Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

Вива Верона

Сольвейг и Аннет проговорили всю ночь, ведь они не виделись целую вечность, и это не было художественным преувеличением, как на страницах книг, написанных Анной Вайс. К утру было принято решение: Аннет сама отвезет письмо в Варну, отыщет Тодора, а после они вновь встретятся в небольшом чудном городке на юге Франции, где Сольвейг и Даниэль окажутся через три дня. Если, конечно, в пути с ними не приключится еще что-нибудь неожиданное, небывалое и совершенно непредвиденное, как повелось в последнее время.

Покидая дом Аделины, Сольвейг пребывала в прекрасном расположении духа, и лишь одна неразрешенная дилемма тяготила ее – тот почти поцелуй в тени лабиринта. Впрочем, вскоре она решила, что оставит все на волю дороги, что теперь вела в одно из самых романтичных мест на свете. Фургончику предстояло сделать остановку в Вероне – городе, где любви поклонялись точно божеству, с легкой руки обожаемого Даниэлем Шекспира.

Когда дорожная пыль улеглась, и розовый монстр въехал на мощеные улочки, Верона приветствовала путников, оглушив какофонией звуков, ослепив солнечным светом и одурманив целым букетом запахов. Казалось, праздник в этом городе не прекращался ни на миг, даже если за поворотом бушевала война или грозящая смертью стихия. Верона словно спустилась с небес и продолжала жить на земле по своим, неписаным, законам.

Сольвейг пожелала остановиться в ближайшем кафе и насладиться не столько вкусами итальянских яств, сколько многоцветием и жгучей красотой местного общества. Даниэль откликнулся на предложение по своим причинам – ему не терпелось попробовать джелато.

Они расположились в плетеных креслах, расставленных вокруг столиков прямо на улице, в тени грушевых деревьев. На ветках наливались еще зеленые и твердые, но уже пахучие плоды. К их аромату примешивались запахи сушеных трав – базилика и орегано, чуть кисловатый молочный – сыра и, Сольвейг показалось, она ощущает вкус на языке, – свежеиспеченного хлеба – дивной итальянской чиабатты, пористой внутри и хрустящей снаружи.

– Кого мы надеемся встретить здесь, фру? – спросил Даниэль, ожидая мороженое с фруктами.

– Массимо, – ответила Сольвейг. Чуть прикрыв ладонью глаза, – настойчивые лучи просачивались сквозь листву, – она с улыбкой наблюдала за другими посетителями кафе. Здесь были и туристы вроде них: обретенный загар отличался от местного яркостью и наливной краснотой – кто-то перестарался, принимая солнечные ванны. Жителей коренных легко было опознать по тому, с какой страстностью они говорили, размахивая руками, «подбрасывая» вверх голоса.

– О чем он мечтал?

– Он мечтал стать самым богатым человеком в мире, – улыбка на лице Сольвейг сменилась горькой усмешкой.

– Вы считаете, мы найдем его здесь?

– Он любил эти места. Любил эту землю, эту страну.

– И я его понимаю…

Даниэль вытянул под столом длинные ноги, намеренно или же нечаянно чуть касаясь ступни Сольвейг, и откинулся в кресле. Но сполна насладиться солнцем ему не удалось – подоспел официант. Это был невысокий полноватый человек с тонкими черными усиками, румяными щеками и большими глазами цвета горького шоколада. Он поставил перед Даниэлем креманку, тарелку ароматной пасты для Сольвейг и, театрально поклонившись, подмигнул ей: «Бон апетито!». Здешние мужчины всегда отличались любвеобильностью.

Официант отошел к соседнему столику, но продолжал поглядывать через плечо, однако не на Сольвейг, как могло показаться, а на Даниэля, поднесшего полную ложку мороженого ко рту.

– Прекрасно! Восхитительно! Чудесно! – комплименты полились, точно бальзам на душу официанта. Он зарделся, гордый своей работой, и развернулся на каблуках, выпятив грудь, в тот самый миг, когда Даниэль безо всякого умысла, совершенно искренне добавил, обращаясь к Сольвейг: – И все же ваше лучше.

В кафе вдруг стало необычайно тихо. Замолчала даже пичуга в ветвях груши. Все посетители уставились на Даниэля. Вскоре между столами загуляли шепотки:

– Что он сказал?

– Разве такое возможно?

Официант побледнел настолько, что даже его усики словно исчезли с лица, остались лишь вытаращенные глаза. Он сделал шаг вперед и навис над Даниэлем, хотя из-за небольшого роста едва ли мог сделать это хоть сколько-нибудь грозно.

– Что вы сказали? – переспросил он. В голосе послышались визгливые гневные нотки.

– Я сказал, – Даниэль отвечал без тени смущения, – что пробовал мороженое везде, где мне удалось побывать. И лучше, чем у нее, не нашел нигде.

– Мама мия! – официант схватился за сердце, уронив пустой поднос. Тот грохнулся с устрашающим стуком.

Туристы за столиками вокруг начали недоуменно переглядываться, а итальянцы… кто-то, как и официант, схватился за грудь – один почтенный пожилой синьор, воспользовавшись замешательством, даже за грудь сидящей рядом синьоры, кто-то пронес вилку со спагетти мимо рта, а кто-то с жалобным звоном уронил чашку кофе.

Официант, с трудом вернув самообладание, уточнил:

– Вы хотите сказать, что ваша синьора, – услышав эти слова, Сольвейг вздрогнула. Когда же она стала «его» синьорой? Их и прежде принимали за женатую пару, но лишь для того, чтобы не смущаться самим, а в устах итальянца это прозвучало как непреложная истина, как нечто, само собой разумеющееся, – готовит джелато лучше, чем шеф из самой Вероны? – под конец он чуть не захлебнулся возмущением.

– Да, – Даниэль продолжать гнуть свою линию, – это именно то, что я хотел сказать. И, прошу заметить, сказал.

– Пока не поздно, синьор, возьмите свои слова обратно!

– И не подумаю.

На шум из ресторана, вальяжно вышагивая, вышел сам шеф. Он был по меньшей мере в два, а то и в два с половиной раза выше официанта, но при этом значительно уступал в свирепости. Шеф окинул немую сцену проницательным взглядом. В уголках его глаз застыли морщинки-смешки. Все в этом человеке выдавало страстную – иначе шефом и не станешь, – но добрую натуру.

– Что, во имя Святой Девы, здесь творится? – пробасил он так сурово, как только мог, хотя в голосе и притаилась улыбка.

– Этот синьор, – официант бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Даниэля, – утверждает…

– Утверждает? – повторил шеф.

– Утверждает… – официант никак не мог решиться, словно собирался сказать нечто совершенно непристойное или помянуть Дьявола.

– Он утверждает, что мороженое этой синьоры вкуснее вашего, – наконец подал голос один из гостей. Толпа снова ахнула. У кого-то на руках заплакал младенец.

Шеф нарочито медленно сложил руки на груди, поднял голову и, прищурившись, как бы оценивая, посмотрел на Сольвейг. Потер подбородок указательным пальцем. Глаза его зловеще блеснули.

– Что ж… Есть лишь один способ решить этот вопрос раз и навсегда. Бастор, – шеф обратился к официанту, – вели sguattero[21]21
  Мальчик-судомойка, помощник на кухне (итал.).


[Закрыть] наточить мой любимый нож.

* * *

По спине струился холодный пот. Сольвейг не могла оторвать глаз от блестящего лезвия, представляя, как через несколько мгновений эта стерильная, до скрипа белая комната обагрится красным. Позади дышала жаром печь, из-за стены доносился знакомый рокот мотора – огромный холодильник работал во всю мощь. Мысленно проклиная Даниэля, который втянул ее в это, Сольвейг зажмурилась и глубоко вдохнула, готовая ко всему.

– Приступим, синьора? – над ухом раздался громовой голос шефа, который представился как Марио.

Сольвейг помедлила, но после решительно кивнула. И все завертелось…

Нарезать клубнику, чтобы пустила сок, отварить ее с сахаром до густоты. По кафе тут же поплыл аромат ягодного сиропа. Гости, похоже, разделились на две группы: итальянцы поддерживали Марио, а вот туристы встали на сторону Сольвейг. Одна пожилая дама с сильным русским акцентом, но идеальным произношением, даже шепнула ей на ухо перед началом соревнования: «Эти итальянцы слишком носятся со своей кухней. Давно пора поставить их на место».

Взбить, прокипятить, остудить. Сольвейг отерла лоб тыльной стороной ладони. За стенкой, в зале, послышались голос Даниэля и женский смех. Сольвейг ощутила неуместный приступ ревности, какой не испытывала уже много лет, но тут же прогнала это чувство, призвав на смену ему азарт. Марио двигался по кухне словно дикий хищник, знающий каждый уголок своего сафари, и явно опережал ее на несколько шагов.

Смешать сироп с мороженым особым образом, оставить застывать. Холодильник на кухне Марио действительно отличался от того, что был у Сольвейг в «Фургончике». Едва отправив мороженое внутрь, она отдернула руки, опасаясь отморозить их. Кухня походила на место битвы, каковым и являлась – поглощенные соревнованием повара не замечали учиненного ими беспорядка. Только закончив готовить и опустившись на стул, Сольвейг огляделась.

– Ничего, у меня для этого есть помощники, – Марио, видно подумав о том же, свистнул, и на кухне мигом появилась парочка одетых с иголочки поварят, будто все это время они прятались за жаровней. – Энцо, Марио-младший, живо сюда!

Пока поварята махали тряпками и метлами, Марио сварил кофе.

– Где вы научились так готовить, синьора? – спросил он, протягивая Сольвейг чашку.

От капучино исходил невероятный аромат. Отчего-то он напоминал Сольвейг о непроглядно-черных ночах на ривьере, ливнях, несущих горечь и вместе с тем свежесть, жадных поцелуях и смятых простынях… В Италии кофе был символом страсти, искусством, способным по-настоящему пробуждать не только тело, но и разум.

– Отличный кофе, – Сольвейг зажмурилась, втянув карамельно-ореховую сладость. – В деревушке на юге Франции. Мы с моим спутником как раз направляемся туда.

– Во Франции?! – Марио всплеснул руками, чуть не опрокинув чашку. – Ох, донна мия! Разве французы смыслят хоть что-то в джелато?!

– Человек, который научил меня, проводил много времени здесь, в Италии.

– Это уже другое дело!

Они немного помолчали, прихлебывая кофе.

– А ваш спутник, – Марио загадочно улыбнулся. – Разве он не ваш супруг?

– Мы… мы не женаты. Мы только путешествуем вместе…

– О, не стоит, я понимаю! Мой старший, Энцо, – Марио кивнул на нескладного поваренка, который суетился неподалеку, – я не был женат на его матери. Она умерла, упокой Господь ее душу, но какая же это была любовь.

– Но я и Даниэль не…

– Не обманывайте себя, дитя. Я старый романтик. И шеф. Я точно знаю – если блюдо готово, не стоит лишать себя удовольствия попробовать его.

Сольвейг улыбнулась. В словах Марио была своя правда.

– Кстати о готовых блюдах, – добавил он. – Кажется, пришла пора решить наш спор.

* * *

– Зачем вы втянули меня в это? – Сольвейг шутливо подтолкнула Даниэля локтем.

– Эй, осторожнее, я ведь за рулем! – розовый фургончик пробирался по улицам Вероны к ее сердцу – главной достопримечательности. – Но признайте, вам ведь понравилось! Иначе зачем вообще нужны приключения?

– Понравилось. Но вы видели лицо бедняги Марио?..

– Вы победили в честной борьбе. Он сам признал поражение.

– Справедливости ради, я занимаюсь этим на пару веков дольше, чем он.

– Но ему вовсе не обязательно об этом знать. А эти кичливые итальянцы, особенно Бастор, теперь навсегда запомнят туристку, которая готовит джелато лучше, чем они!

– Вам их совсем не жаль? – Сольвейг наконец расслабилась и даже позволила себе хихикнуть, совсем как девчонка.

– Нисколечко! Я вовсе не хотел, чтобы они так всполошились, но ни секунды не сомневался в вас.

– Что ж, я рада это слышать, – она улыбнулась. – Никогда прежде мне не доводилось участвовать в соревнованиях кулинаров.

– Как знать, – Даниэль улыбнулся в ответ, не отрывая глаз от дороги, – какие еще сюрпризы принесет нам это путешествие.

– Этого-то я и боюсь.

– Неправда, – Даниэль остановил фургончик, но не стал глушить мотор, а после лукаво, будто с вызовом, взглянул на Сольвейг.

– Хорошо, вы раскусили меня.

Они ненадолго оставили фургон. Дракула, который весь день проспал на холодильном ларе, засеменил рядом с Сольвейг. Нырнув под арку, они оказались в святая святых – во дворе дома Джульетты. Вечером здесь почти не было паломников, если не считать одной до ужаса трогательной пожилой пары. С виду они были местными: импозантный синьор в чудной шляпе и его синьора – маленькая, опрятная, с невероятно живым проницательным взглядом. Они прошли мимо Даниэля и Сольвейг держась за руки. Синьора улыбнулась ей и прошептала:

– Знаете, если загадать здесь желание, оно обязательно сбудется.

Сольвейг огляделась. Внимание привлекла стена, на которой висело несколько записок. Подойдя ближе, Сольвейг прочла их: одна выражала благодарность, почерк на другой был неровным и нервным, словно она писалась в отчаянии, третья и вовсе пострадала от слез. Сольвейг кончиками пальцев коснулась клочка английской газеты с чернильными кляксами и тут же отдернула руку – это была чья-то заветная мечта. Люди и вправду доверяли Джульетте самое сокровенное.

Дракула потерся о ноги. Сольвейг оторвалась от созерцания грез и надежд. Даниэль стоял, задрав голову, и с благоговением пялился на легендарный балкон.

– Невероятный культурный феномен, не так ли? – спросил он вслух не то Сольвейг, не то самого себя.

– Культурный? Разве вы не находите это место романтичным?

– Безусловно, – Даниэль наконец перевел на нее взгляд. Его глаза тут же потемнели. – Я никогда раньше не бывал здесь, хоть и всегда мечтал побывать.

– Мечты сбываются.

Он подошел ближе, как тогда, в лабиринте, убрал с ее лица непослушную прядь. Сольвейг затаила дыхание.

– Так-так-так! Что у нас тут? Винченцо, ты только глянь! Какой улов.

Сольвейг вздрогнула, выйдя из оцепенения. Незнакомый насмешливый голос не предвещал ничего хорошего. Даниэль обернулся, закрывая ее собой. Дракула грозно зашипел, распушив хвост. К ним приближались трое.

Волосы у всех были зачесаны назад, на лицах красовались одинаковые усики. Каждый сжимал в руке нож.

– Твоя правда, Тони! Подфартило, – Винченцо, невысокого роста, но весьма крепкий малый, склонил голову набок и улыбнулся – ему недоставало пары-тройки зубов.

– Это ж твой фургон девчачьего цвета, мужик? – приближаясь, Тони вертел нож между пальцами, будто заправский циркач.

Третий, с самокруткой в уголке рта, молчал и ухмылялся, однако его молчание и ухмылка казались куда страшнее, чем разговорчики Винченцо и Тони.

– Допустим, – Даниэль подался было вперед, но Сольвейг одернула его.

– Не надо, прошу вас! – горячо зашептала она. – Их больше!

– Разве? – он попытался пошутить, чтобы взбодрить ее: – Трое на трое.

– Пожалуйста! Ради меня!

– «Допустим», – хмыкнул Тони. – Слыхал, Винченцо?

– Ага. Допустим, вы не очень-то похожи на богатеньких туристов, – все трое подобрались еще ближе, перекрывая единственный выход под аркой.

– Это правда. – Даниэль был потрясающе хладнокровен. – Мы не слишком богаты.

Сольвейг подхватила на руки шипящего Дракулу – чего доброго, еще вздумает броситься на бандитов и схлопочет ножом в бок.

– Но фургон ваш?

– Это фургон мороженщика. Вы хотите угнать его?

– Вот еще! В жизни не сяду в машину девчачьего цвета! – обозлился Тони. Остальные согласно закивали.

– Вы любите мороженое?

Жуткий тип с самокруткой сплюнул под ноги, раздавив окурок каблуком, – никакого почтения к главной городской достопримечательности, – и впервые подал голос:

– Зубы нам не заговаривай.

– Ну что вы… – Даниэль поднял руки, защищаясь.

– Где мороженое, там деньги, а, Винченцо?

– Точно, Тони!

– Гоните их нам!

– Видите ли, господа, все наши деньги и ценности остались в фургоне, – в подтверждение своих слов Даниэль вывернул пустые карманы. Он действовал так спокойно и отстраненно, что Сольвейг показалось, будто у него созрел план. – Если позволите, мы откроем его и отдадим вам все, что захотите.

– Ага, как же! Так мы и поверили. Да, Винченцо?

– Мы не дураки, Тони!

– Что вы, что вы! Конечно нет! – запротестовал Даниэль. – Я открою заднюю дверь и возьму, что нужно. Только, пожалуйста, не троньте женщину…

– И кота, – добавила Сольвейг. Дракула махал хвостом, хлеща ее по рукам.

– Не нужна нам твоя женщина!

– И кот.

Молодчики задумались. Мыслительный процесс давался им не слишком легко.

– Ладно, – наконец выдал Тони, продолжая поигрывать ножом. – Только без фокусов! Правда, Винченцо?

– Пусть она сядет вперед, – предложил «самокрутка».

– Точно! – подхватил Винченцо. – Она уж наверняка не уедет!

Все трое загоготали, чрезвычайно довольные собой.

Они выстроились в процессию: Тони, охраняя Сольвейг, пошел впереди, Винченцо и «самокрутка» сопровождали Даниэля. Фургон тарахтел, глядя на улицу, уходящую вглубь Вероны. Здесь почти не было света – только окна ближайших домов мерцали, рассеивая плотные сумерки. На веревках, натянутых между балконами, сохла одежда: платья, брюки, ползунки, всевозможные шляпки и кепи.

Даниэль открыл фургон сзади и пропустил Сольвейг.

– Медленно положите кота и садитесь за руль, – шепнул он ей.

Сольвейг опустила Дракулу на кресло пассажира и уселась рядом вполоборота. Даниэль стал нарочито медленно копаться в вещах, продолжая вести с молодчиками непринужденную беседу. Места в салоне едва хватало для одного, поэтому Винченцо, Тони и «самокрутка» остались снаружи, ощетинившись ножами. Они ухмылялись, предвкушая добычу. Едва ли кому-то из них могло прийти в голову, что все пойдет не по плану.

– Вы точно не желаете мороженого? – Даниэль незаметно, крохотными шажками продвигался все ближе и ближе к Сольвейг. Она развернулась и сложила руки на коленях, чтобы не привлекать внимания, судорожно пытаясь вспомнить, какую педаль нужно жать, чтобы фургон тронулся с места?

– Точно! Гони деньжата!

– Зря отказываетесь.

– Чо ты там копаешься, мужик? Чего он копается, Винченцо?

– Не знаю, Тони.

– Справа, – шепнул Даниэль у нее за спиной.

– Эй, мужик!

– Сейчас! – он вцепился в спинку водительского кресла как раз вовремя.

Сольвейг ухватилась за руль и, на миг зажмурившись, вдавила педаль. Фургон рванул вперед, на пустынную улицу. Открытые задние двери захлопали, точно занавески на ветру. Послышался грохот и отборные ругательства на итальянском. Сольвейг, не отпуская педаль и не оборачиваясь, прокричала:

– Что там?!

– Холодильник…

– Держитесь! И держите кота!

– Он и сам неплохо держится! – в голосе Даниэля, перекрываемом шумом ветра, угадывался смешок. Сольвейг рискнула на секунду оторваться от дороги: Дракула в самом деле держался, изо всех сил впившись когтями в мягкую обивку сиденья. Его желтые глаза при этом чуть не вылезли из орбит. Если бы сердце не колотилось так быстро, а руки до побелевших костяшек не сжимали руль, Сольвейг тоже рассмеялась бы.

Улицы мелькали, сливаясь в одну, как в безумном калейдоскопе. Сольвейг поворачивала руль, вписываясь в повороты точно заправский гонщик. Она и сама не ожидала такой прыти. Какая-то старушка на обочине погрозила вслед фургону клюкой, извергая ругательства не хуже бандитов. С дороги из-под колес отскочили пара кошек и даже одна курица. Несколько раз фургон зацепил бельевые веревки. Сольвейг чуть притормозила, но не желала останавливаться, пока город не остался позади, словно за ней гнались разъяренные аборигены с вилами и факелами.

Лишь за чертой Вероны, там, где начинались виноградники и в воздух с проселочной дороги поднималась пыль, фургон сбавил ход, а вскоре и вовсе затормозил. Сольвейг упала на руль, пытаясь привести в порядок дыхание. Даниэль рассмеялся.

– Ого! Никогда бы не заподозрил вас в таком лихачестве!

– Я спасала вас! – обиженно возразила она. – И кота…

Дракула смотрел на нее без тени благодарности. Шерсть на загривке стояла дыбом, а когти еще цеплялись за кресло.

– И мы весьма вам признательны! – Даниэль взял на себя смелость высказаться за него. – Но позвольте теперь вести мне.

– Черт, мы потеряли холодильник, – Сольвейг осмотрела фургон.

– О, теперь вы еще и ругаетесь! – Даниэль пробрался через «развалины» вещей, выпавших из чемодана, и выглянул наружу, прежде чем закрыть двери. – Зато, похоже, приобрели пару новых порток.

– Да, черт возьми, ругаюсь! Это было… было… – неожиданно для самой себя она расхохоталась.

– Это было невероятное приключение!

– Да уж, иначе не скажешь, – Сольвейг утерла слезы и, подхватив на руки ошалевшего кота, пересела на свое место. Даниэль провел пальцами по рулю, словно успел соскучиться.

– Куда дальше, фру?

Впереди виднелись бесконечные виноградники. Солнце уже скрылось за облаками, и на небе, стремительно набирающем синь, появился абрис луны в окружении звезд. Он висел точно по центру, над сельской дорогой, над упругими лозами, которые тянулись вверх, взбираясь по вбитым в землю кольям, над розовой крышей ничтожно маленького с высоты фургона с едва различимой надписью «Un cornet de glace»[22]22
  «Мороженое в рожке» (фр.)


[Закрыть].

– Куда поведет дорога, – улыбнулась Сольвейг.

– Слушаюсь! – Даниэль нажал на педаль газа.