, словно их и не было, слабое здоровье вновь подвело меня. Я чувствовал, что время на исходе, а я застрял в начале пути, и совсем было отчаялся, когда судьба послала мне ее, – Бернард сжал руку Сольвейг, отчего она вдруг залилась краской. – Она бежала из Севильи, и я увязался за ней.

Я долго упрашивал ее купить у меня мечту, и она наконец сдалась, когда увидела меня на смертном одре. Мы обосновались в деревеньке неподалеку от Русе, и хоть времени теперь было предостаточно, а все же его не хватило. Она покинула меня, как покидали все, кто когда-то был дорог.

Вновь оставшись один, я перебрался в город. Здесь было нетрудно затеряться в толпе. Когда вокруг слишком много лиц, рано или поздно они сливаются в одно, как и образы, живущие в памяти. Когда-то отец научил меня основам своего мастерства. Я стал подрабатывать на верфи, смотреть, как приходят и уходят корабли, но больше ни разу не слышал тот зов, что заставил меня сесть на один из них и навсегда попрощаться с домом. Это и есть моя история.

Парк замер под куполом ночи. Притихли даже соловьи. Фонарь над головой Даниэля испуганно моргнул. Эта ночь надежно укрыла свои тайны, как и тайну Бернарда – он явно умолчал о чем-то очень важном, о чем-то личном и близком сердцу. Даниэль снова попытался поймать взгляд Сольвейг, но ее внимание предназначалось бледному, усталому человеку, который сидел рядом.

– Мне жаль.

– Ты не могла поступить иначе, я умирал.

– Мне жаль, что я уехала, не попрощавшись.

Бернард медленно поднялся, опираясь на скамейку. Сольвейг сильнее сжала его ладонь, будто не хотела отпускать, но Бернард высвободил руку.

– Что ж, пора прощаться снова. Я был рад увидеть тебя, – сказал он Сольвейг и добавил, кивнув Даниэлю: – Будьте осторожны. Чары сильны.

Его силуэт, хрупкий, похожий на мираж, растворился во тьме. Даниэль смотрел вслед и не мог отделаться от странного чувства. Это было дежавю – точно так же, предупредив об опасности, попрощался безумец, Тодор.

– Что это значит? Что он имел в виду?

– Томимый этим, к смерти я взываю.[13]13
  Сонет 66 Уильяма Шекспира в переводе Модеста Чайковского.


[Закрыть]…

– Достаточно! Хватит цитат! – вспылил Даниэль.

Сольвейг встала, суетливо оправив подол платья, будто окрик ошпарил ее.

– Нам пора. Уже слишком поздно.

– Ответьте мне прямо! – Даниэль вскочил. Его мысли щелкали как шестеренки часового механизма: одна догоняла другую – щелк – запускала процесс – щелк-щелк – картина складывалась сама собой. – Вы собираете мечты не просто так, верно?

Сольвейг замерла. Лицо вмиг побелело. В глазах заблестели слезы.

– Они – залог вашего бессмертия?.. – Даниэль выпалил свою догадку одним коротким выдохом.

Сольвейг продолжала молчать, лишь беззвучно открывая рот, точно выброшенная на берег рыба.

– О каких чарах он говорил?! Скажите мне!

– Мы были любовниками, – она «ударила» под дых, прекратив его агонию.

Порыв ветра заложил уши. Мир погрузился в первозданную тишину. Старые шрамы на груди обдало огнем – они заныли, опаляя болью все тело, жар проник под кожу – Даниэль ощутил, как ломит кости. Сердце сжалось в тугой комок, а после забилось быстрее, разгоняя кровь. Она тут же «прилипла» к щекам.

– А тот человек в лавке, Тодор, он тоже был влюблен в вас?

– Нет, – она покачала головой. – И отдал мечту по собственной воле.

– Лишившись при этом рассудка, – Даниэль с трудом взял себя в руки, пока ревность не затмила разум.

– Мне жаль его, как жаль и Бернарда.

– Так значит, ваша жизнь не зависит от их… даров?

– Я была бессмертной задолго до первой сделки.

– Тогда почему вы не вернете им мечты?

Сольвейг смешалась, потупилась и принялась теребить волосы. Тонкие пальцы ныряли в золотой поток, выхватывали пряди, – одну, вторую, третью – растирали и отпускали обратно – струиться по плечам.

– Потому что у меня нет своей, – наконец ответила она.

– А вдруг это и есть ваш шанс снова научиться мечтать?

– Я не думала об этом…

– Что вы теряете?

– Меня всегда пугали перемены, – Сольвейг развернулась и не спеша пошла по дорожке, уводящей вглубь парка, туда, где было меньше света и больше бархатной тьмы, в которой легко уместились бы все недомолвки, секреты и случайные исповеди. Даниэль поспешил следом. Шлейф горького молчания потянулся за ними.

Даниэль нарушил его, ощутив укол стыда:

– Простите, что подозревал вас и вынудил… вспомнить прошлое.

– Вспоминать прошлое нужно, если в будущем мы не хотим повторить его ошибок.

– Так вы считаете, ваши чувства к Бернарду были ошибкой?

– Чувства не могут быть ошибкой, – улыбнулась Сольвейг.

Она была права, и в глубине души Даниэль знал это, хоть там же, на самом дне, еще саднили иные раны, нанесенные не оружием, но старой обидой.

– Время лечит, – Сольвейг словно прочла его мысли.

– Вы забываете, фру, у меня его значительно меньше, чем у вас.

Она впервые за весь вечер посмотрела Даниэлю в глаза.

– Я никогда не забрала бы вашу мечту. Даже если это…

– Всего лишь мороженое.

Сольвейг рассмеялась так звонко и неожиданно, что с ветки вспорхнула птичка. Деревья поредели, впереди показался нарядный, сверкающий всеми огнями город. Он жил сам по себе, не беспокоясь о больших драмах крошечных человечков. Даниэль вдруг подумал, что все время мира не сумело бы исцелить лучше, чем этот смех.

* * *

«Снова стать человеком, научиться мечтать», – слова Даниэля не шли из головы. Сольвейг крутилась с боку на бок, пытаясь уснуть, но сон не шел. Ответов не дали даже карты. Этой ночью в гостинице было тихо: ни стонов, ни завываний, ни топота – все призраки испарились. Все, кроме одного.

Та зима в Севилье выдалась на удивление мерзкой. Не проходило и дня, чтобы на землю, как из проклятого рога изобилия, не лился холодный дождь. Улицы размокли и превратились в кашу. Грязь летела из-под копыт коней и колес повозок, за шиворот капала вода, а ветер, окончательно обезумев, голосил в трубах и бесновато отплясывал на площадях, которые утратили свой лоск до весны.

Сольвейг ухаживала за больными в госпитале. Бернард был слаб. Его легкие хрипели, как старая телега, но в душе горел огонь. Даже в бреду, бессонными ночами, когда Сольвейг прикладывала к его лбу мокрую тряпку, чтобы облегчить жар, и поила отваром лакрицы, он грезил о дальних странах. Сольвейг не жалела Бернарда. Люди рождались и умирали на ее глазах – сменялись целые поколения, но что-то в его словах, в его мечтах и отчаянном стремлении выжить пробудило желание спасти бедолагу во что бы то ни стало. За то недолгое время, что они провели вместе, Бернард начал казаться ей старше и мудрее порой, чем она сама.

Она собиралась бежать из Севильи – люди начали замечать, что юная медсестра не постарела ни на день, несмотря на тяжкий каждодневный труд. И что могло быть лучшим поводом сменить климат, чем промозглая зима? Сольвейг читала Бернарду новый роман Диккенса «Большие надежды», и сама преисполнилась ими. В ее бесконечных странствиях всегда не хватало попутчика. Бернард тоже был одинок. Когда мог говорить, не задыхаясь от кашля, он рассказывал Сольвейг о своей семье и опустевшем доме в Северной Дакоте. Однажды и Сольвейг открыла ему секрет. Бернард ухватился за него – утопающий не волен выбирать. Он отдал ей карту, и тут же пошел на поправку. Слух о чудесном исцелении смертельно больного американца быстро разлетелся по округе. Побег был предрешен.

Они поселились в деревеньке, на берегу реки, представившись супружеской парой. На том же берегу летней ночью Бернард признался Сольвейг в своих чувствах. К собственному удивлению, она ответила взаимностью. Но время шло, и, окрепнув телом, Бернард ослабел душой. Он больше не рвался покорять неизведанные вершины, и тот огонь, что пленил Сольвейг, погас навсегда. Она знала: если вернуть ему мечту, вскоре Бернард зачахнет и умрет.

Испугавшись содеянного, Сольвейг вновь бежала. На сей раз одна. Она поклялась, что больше не совершит ошибки, поставившей ее перед ужасным выбором. Даже если полюбит вновь. Боль разлуки с годами сошла на нет. Потратив все сбережения, Сольвейг купила «Фургончик». Она находила утешение в трудах и новых знакомствах, пока одно из них не привело ее сюда, в иную бессонную ночь, наполненную агонией прошлого.

Спустя пятьдесят лет Бернард окончательно утратил присутствие духа. Сольвейг ожидала от этой встречи чего угодно: упреков, обиды, слез, но человек, которого она когда-то любила, оставался безучастным, и это ранило сильнее самых горьких слов. Бернард походил на огарок свечи: он еще мог вспыхнуть в последний раз, но кто-то должен был поднести огонь.

* * *

Первые лучи солнца пробрались в незашторенное окно. Сольвейг так и не смогла уснуть. Она оставила смятую постель и умыла лицо холодной водой. За стенкой храпел сосед, кто-то бродил по коридору. Сольвейг взяла колоду, чтобы примирить сердце и разум, но карты не принесли облегчения: на червонный туз упал туз пик – любовь и смерть ходили рука об руку.

За окном уютно журчал фонтан, ветерок играл в листве деревьев. Город еще не ожил. Замер в рассветном сумраке. Пришло время прощаться с Русе и гостеприимной Болгарией. Собрав вещи и покинув отель с его призраками – настоящими или выдуманными, путешественники направились в порт. Круглолицый портье на прощание подмигнул Даниэлю и сказал, что он всегда желанный гость в номере триста двенадцать.

Даниэль загнал розового монстра в погрузочный док, Сольвейг несла на себе иной груз – тяжелые думы, и оттого была молчалива. Тени прошлого не исчезают в полночь – они тянутся к тебе, куда бы ты ни пошел.

В порту кипела привычная суета: туристы и аборигены, уезжающие, приезжающие, ищущие чего-то или кого-то, матросы в просоленных тельняшках, горластые дельцы и усталые рыбаки. Только воды Дуная сохраняли спокойствие, будто ничто на свете не могло потревожить их.

– Отличный день для переправы, – сказал Даниэль, кивком указав на реку.

– Да, пожалуй… – голос Сольвейг походил на дуновение легчайшего бриза.

– Что-то тревожит вас, фру?

– Всего лишь бессонница. Обычное дело перед новой дорогой.

Даниэль остановился и участливо заглянул Сольвейг в глаза. Ей нравилось, как при этом хмурились его брови, а солнечный свет золотил радужную оболочку.

– Вы можете рассказать мне. Дело в Бернарде?

Сольвейг пошевелила губами – сначала слова выходили неразборчивыми, точно потусторонний шепот, а после обрели форму:

– Я… я… Я любила его. Я не могла позволить ему умереть.

– А сейчас?

Сейчас… Сольвейг вдруг вспомнила мужичка-самаритянина: ее противоречивые чувства напоминали двух котов, дерущихся на грядке с морковкой, и разнять их мог только…

– Дайте мне ключи от фургона.

Даниэль выглядел озадаченным, но все же пошарил в карманах и протянул Сольвейг связку.

– Увидимся на корабле, – она схватила ключи и, развернувшись, побежала к докам. Ветер трепал ее волосы, свистел в ушах, но Сольвейг была полна решимости.

– Увидимся через час! – крикнул ей вслед Даниэль.

На счастье Сольвейг, розовый монстр еще ожидал погрузки. Рядом с ним крутился рабочий, прикидывая, как лучше загнать фургон на борт и рассуждая вслух:

– Краном? Большой, слишком большой… Может, на мостик? Тогда нужен хозяин… – заметив Сольвейг, он прервался: – Госпожица, вам нельзя здесь быть.

– Я дам вам ключи, – ответила она. – Но сначала я должна взять кое-что внутри.

Рабочий вытаращился на нее, хлопая до смешного большими карими глазами.

– Это ваша машина?! – он был не на шутку удивлен и даже не пытался скрыть этого.

– Это подарок. Помогите мне открыть ее. Я… не умею с ней управляться.

Последняя фраза убедила рабочего, вернув все в его мире на свои места.

– А-а-а… понимаю, – он снисходительно усмехнулся и взял у Сольвейг ключи. Замок щелкнул, розовый монстр распахнул объятия.

– Вы не могли бы… ненадолго оставить меня?

– Конечно, я буду неподалеку, – он отошел к другим машинам, сделав вид, что заинтересованно изучает их расстановку.

Забравшись в монстра, Сольвейг огляделась: не было ли поблизости других работяг, и осторожно сняла со стенки карту. Искры-светлячки тут же заполнили салон, а заветная мечта Бернарда – душу. Сольвейг заметила, что рабочий косится на нее, открыв рот, и быстро свернула карту. Сияние померкло, светлячки растворились в воздухе.

Сольвейг выскочила из фургона. Рабочий тут же оказался рядом.

– Что это было? В машине? Там что-то светилось.

– Простите, этого я не могу вам сказать, – Сольвейг попыталась улыбнуться, но напряжение внутри нарастало – нетерпение подгоняло ее. Она боялась передумать. – Вы случайно не знаете, где я могу найти человека? Высокий, худой, угрюмый.

Рабочий почесал в затылке.

– Он американец, – добавила Сольвейг.

– А-а-а, Берни!

– Да-да, Бернард Каннингем.

– А зачем вам Берни?

– Я должна вернуть ему кое-что.

– Он сегодня разгружает баркас, это такая…

– Я знаю, как выглядит баркас.

Рабочий крякнул и махнул рукой:

– Вам туда.

– Спасибо! – бросила Сольвейг уже на бегу. На секунду обернувшись, она увидела, как он заглядывает в фургон в поисках загадочных огоньков.

* * *

Небольшой баркас покачивался на волнах у самого берега. Работа кипела вовсю: бочки, груженные рыбой, кочевали из рук в руки. Улов удался на славу – все они были набиты под завязку, рыбешка на самом верху еще трепыхалась и норовила выскочить обратно в реку.

– Эй, осторожно!

– Не растеряй всю рыбу!

– Лови ее! – грузчики и рыбаки покрикивали друг на друга.

Сольвейг притаилась неподалеку, в тени изогнутого платана. Бернард стоял спиной, и все же она узнала его. Заправленная в брюки грязная рубашка, загорелая шея, за воротник струится пот. Его движения были отработаны годами. Жилистые руки принимали бочку, передавая следующему, опять, опять и опять. Сольвейг ощутила, как к щекам прилила кровь. Она собралась с духом и окликнула бывшего возлюбленного. Бернард обернулся. Из бочки выскочила рыбешка и принялась извиваться на земле, вытаращив глаза: чешуя блестела на солнце, а рот хватал такой непривычный воздух.

Бернард поставил бочку, ловко подхватил рыбешку за скользкий хвост и закинул обратно. Заметив карту в руках Сольвейг, он шепнул что-то товарищу, тот закивал. Бернард направился прямиком к ней. С каждым его шагом сердце билось все сильнее, стремясь выпрыгнуть из груди, как та рыбешка из бочки.

– Что это значит? – спросил он, поравнявшись с Сольвейг. Она взяла Бернарда под локоть, увлекая подальше от зевак.

– После вчерашнего разговора я долго думала о нас.

– Продолжай.

– О том, как поступила с тобой.

Бернард нахмурился.

– И поняла, что я не вправе распоряжаться твоей жизнью и твоей… мечтой, – зажмурившись на краткий миг, она протянула карту Бернарду.

Он невольно отшатнулся, точно от проказы, и побледнел больше обычного.

– Правда?.. – Бернард не мог поверить своим ушам. – Ты отдаешь ее мне?

– Если ты пожелаешь ее взять.

– Я не желал ничего с тех пор, как отдал ее тебе.

Бернард потянулся, его пальцы дрогнули, сомкнувшись на пожелтевшем бумажном уголке. В ту же секунду крохотный голубой огонек загорелся на кончике карты и пополз вверх по руке Бернарда. Добравшись до его груди, огонек замер и вдруг вспыхнул. Сияние охватило Бернарда с головы до ног, казалось, он весь пылает. Сольвейг охнула – никогда прежде она не видела такого волшебства. Но через миг все закончилось: сияние исчезло, словно проникло под кожу, и тут же огонь зажегся в глазах Бернарда. Он вновь предстал перед Сольвейг прежним: таким же болезненным и хилым, но все же как никогда живым. Щеки окрасил румянец, на губах заиграла улыбка. Он порывисто обнял Сольвейг и зашептал:

– Спасибо… Спасибо за все.

– Надеюсь, ты сможешь простить меня, – ответила она, уткнувшись носом Бернарду в плечо.

– У меня было достаточно времени, чтобы сделать это.

Где-то вдалеке призывно загудел пароход. Сольвейг отстранилась.

– Мне пора.

– Куда ты отправишься?

– В Париж, – улыбнулась она. – А ты?

Бернард задумался.

– Сначала в Калифорнию. Я ведь не был на могиле сестры. А после… как знать. Ты вернула мне целый мир, – он бережно прижал карту к груди.

– Будь счастлив, куда бы ни завела тебя судьба.

Сольвейг хотела запомнить его таким: пахнущим солью и свежей рыбой, с загорелым лицом и волосами, развевающимися на ветру.

– Будь счастлива, – Бернард прижался губами к ее лбу. – Твой новый возлюбленный, похоже, неплохой парень.

– Он лишь друг, – возразила Сольвейг.

– Я видел, как он смотрит на тебя, – Бернард усмехнулся, а после добавил совершенно серьезно, заглянув ей в глаза: – Не бойся снова полюбить.

Побережье вновь огласил протяжный гудок.

– Прощай, Бернард.

Не дожидаясь ответа, Сольвейг бросилась на зов. В душе воцарилась невероятная легкость, точно кто-то сломал плотину, освободив поток самой жизни. Сольвейг знала – на этот раз она поступила правильно.