Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

Тодор и сам не мог поверить, что его мучениям пришел конец. Он схватил руку Сольвейг и принялся трясти.

– Спасибо! Спасибо тебе! – а следом кинулся к Даниэлю. – И вам!

Аннет вмиг очутилась рядом и бросилась Тодору на шею. Он обнял ее, а затем поцеловал. Сольвейг, не выдержав, рассмеялась. С души упал еще один камень. Она вдруг подумала, что даже если сама никогда не станет смертной, то будет хранить этот момент у самого сердца до скончания времен.

– Так вот, значит, как? – спросила она, улыбаясь во весь рот.

– Вот так! – Аннет оторвалась от Тодора и заключила в объятия подругу, зашептав на ухо: – Все было не зря. Компас привел меня к нему.

Сольвейг украдкой взглянула на Даниэля. Он выглядел на удивление расслабленным в компании двух людей, которых когда-то поймал на воровстве.

Тодор подошел к окну, высунулся наружу и задрал голову вверх, к небу. Спрятав глаза от солнца ладонью, он шумно вдохнул, словно сто лет просидел в темнице, глубоко под землей.

– Знаете, я никогда не умел смотреть под ноги, но так ни разу и не споткнулся, – сказал он с усмешкой. – Мои родители были бедны, но деньги не волновали их. Они научили меня видеть красоту там, где ее не замечали другие. Мать всегда тянуло к земле, она любила копаться в огороде, привечать каждый тщедушный росток жизни, чтобы дать ему шанс. А отец… он смотрел на небо. «Это и есть крыша над головой, сынок, – говорил он. – Что же еще надо? Пока небо не рухнет на нас, все поправимо». Он знал все приметы и мог с точностью определить погоду, слушая птиц или глядя на ранний восход.

Тодор обернулся, сложив руки на груди.

– А я пристрастился к звездам. Мне нравилась их недвижимость, надежность. Для меня звезды были тем единственным, на что можно положиться при любой погоде и любом урожае. И хоть порой они скрывались за тучами, я знал – они там, далекие маяки, способные указать путь даже во тьме.

Я страстно желал обучиться науке чтения карты звездного неба, но, не имея за душой ни гроша, мог полагаться лишь на свои глаза. Я выучил все созвездия, какие были видны, дал им названия и назвал себя звездочетом. Когда я впервые увидел звездопад, я словно лишился рассудка, – Тодор усмехнулся, он и сам понимал, насколько это близко к правде. – Ночное небо, стрекотание сверчков, запах моря. В тот миг я действительно ощутил вечность. А утром я нашел в траве это кольцо. Никто не знал, как оно очутилось у нас в огороде. Может, его обронила какая-то дама, одна из тех, что покупали овощи у моей матери, но для меня, девятилетнего мальчишки, это было чудом. Тогда я решил, что одна из звезд свалилась прямиком мне под ноги. Хозяйка кольца так и не объявилась, и мать разрешила оставить его.

Так у меня появилась мечта – увидеть самый прекрасный звездопад из всех. Повзрослев, я стал путешествовать. Нанимался сезонным рабочим то тут, то там, я следовал за звездным небом, оно вело меня. И всякий раз, как мне удавалось повстречать это чудо, я снова чувствовал себя бессмертным. Мне стало казаться, что одной жизни не хватит, чтобы впитать в себя всю красоту этого мира… А после я встретил… – Тодор кивком указал на Сольвейг. Ее сердце болезненно сжалось.

– Я не должна была забирать у тебя мечту…

– Ты была права, я отдал ее сам, – он улыбнулся печально и отрешенно. – И только побывав на краю бездны отчаяния, я понял, как много значила для меня эта мечта.

Тодор подошел к Аннет и, взяв ее руки в свои, опустился на колени. Он протянул ей кольцо.

– Самая прекрасная звезда сама нашла меня, – она затаила дыхание и покраснела, как не краснела ни разу в обществе знатных господ. – Останешься ли ты со мной, пока небо не рухнет на нас?

Сольвейг застыла, боясь нарушить магию момента. Аннет взглянула на нее, словно бы повторяя: «Все было не зря».

– Даже если рухнет, – наконец сказала она, обращаясь к Тодору, – я все равно останусь с тобой.

– Тогда прими это кольцо… эту мечту, в знак моей привязанности, – он надел кольцо на палец Аннет. Оно село как влитое, как если бы она сама обронила его тогда.

* * *

Утро едва посеребрило тихие воды Орба, но день уже обещал быть жарким. Проснувшись раньше всех, Сольвейг спустилась на берег. Солнечные лучи плавали в реке точно крохотные золотые рыбки. Ей вновь пригрезился неуловимый плавник: безумная ночь, как и это безумное путешествие, подходила к концу. Впереди маячил желанный и в то же время неотвратимый Париж.

– О чем ты задумалась?

От неожиданности Сольвейг вздрогнула. Из-за ее спины, потягиваясь, вышел Тодор.

– Тебе тоже не спится?

– Я сидел здесь всю ночь, – он махнул рукой в сторону моста. – Не смог устоять. Я соскучился по звездам.

– А как же Аннет?

– Она ужасно устала. Но ничего, скоро будет прекрасный звездопад, и я покажу ей свою мечту.

– Все случилось так быстро…

– Когда она привезла письмо, я не поверил ей, но отправился следом. Знаешь, я просто не мог отпустить ее. Оказалось, достаточно двух минут, чтобы понять, с кем ты хочешь провести вечность.

Сольвейг знала. Знала, как никто другой, знала с самого начала, с той минуты, когда кудрявая голова показалась в разбитом окне «Фургончика». Знала, но не желала признавать.

– Ну а ты? – спросил Тодор, будто прочел ее мысли. – Нашла свою мечту?

Солнечные зайчики на поверхности реки гонялись друг за дружкой. По старому мосту, скрипя и пошатываясь, проехала конная повозка. Возничий бросил в воду камушек, и он тут же ушел на дно, оставив после себя круги и веер брызг.

– Да, – сказала Сольвейг, щурясь от набирающего силу света. – Я хочу увидеть Париж.

Звездопад

Тодор и Аннет остались в Безье, дожидаться Ферии – главного местного праздника, когда на четыре дня и четыре ночи весь город превращался в карнавал. Похоже, Аннет действительно была счастлива: Сольвейг никогда не видела ее такой легкой и вдохновленной. Прощаясь на берегу реки Орб, они условились писать друг другу, по крайней мере пока смерть не ослабит руку и не иссушит чернила.

Старая молочная ферма, где Сольвейг провела несколько чудесных лет, к ее огорчению, давно разорилась, зато на этом месте вырос магазинчик, где по-прежнему продавали изумительное мороженое, которое понравилось даже взыскательному Даниэлю: «Почти так же хорошо, как у вас». Она и сама не отказалась от порции: занимаясь приготовлением мороженого последние пятьдесят лет, Сольвейг почти позабыла его ценность. Желанная прохлада и сливочный вкус – вкус самой жизни, когда можно не спеша наслаждаться минутами, украденными у повседневных забот.

Солнце еще говорило о лете, но ветер уже нашептывал сказки осени, и Прованс был несомненно лучшим местом для встречи с ней. Сольвейг могла бы остаться здесь на сотню, а то и пару сотен лет, но элегантный и пестрый Париж прельщал ее не меньше, чем неспешное созерцание смены времен года на берегу Средиземного моря. Сольвейг хотела всего и сразу, даже если ценой этому был мнимый душевный покой.

За окном мелькали, сменяя друг друга, кукурузные поля, луга и виноградники. Фургон ненадолго остановился в Лионе, – Даниэль не мог упустить возможность попробовать мороженое и там, – а после продолжил путь на север, петляя между озерами и холмами.

Ночь застала путников где-то в Бургундии. К вечеру с полей потянуло прохладой, но земля щедро отдавала накопленное за день тепло.

– Простите, фру, я не слишком хорошо вижу в темноте, нам придется поискать ночлег здесь.

Сольвейг повертела головой: на все четыре стороны простирались дикие земли – нетронутые рукой человека луга под крышей неба.

– Давайте заночуем прямо здесь, – она и сама с трудом верила, что говорит это.

– Неужели я действительно слышу подобные речи от вас?! – Даниэль был удивлен не меньше.

– Тодор сказал, что этой ночью будет звездопад, – Сольвейг вспомнила старую цыганку, Дэю, и ее напутствие: «Следуй за звездами, что ведут тебя». Может, ответ действительно скрыт в мерцании далеких, чужих светил?

– Что ж, пожалуй, это даже лучше, чем синематограф, – усмехнулся Даниэль.

– О, это намного лучше!

Они расстелили на траве одеяло и улеглись, тесно прижавшись друг к другу, на маленьком клочке ткани. Дракула, который порядком устал от ленивого времяпрепровождения, тут же объявил охоту на сверчков.

Вокруг жила ночь. В листве деревьев, что росли неподалеку, пели соловьи, тонкий и звонкий ветерок играл в траве, где-то шуршали кроты или мыши-полевки, будоража кошачье воображение. Даниэль нащупал руку Сольвейг и сжал ее. Тепло его кожи отозвалось покалыванием в кончиках пальцев и медленно, словно тело погружалось в горячую ванну, потекло вверх, до самого сердца. Сольвейг зажмурилась, вдыхая аромат дикорастущей вербены, и всем своим естеством ощутила то, о чем говорил Тодор, – единение с целым миром.

– Смотрите, фру!

Она открыла глаза. Небо вдруг ожило, как и все вокруг. Прямо над головой вспыхнула и вскоре исчезла белая черта. Одна, затем вторая и третья, словно кто-то рвал небесное полотно когтями. Через несколько мгновений весь иссиня-черный купол был усеян следами упавших звезд. Вечные, бесконечные, как сама Сольвейг, они устремлялись вниз, сгорая, чтобы оставить после себя лишь шлейф – круги на воде.

Гигантский плавник, яркий и блестящий в свете сотен звезд, мелькнул в отражении морей, взрывая пену облаков. Сольвейг затаила дыхание. Ей показалось, что она слышит музыку – песню неба, воды и земли. Первобытную, дикую, знакомую с детства колыбельную, которую пела ей мать на языке ветра и огня… Голова закружилась, по щекам потекли слезы.

– Даниэль… – Сольвейг вцепилась в его руку, как утопающий цепляется за то, что осталось от утлой лодочки, разбитой стихией.

– Да?

– Я вспомнила… – она села, почти захлебнувшись словами. – Я вспомнила все.

* * *

Даниэль подскочил следом.

– Правда? – волнение Сольвейг передалось ему, по спине побежали мурашки. – Расскажите же! Расскажите мне вашу историю.

Сольвейг закрыла глаза, будто перед ее внутренним взором крутились катушки с пленкой и мерцал экран. Дракула, чья охота так и не увенчалась успехом, подобрался ближе и уселся, внимательно уставившись на Сольвейг в ожидании. Казалось, даже соловьи и сверчки замолкли, чтобы она могла говорить.

– В деревушке, где я родилась, жили одни рыбаки. Рыбаками были мой дед, мой отец и мой брат. Дети рождались насквозь пропитанные солью. Никто не был одержим морем, никто не любил его, как любят жену, но море было во всех наших песнях. Его боялись и уважали. Море защищало нас и давало пищу, хоть и не всегда было ласковым. Нет друга надежнее моря, но нет и врага коварнее. Так говорил мой отец.

Конечно, мы привыкли к тому, что наших мужчин порой забирало море. И пусть оно возвращало не всех, но таков был ход самой жизни. Иногда, чтобы жили другие, кто-то должен был остаться с морем. Мы хоронили погибших рыбаков всей деревней, горевали вместе, а после делили улов с их вдовами.

Помню, когда мы с братом были совсем детьми, мать пела нам песню, колыбельную. Всякий раз, когда отец оставлял нас и уходил в море, она принималась петь. Это была древняя песня ее предков, песня ее народа. Мать взывала к духам, в которых верили ее мать и мать ее матери, чтобы они хранили отца, чтобы море вернуло его невредимым.

Она была саамкой. Ведьмой, повитухой. Однажды она спасла отца. Подобрала его, выброшенного из лодки, выходила, а он полюбил ее и не смог отпустить. Мать говорила, что с того дня он принадлежал ей, ведь море не приняло его и больше не властно над ним, – Сольвейг протяжно вздохнула, по-прежнему не открывая глаз, и продолжила: – Когда отец привез ее в родную деревню, местные поначалу не одобрили его выбор. Саамы всегда были сами по себе. Но когда моя мать помогла сначала одной, а затем другой женщине разрешиться от бремени, ее стали уважать. Уважать и бояться, прямо как море. Никто не называл ее ведьмой, даже за глаза, но все знали, что она другая.

Она и правда была как море. Отец знал это и старался не призывать на свою голову ее гнев. Они любили друг друга и любили своих детей. Родители редко ссорились или не соглашались в чем-то, кроме одного…

Сольвейг прервалась, подняла дрожащие веки и взглянула на Даниэля. В свете звезд ее лицо казалось белее обычного и словно мерцало. В этот миг он ясно осознал, насколько в самом деле Сольвейг далека от него, хоть их руки по-прежнему соприкасались. Она принадлежала другому миру, другой эпохе. Даже если сама она в сущности не была ведьмой, здесь и сейчас под ее тонкой холодной кожей струилась сила, древняя магия диких северных племен.

– В нашей деревне и близлежащих селах ходила легенда, – наконец она снова заговорила. – Будто раз в году к нашим берегам подходит чудо-рыба. Плод любви кита и дельфина из далеких южных широт. Говорили, ее плавник блестит, как сотня лун, зубы остры, как кинжалы, а когда она, подобно киту, пускает вверх фонтан воды, он бьет в самое небо, и потому оно так похоже на океан.

А еще говорили, тот, кто поймает ее, покорит море раз и навсегда. Мой отец был одержим этой рыбой. Это была его мания, страсть и безумная мечта… Он плел самую прочную и самую большую сеть, чтобы поймать рыбу. Ждал, когда она снова покажется близ деревни. Мать же считала, что это все пустое. Она говорила, что рыба – это древнее божество, и тот, кто объявит на нее охоту, обречет себя и всю свою семью на погибель. Но отец не слушал…

И вот, когда по округе прошел слух, будто рыбу видели неподалеку, отец собрался в море. Мать чувствовала беду, хотя небо было ясным, а вода спокойной. Она умоляла отца не уходить, но он остался суров и непоколебим. Его глаза блестели, он сказал: «Молись за меня, Кайе, молись богам, в которых веришь, молись моему богу, и он свидетель – я вернусь к тебе верхом на чудо-рыбе». И ушел, взяв с собой и моего брата. Еще несколько мужчин отправились с ними. Среди них был и тот, кто должен был однажды стать моим мужем.

– Так у вас был жених? – слова вырвались быстрее, чем Даниэль успел понять, что говорит.

Сольвейг улыбнулась.

– Олаф. Я никогда не любила его, как и он меня, но он был добрым другом и славным рыбаком, а для наших краев этого достаточно, чтобы вместе пережить не одну зиму.

Дракула, увидев смятение хозяйки, подобрался ближе, но не решился по обыкновению положить голову ей на колени. Он растянулся на одеяле, прикрыв глаза, хоть уши его подрагивали – кот ловил каждое слово.

– Едва лодки скрылись из виду, мать завела песню. Она пела так громко и яростно, как никогда прежде. Мелодия то поднималась к небу, то падала на самое дно. Мать пела и пела, без устали, не прерываясь ни на миг, пока мы сушили рыбу, пока сшивали шкуры. Ее руки дрожали. Она исколола костяной иглой все пальцы, но продолжала петь, взывая к милости своих духов, умоляя их пощадить непутевых мужчин, – Сольвейг вдохнула, рвано и судорожно. – Потом говорили, что это она накликала шторм…

Ветер пришел с моря. Он появился ниоткуда. Еще миг назад в небе сияло солнце, а теперь его заволокли тучи. Деревня погрузилась во мрак. За всю свою жизнь я не смогла бы вспомнить такой яростной бури. Молнии исполосовали небо. Дождь обезумел и молотил по крыше нашей лачуги, словно щупальца морского чудовища обрушивались на нее снова и снова. Мне казалось, ветер подхватит нас и унесет вместе с домом. Все море обратилось в пену.

Это продолжалось два дня и две ночи. И все это время мать не переставала петь. Когда я забывалась тревожным сном, то слышала ее голос. Он становился тише и тише, а стихия не унималась. Два дня и две ночи… на третий мать охрипла и больше не произнесла ни слова. На третий день к нашим берегам прибило то, что осталось от лодок. Море так и не вернуло тела, – по лицу Сольвейг беззвучно текли слезы. Она замолчала, и Даниэль не решился прервать ее скорбь. – Когда все закончилось, и небо снова прояснилось, я была вне себя от горя. Оно росло и ширилось во мне, в тишине опустевшего дома. Мать не плакала, не скулила, она просто сидела, бледная, как собственная тень, уставившись в одну точку.

Я не могла вынести этого, и как-то ночью, сбежав в овраг, где мы с братом играли детьми, увидела падающую звезду, как сейчас, – она подняла голову к небу, одинокая слезинка скатилась на грудь. – Я хотела лишь одного. Я попросила, чтобы люди жили вечно и их жизни не отравляли безумные мечты…. Тогда я и представить не могла, что желание сбудется.

Вскоре мать заболела и сгорела за пару лун. Я осталась совсем одна и стала изгоем в родной деревне. Люди шептались за моей спиной. Ведь это мой отец подбил тех мужчин последовать за ним, а мать призвала шторм. Они не знали, о чем она пела, но слышали угрозу в самом ее голосе. Так проходили мои дни, которые складывались в годы. А когда я перестала стареть, меня и вовсе сочли ведьмой. Люди решили, что мать принесла жертву морю, чтобы я могла жить вечно. И вот однажды они пришли за мной…

– Не нужно, – Даниэль обнял Сольвейг и притянул к себе. Она положила голову ему на плечо, прижавшись всем телом. – Не продолжайте, я помню, что они сделали с вами.

– Я и сама не понимала, что со мной происходит. Я была напугана не меньше, чем они. Ни вода, ни огонь не могли причинить мне вреда. Выбравшись на берег после того, как… – она захлебнулась горькими воспоминаниями, но вскоре взяла себя в руки. – Выбравшись на берег, я знала только одно – нужно бежать. Бежать как можно дальше. Туда, где меня не найдут. Туда, где я смогу начать и прожить новую жизнь. Одну, затем другую, и так пока… небо не рухнет на нас.

Даниэль ощущал биение ее сердца. Оно отдавалось у него внутри, глухо и монотонно. Казалось, прошла целая вечность, пока они сидели так – одно сердце, одна боль. С неба падали звезды, мир снова наполнился звуками: шепотом далеких времен, шорохом травы, ворчанием ветра, пением птиц, урчанием кота. На много миль вокруг не было ни единой живой души, никого, кто мог бы нарушить странную гармонию этого мига.

Кровь Даниэля согревала бессильная ярость. Как могли они, эти люди, назвать ее ведьмой? Ее, скорбящую, потерянную и такую бесконечно одинокую. Как бы он хотел оказаться там, чтобы защитить ее. Как бы он хотел защищать ее, даже если она не нуждалась в защите, отныне и до конца… до последнего вздоха.

– Фру, – он вдруг отстранился и со всей серьезностью посмотрел ей в глаза, – вы сказали, что загадали желание на падающую звезду?

– Да…

– И с тех пор ни о чем больше не мечтали?

– Я боялась мечтать, ведь в последний раз это обернулось… – она развела руками. – Вы и сами знаете, чем. Хоть я и не помнила ничего из своей человеческой жизни, что-то внутри, так глубоко, что я не понимала этого, не давало мне отважиться снова. Теперь я вижу это.

– А может… – Даниэль запнулся, боясь произнести это вслух. – Может, вам попробовать снова? Может, дело было вовсе не в том, чтобы вернуть чужие мечты, а в том, чтобы позволить мечтать себе?

На несколько мгновений в глазах Сольвейг застыло удивление, а после…

– А ведь вы правы! Это может сработать.

– Я уверен, память вернулась к вам именно сегодня, в эту ночь, не просто так.

– Мяу! – Дракула, мигом оживившись, вклинился в разговор.

– Что, если вся ваша жизнь вела вас именно сюда?

– И вас ко мне, – она улыбнулась.

– Мяу.

– И тебя, добрый друг, – Сольвейг ласково потрепала кошачий загривок.

– Загадывайте же, фру. Загадывайте все, что хотите!

– А давайте… – речь стала сбивчивой, Сольвейг вдруг споткнулась, ее щеки залились краской. – Давайте загадаем вместе. И если наши желания совпадут, все непременно сбудется.

– Хорошо, – Задрав голову, он посмотрел на небо. Оно было в точности как полотно Ван Гога. Разве не об этом они говорили за ужином, в их первый – Даниэль надеялся, первый из множества, – совместный вечер?

Порыв ветра взлохматил волосы и забрался под воротник, щекоча разгоряченную спину. В лесу неподалеку заухала сова. Даниэлю почудилось, что он слышит перезвон звезд, точно монет в кармане, и отголоски праздного ночного Парижа. Побывав там пару раз, – впервые и вовсе в военном госпитале, – Даниэль так и не увидел Париж по-настоящему, ведь впечатления, даже самые яркие, со временем превращаются в труху, если их не с кем разделить.

Желание явилось само. Такое же естественное, как это небо, этот ветер и эта ночь. Оно заполнило мысли, душу и тело, разливаясь под кожей мягким теплом. Даниэль украдкой взглянул на Сольвейг. Она сидела, зажмурившись, и шевелила губами. Ее лицо сохраняло взволнованную сосредоточенность. Прядь непослушных золотых волос падала на лоб, но Сольвейг не замечала этого. Она продолжала шептать, такая прекрасная в этом звездном свете.

«Пусть она будет счастлива, – подумал Даниэль. – Каждый день, сколько бы их ни осталось». Все остальное было уже неважно.