Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

Липовый цвет

Сольвейг, укаченная плавным движением парохода, проспала на плече Даниэля всю недолгую переправу до Джурджу. Она хотела полюбоваться величием Дуная, но бессонная ночь победила, и Сольвейг сама не заметила, как задремала. Ей снова снился осколок Парижа. Эйфелева башня, окруженная зелеными виноградниками долины Напа, куда всем сердцем стремился Бернард. Там покоилось его прошлое, там же подстерегало и будущее.

Чувство светлой тоски наполняло сердце, но это была не дорожная хандра, отнюдь, собственное будущее больше не страшило Сольвейг. С глаз словно упали шоры, и дорога, какой бы она ни была, предстала взору светлой полосой, проблеском в небе, затянутом тучами с двух сторон. Тучи нависли и над Джурджу. Сойдя на берег, Сольвейг вдохнула предвкушение дождя. Ветер приятно холодил кожу. Люди сновали туда-сюда. Местный порт не был столь пестрым и гомонящим, как его собрат в Русе, однако отличался удивительным колоритом.

К путешественникам подскочил невысокий, пухлый, но чрезвычайно проворный человечек. Он смерил их строгим взглядом и потребовал предъявить документы.

– Куда направляетесь? – человечек говорил быстро и все время хмурился. Даниэль пожал плечами, вопросительно уставившись на Сольвейг. Она плохо знала румынский, хотя этот язык всегда завораживал и пленял слух своей ненавязчивой, немного шершавой мелодикой.

– Париж, Франция, – ответила она.

– Паровоз? Вам нужна железная дорога?

– Нет-нет, мы едем на… – Сольвейг пощелкала пальцами, вспоминая слово, – машина. Duba[14]14
  Фургон (рум.)


[Закрыть].

Человечек нахмурился сильнее. Казалось, еще чуть-чуть, и его лицо сморщится, как виноград на солнце.

– Нужна машина?

– Нет, мы ждать, когда ее, – Сольвейг махнула рукой, указывая на корабль, – скоро.

Даниэль наблюдал за разговором, затаив дыхание.

– Зачем вы едете в Париж?

– Călătorie[15]15
  Туристы (рум.)


[Закрыть]. Туристы.

По-птичьи нахохлившись, человечек втянул голову, надул щеки и внезапно разулыбался – приветливо и дружелюбно.

– Обязательно посетите Бухарест и наши замки. Там очень красиво в это время года. Ничуть не хуже Парижа. – Он протянул документы Сольвейг и нетерпеливо замахал руками: – Проходите, проходите! Нужно работать!

Первые капли дождя грохнулись на пристань. Оглядевшись в поисках укрытия, Сольвейг приметила пышную, точно леди в кринолине, липу. Разумнее было бы переждать непогоду под крышей здания билетной кассы, но липа, одетая в кружевные цветы, манила своим ароматом.

– Бежим! – Сольвейг потянула Даниэля за собой. Нырнув под крону, они словно очутились в потаенном мире.

Упругие ветви, усыпанные липовым цветом, низко нависали над землей. Редкие капли дождя пробирались сквозь них, орошая лепестки, отчего медовый дурман становился сильнее. Он переплетался с запахом пыли и кружил голову. Вмиг опустевший порт Джруджу, атласное серое небо и двое в липовом плену.

«Я видел, как он смотрел на тебя», – слова Бернарда отпечатались в памяти. Сольвейг украдкой взглянула на Даниэля. Неужели правда? Она соврала бы себе, сказав, что молодой англичанин совсем не волнует ее, но думать об этом всерьез не решалась. Даниэль обычный человек, а значит, время рано или поздно разлучит их. Если только… Сольвейг не удастся повернуть его вспять.

– Так значит, Бернард умрет? – робко спросил Даниэль, вторя ее мыслям.

– Теперь он смертен.

– А вы?

– Едва ли. Я не ощущаю перемен, лишь… радость.

– Вы поступили верно, отпустив его, – Даниэль ободряюще улыбнулся.

– Но теперь без карты нам будет труднее найти дорогу.

– Это ничего. Всегда найдутся добрые люди, которые укажут путь, – сказав это, Даниэль вдруг замер, его глаза расширились, а после он стукнул себя по лбу: – Фру, а может… вы хотите разыскать других? Если Бернард оставался на месте, может, остались и остальные? Мы могли бы поехать в Париж по их следам!

– И вернуть им мечты?

– Или просто навестить. Это решать лишь вам.

Порыв ветра, прогоняя тучи, потревожил липовый цвет: лепестки и капли дождя посыпались на головы точно конфетти. Спасаясь от холода, Сольвейг обхватила себя руками. Даниэль снял потрепанную дорожную куртку и бережно укутал плечи Сольвейг. Куртка хранила его тепло и запах сладкого пота.

– Спасибо. Я думала о том, что вы сказали мне после той истории с призраком, в гостинице.

Даниэль кивнул.

– Я привыкла к вечной жизни, но она казалась мне… ненастоящей. Пока я не встретила вас.

– Вы ввергли бы меня в бездну отчаяния, откажись поехать со мной.

– Вы показали мне, что все может быть иначе.

Глаза Даниэля были так близко. Слишком близко. Как и его губы.

– Doamnă! Domnule![16]16
  Госпожа и господин (рум.)


[Закрыть]– размахивая ключами, к ним бежал человек. – Ваша машина прибыла!

* * *

Бухарест пленял своей красотой. Мощенные камнем улочки, на которых уживались конные повозки и новенькие автомобили, беленые стены домов под черепичными крышами, купола церквей и всюду, куда ни глянь, дух самого лета – зеленый, пряный, ажурный, точно невидимый узор. Город растущий и город маленький – он сочетал в себе деревенское очарование и современный ритм. Сольвейг уже успела окрестить Румынию страной парадоксов. Горожане бросали заинтересованные взгляды на розовый фургон, но тут же отводили глаза, словно им вовсе не было дела до этой диковины, словно они давно привыкли ко всяческим чудесам.

Сольвейг хотела бы задержаться здесь, чтобы вобрать в себя частичку удивительного Бухареста, но теперь им предстояла долгая дорога через Карпаты, в Венгрию, а посему стоило поберечь силы и время. Розовый монстр остановился лишь раз, на окраине. Завидев ватагу чумазых ребятишек, Даниэль предложил угостить их мороженым. Он показал Сольвейг, как работает фризер: «Загружаем сюда все, что нужно, и крутим ручку, пока мороженое не полезет наружу». Первая попытка не увенчалась успехом, и фризер, под восторженный визг ребятни, заплевал все вокруг. Даниэль, который явно переусердствовал, раскручивая механизм, оказался с ног до головы покрыт сливочным пломбиром. В конце концов дети остались довольны и зрелищем, и угощением, которое удалось добыть стараниями Сольвейг: «Это ваш фургон, фру, и слушается он только вас».

К вечеру небо снова оделось в тучи. Дождь упорно преследовал розовый фургон всю дорогу до Карпат. Они словно играли в догонялки: стоило фургону обогнать тучи, как тучи вновь нагоняли его. Капли падали, вдребезги разбиваясь о стекла и розовую крышу, но Сольвейг больше не страшила гроза – фургон и правда стал походить на дом. Он бесстрашно колесил по извилистым тропам, мимо полей и деревень, которые казались заброшенными. Даниэль умело справлялся со всеми ухабами и крутыми поворотами – от его неуклюжести не оставалось и следа, стоило пальцам сжать руль.

– Где вы научились водить? – спросила Сольвейг, когда он ловко объехал торчащий посреди дороги камень.

– Мой отец был кэбменом, и, когда появились автомобили, стал одним из первых, кто не побоялся освоить новинку, – Даниэль улыбнулся собственным воспоминаниям. – Он научил и меня. Знаете, фру, после войны было не так-то легко найти работу.

– Значит, вы таксовали?

– Таксовал, развозил молоко.

– А после?

– Меня заметил человек из компании «Око птицы», я… – Даниэль замолчал и отчего-то густо покраснел.

– Вы?..

– Я флиртовал с его женой, пытаясь продать молоко.

– И он предложил вам работу?

– Так точно, фру.

Сольвейг рассмеялась так, что на глазах выступили слезы. Она утерла их тыльной стороной ладони.

– А вы весьма коварны, сэр! Бедная леди, наверное, скупила у вас все запасы?

– Всего лишь пару галлонов… – ответил Даниэль, потупившись. – Не смейтесь! Я продал бы больше, если бы на пороге не возник ее муж.

Даниэль отвлекся, и фургон вздрогнул, угодив колесом в небольшую ямку.

– Вот видите, из-за вас я не могу сосредоточиться!

– Мне лестны ваши слова.

На горизонте, словно ниоткуда, зеленой грядой возникли Карпаты. Они вынырнули из-за пелены дождя и нависли над путниками – безмолвные стражи Трансильвании. Величие гор неизменно поражало воображение, впрочем, как и величие моря. И все же Сольвейг предпочитала второе. Ведь море, в отличие от гор, застывших в вечности, подобно ей самой, было живым.

– Пожалуй, стоит поискать ночлег в ближайшей деревне, – заметил Даниэль. – Ветер усиливается.

– Вас совсем не трогает красота вида? – Сольвейг не без труда оторвалась от созерцания.

– Нам предстоит сполна насладиться им завтра.

– Как ничтожен человек в сравнение с горами![17]17
  Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Переформулировка автора.


[Закрыть]

– Не знал, что вы поклонница Джейн Остин, – Даниэль усмехнулся.

– По-вашему, мне чужда романтика?

– Вовсе нет. Но едва ли вас прельстит кто-то вроде мистера Дарси.

– В этом вы правы. Я всегда предпочту того, кто может хорошенько меня рассмешить.

– Вы пытаетесь обольстить меня? – Даниэль сказал это с деланым удивлением.

– Мне удается?

– Ваши попытки обольстить меня обольстительны сами по себе, миледи.

– Теперь я слышу речь истинного героя романа!

Продолжая обмениваться фразами в духе «Гордости и предубеждения», путники не заметили, как перед ними выросла деревня. Серые пятна крыш рассыпались у подножия величественного замка на холме, будто мушки. Когда фургон въехал в селение, Сольвейг принялась разглядывать дома. Те же беленые стены, что и в Бухаресте, но ничто здесь не навевало той радости, какой отличалась столица. Покосившиеся заборы, черные окна без единого огонька, трещины и щербинки, точно орнамент, покрывали каждый дом.

– Что это за место?.. – спросил Даниэль, сглотнув ком в горле.

– Видите замок? Если мне не изменяет память, там жил легендарный граф Дракула.

– Похоже, живет и до сих пор.

– Вас не пугают призраки, но пугают вампиры?

– Не обязательно вонзать зубы в шею, чтобы пить кровь людей, фру. Вампиры обитают не только в замках, но и на капитолийских холмах.

Фургон ехал медленно. Сольвейг подумала, как, должно быть, нелепо выглядит розовый «жук», ползущий среди нищеты, по разбитой дороге под угрюмым небом. Едва Даниэль упомянул людей, по обеим сторонам от фургона начали зажигаться огни. В свете факелов появились изможденные серые лица, в основном принадлежащие женщинам. Аборигены сжимали вилы и топоры. Сольвейг вросла в сиденье, чувствуя, как по спине бежит холодок. Воспоминания вихрем захватили разум – ей и прежде доводилось встречать толпу разгневанных и напуганных крестьян. Казалось, вот-вот раздадутся крики: «Ведьма! Хватайте ведьму!».

Толпа, становясь все больше, неотступно следовала за фургоном.

– Похоже, чужакам здесь не рады, – Даниэль ехал осторожно, плавно замедляя ход.

– Вы весьма наблюдательны.

– Главное, чтобы нас не сожгли на костре.

– Нет, что вы, сначала нас окунут в колодец.

– Это еще зачем?

Сольвейг явственно ощутила, как в тело вонзаются тысячи острых кинжалов, как рот и нос наполняет вода, не давая вдохнуть, как постепенно кончается кислород и гаснет сознание.

– Если удастся всплыть – значит, вы ведьма.

– Это чертовски логично!

Цепляясь за голос Даниэля как за соломинку, Сольвейг неожиданно призналась:

– Меня бросили в море со скалы. Вода была ледяной.

– Как вы спаслись? – он сжал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Оставалась под водой, пока толпа не разошлась.

Селяне сомкнули кольцо, преградив дорогу. Фургон затормозил.

– Вы сможете объяснить им, что мы не враги, фру?

– Я могу попытаться.

Снаружи нарастал ропот, словно надвигалась гроза. Селяне размахивали факелами, силясь разглядеть незваных гостей сквозь стекло и завесу сумерек. Над замком из-за туч вынырнул бледный осколок луны, а следом раздался вой – собачий ли, волчий – определить не представлялось возможным.

– Я буду драться за вас, фру. До последнего.

– Надеюсь, вам не придется.

Внезапно толпа расступилась, и вперед вышел дюжий широкоплечий молодец. Он пристально осмотрел фургон, вскинул голову и вдруг… рассмеялся.

– Мороженое! – сообщил он остальным. – Сласти!

Толпа зашумела, передавая сообщение. Молодец подошел к окну со стороны Даниэля и постучал в него. Даниэль распахнул дверь:

– Parlez-vous français?[18]18
  Вы говорите по-французски?


[Закрыть]

– Немного. Я, – он изобразил, что держит винтовку, – воевал вместе с парой французов. Балканы. Жомапель[19]19
  Je m’appelle – меня зовут (франц.)


[Закрыть] Раду.

– Даниэль. Западный фронт. А это моя спутница.

Раду заглянул в салон фургона и расцвел в щербатой, но невероятно довольной улыбке, подмигнув Сольвейг. Она опешила и попыталась улыбнуться в ответ, но страх крепко сжимал горло.

– Вы продаете мороженое? Однажды я пробовал его.

– Желаете попробовать еще? – боевой настрой Даниэля вмиг испарился. На смену ему пришло неизменное очарование.

– У нас не так много денег.

Сольвейг наконец совладала с собой и выбралась из фургона.

– Мы искать ночлег, – сказала она по-румынски. Лица селян обратились к ней. Они все еще были напряжены, но многие теперь смотрели скорее с интересом, чем с недоверием. Сольвейг судорожно вдохнула и продолжила: – Мы с радостью угостить вас. Мы путешественники. Держим путь в горы.

На этот раз из толпы вышла женщина. Черные волосы были подернуты сединой, будто угли потухшего костра, колдовские глаза глядели спокойно, но прожигали насквозь. На плече у нее, нахохлившись, сидел вороненок, совсем кроха. Сначала Сольвейг показалось, что это кукла, искусный муляж, но вороненок встряхнулся и натужно захрипел. Женщина запустила руку в карман фартука и, порывшись, достала червячка. Вороненок принял угощение и снова задремал, спрятав клюв под крыло.

– Я Дэя, – представилась она голосом низким и певучим. – А это Чара, – женщина указала на вороненка. – Она выпала из гнезда.

– Позвольте нам переночевать в вашем селении.

– Мой дом небольшой, но есть крыша над головой, и для добрых путников всегда найдется место, – Дэя улыбнулась, взяла руки Сольвейг в свои, и в тот же миг, словно по команде, селяне опустили вилы и факела. – Вы научите меня делать то лакомство, которое так запало в душу моему нерадивому сыну?

– Мама! – возмутился Раду.

Только теперь Сольвейг заметила, что они и вправду похожи: тот же пронзительный взгляд, те же черты, в которых угадывалась горячая цыганская кровь.

– Конечно.

– Тогда идемте в дом, дорогая, похоже, собирается дождь.

* * *

Дым костра стремился ввысь, туда, где простиралось бесконечно синее небо, и растворялся, не в силах дотянуться до звезд. Вопреки прогнозу Дэи, дождь прошел стороной, лишь немного одарив землю живительной влагой. Тучи утянулись на запад, и теперь над головами сияла полнокровная луна в окружении сотен мерцающих точек.

Селяне, чрезвычайно довольные угощением, разбрелись по домам, оставив эту ночь тем, кто в ней нуждался. Раду развел костер во дворе, и гости расселись вокруг него, поддерживая тягучую беседу на двух языках, хоть в избытке слов и не было необходимости. Поленья трещали, в высокой траве за домом стрекотал сверчок, ветер рассказывал больше, чем могли бы люди: о старинных легендах, местах, где побывал, пересудах, которые слышал.

Сольвейг вглядывалась в огонь, пытаясь различить в нем символы прошлого и знаки грядущего. В языках пламени ей снова мерещился плавник. Рыба скользила, точно по волнам, влекомая ветром.

– Простите за столь нерадушный прием, дорогая, – вздохнула Дэя. Чара на ее плече встрепенулась. – После войны здесь многое изменилось.

– Понимаю.

– Мне повезло, что Раду вернулся живым. Многие из нас не дождались мужей и сыновей. Смерть не щадит никого.

Сольвейг вздрогнула и бросила короткий взгляд на Даниэля, сидящего напротив и увлеченного беседой с Раду, что не укрылось от внимания Дэи.

– Ты боишься потерять его, дорогая? – спросила она, понизив голос так, чтобы не расслышали мужчины.

– Боюсь потерять себя.

– А как иначе найти? – Дэя взяла ладонь Сольвейг и принялась водить по ней пальцем: – Ты позволишь? Это память твоих предков. Мои были кочевниками, и хоть я пустила корни здесь, но все еще слышу их.

Сольвейг затаила дыхание, наблюдая, как огонь отплясывает в глазах старой цыганки.

– Твоя жизнь такая долгая… и все-таки ты бежишь от нее, – Дэя очертила линию. – Но скоро все изменится, дорогая. Тебя ведут звезды, следуй за ними и ничего не бойся.

Сольвейг снова посмотрела на Даниэля. Он смеялся, и искры костра кружились вокруг него роем багряных пчел. На краткий миг их взгляды встретились, и Сольвейг обдало волной жара. Она поспешила отвернуться, ощутив, как кровь приливает к лицу.

– А знаешь, дорогая, судьба не случайно привела вас сюда. Это особое место, оно пропитано древними чарами, и все, что происходит здесь, остается здесь, – Дэя загадочно улыбнулась. – Как угли превратятся в золу, так истлеют тайны. Ты ищешь ответы в огне, но все они уже здесь… – она поднесла руку Сольвейг к ее груди. Сердце билось на удивление спокойно.

* * *

– Она тебе нравится, да? – Раду поддел Даниэля локтем.

– Мы слишком… – Даниэль зажмурился, подбирая слово. – Разные.

– Тогда, может, мне приударить за ней? – Раду добродушно рассмеялся.

– Мы уедем с рассветом.

– Моя мать всегда говорила, что у этих мест нет памяти, иначе мы бы просто не выжили.

– Что это значит?

– Все, что случилось здесь, останется здесь.

– Только попробуй! – усмехнулся Даниэль.

– Ага! Значит, все-таки нравится!

Облик Сольвейг расплывался в языках пламени. Даниэль пытался ухватить его, сохранить в памяти этот момент пронзительной тишины и странного умиротворения, которое окутало все вокруг. Искры порхали над ее головой, ветер доносил медовый запах волос. Сольвейг потирала тонкие запястья, улыбалась, хмурилась и мерцала, охваченная маревом огня.

– Да, – Даниэль неожиданно признался не то самому себе, не то весельчаку Раду. Он сказал это так просто, так удивительно легко, будто между ним и Сольвейг не было преград: ни злополучного письма, оставленного в Варне, ни времени, ни смерти, ничего, кроме костра. – Да, нравится. Очень.

– Это другое дело! – Раду ободряюще похлопал нового товарища по спине.

Внезапно Дэя запела. Голос, немного хриплый, но такой сильный и ясный, взлетел к небу, как выпущенная на волю птица. Вороненок на ее плече проснулся и принялся горланить, но Дэя не замечала его возмущения. По всей деревне завыли псы: сначала один, потом другой, и вот уже целый хор подхватил чудную песню на незнакомом, но таком прекрасном языке. Раду склонился к Даниэлю и прошептал:

– Я не слышал ее пения с тех пор, как ушел на войну.

– О чем она поет?

– Это старинный цыганский романс о девушке, которая отважилась бежать со своим возлюбленным.

Даниэль по-прежнему не понимал ни слова, но мотив отчего-то казался ему знакомым, словно был родом из далекого детства, полузабытого сна. Тягучая тоска засела под ребрами, и он вдруг понял, что если не решится рассказать о своих чувствах сегодня, то не решится уже никогда. Сольвейг смотрела на него сквозь ночь, в ее глазах плескалась талая вода, будто лед ослабел под натиском жара, а голос Дэи поднимался все выше и выше, уносясь к звездам вместе со струйками дыма.

* * *

Ветка липы заглядывала в окно крохотной пристройки. Путников оставили на ночлег в сарае, где хозяева хранили скошенную траву. Раду, как истинный джентльмен, хотел уступить Сольвейг свою постель – топчан с прохудившимся матрасом, набитым соломой, но она отказалась, не желая никого стеснять. Дэя, загадочно улыбаясь, поддержала Сольвейг, выдала ей приличный кусок дерюги, стеганное одеяло – всего одно – и по-матерински благословила на грядущий сон.

Сарай был добротным, ночь теплой, а сено на полу манило не хуже мягкой перины. Пахло медом, опилками и луговыми травами. Скошенные не так давно, они еще не успели засохнуть и огрубеть, сохранив в себе свет солнца, рыхлость земли и свежесть дождей. Сольвейг расстелила дерюгу и сбила сено под ней, чтобы оно послужило подушкой. Расправив платье, она улеглась ближе к стене. В окно поочередно заглядывали луна и ветер. Белоснежная ветка липы покачивалась, убаюкивая.

Даниэль расположился поодаль, настолько, насколько это было возможно в узкой деревянной «коробке». Он отказался от одеяла, намереваясь зарыться в траву, но Сольвейг вразумила его: «Вы замерзнете, это ведь ни к чему», – и похлопала ладонью подле себя.

Лежа на спине, она смотрела в окно. Обугленные в лунном свете облака то и дело наползали на огарок полумесяца, а после плыли дальше, обнажая звезды и чернильную синеву. Даниэль растянулся на боку. Сольвейг ощутила его взгляд и горячее, сбивчивое дыхание.

– Фру… – начал он нерешительно. – Я должен скозать вам кое-что.

Сольвейг повернулась к нему. Все это: ночь, одна постель на двоих, невольная близость – уже было в Русе, но сейчас что-то переменилось. По его акценту, который вновь пробился через изысканное лондонское произношение, по краске, залившей лицо, и пересохшим губам, Сольвейг догадалась, о чем пойдет речь, но была не готова услышать признание. Не сейчас. Не под этой луной. Время еще не пришло. Даниэль дрожал. От холода ли, от волнения. Сольвейг придвинулась ближе, согревая своим теплом, и положила руку ему на грудь. Сердце билось быстро, словно частил метроном.

– Не нужно, – она затаилась, считая удары. – Лучше расскажите мне о себе.

Даниэль притих. Прервался на полувздохе. Невысказанные слова и чувства крутились на кончике языка. Старые шрамы обдало огнем. Или так обжигала ее кожа, холодная, точно лед? В глазах Сольвейг плясали искры цыганского костра. Ее волосы пахли липой, а трепетное тело, прильнувшее к нему, будоражило воображение и кровь. Даниэль обнял Сольвейг в ответ и, уткнувшись в ее макушку, заговорил:

– Я вырос в деревне неподалеку от Манчестера. Знаете, такие места всегда пропитаны особым духом. Все английские деревни похожи одна на другую, но в то же время они совершенно разные. Моя мать держала книжную лавку – наследство от деда, и я любил играть там. Забирался на большую полку за шторой, разглядывал картинки в книгах и воровал варенье, которое как по волшебству неизменно появлялось снова и снова…