Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

Город любви

Париж уже не был тем городом, который помнила Сольвейг, но, вне всяких сомнений, оставался Парижем. Каждым метром мостовой, каждой изогнутой улочкой, каждым каменным домом он излучал то незримое, но осязаемое французское очарование, которое по праву позволяло ему носить звание «Город любви». Еще на подъезде Сольвейг ощутила, как ее захватывает водоворот блеска, изящества, азарта, колючий и пьянящий, словно пузырьки шампанского, что каждую ночь лилось здесь рекой под шепот скрипки, переливы французской речи в темных будуарах, за столиками шумных ресторанов и уютных кафе, где всегда пахло свежей выпечкой, жареным фундуком и кофе.

Конечно, у этого города была и темная сторона. Разруха на окраинах, живущих по своим, особенным законам: здесь легко можно было столкнуться с ворами и обманщиками всех мастей. Крысиное царство в канализации. Любовь иного толка, которую парижане возвели на пьедестал и провозгласили искусством, наравне с тем, что выставлялось в «Лувре». Но все это было частью своенравной натуры Парижа и людей, населявших его. Французы всегда казались Сольвейг слишком беспечными и даже неопрятными, хоть и считались законодателями моды во всем мире.

Чем ближе фургон подбирался к центру, тем сильнее слепил глаза блеск до скрипа намытых витрин, за которыми красовались манекены, наряженные в элегантные шляпки, платья и костюмы. Перед витринами толпились юные девушки. Они шептались и изредка вздыхали, но не решались зайти внутрь, туда, откуда богатые парижанки выходили в сопровождении лакеев, несущих коробки и чехлы, боясь оступиться или измять новый, изысканный наряд. Сольвейг посмеивалась – ее больше не заботило, что пара платьев, в которых она проехала половину Европы, давно вышли из моды. И все же она понимала – это особенный, почти сказочный мир, соприкосновение с которым было таким желанным для каждого, кто однажды мечтал покорить высший свет.

На розовый фургон привычные ко всему парижане почти не обращали внимания. Даже надпись «Мороженое в рожке» и серебристая фигурка на капоте – свидетельство того, что автомобиль прибыл из-за океана, – не вызывали интереса. Поначалу Сольвейг удивлялась, но потом поняла – фургон с мороженым здесь не редкость. Впрочем, как и другие удивительные новшества: такого количества машин, автоматов и механизмов она не видела нигде. Париж действительно был колыбелью современной культуры. И все же Сольвейг с трудом представляла себя здесь. Во всем своем великолепии город казался ужасно неуютным, словно с каждой улицей, каждой нарядной площадью она пролистывала страницы книги о чужой, роскошной, жизни, в которой не было места дочери рыбака.

У Лувра собралась огромная очередь из желающих приобщиться к искусству. Здесь, как нигде в Париже, одновременно звучало множество языков: люди разного достатка из разных стран медленно продвигались вперед, переговариваясь каждый на свой лад. Внутрь пускали небольшими группами, но и снаружи было на что посмотреть. Огромное, величественное здание из белого, чуть потемневшего от времени камня окружало и нависало над головами, точно немой страж – свидетель смены эпох и поколений. Один старичок с пышной растительностью на лице и невероятно проницательным взглядом посоветовал Даниэлю посетить Лувр поздней осенью, когда поток туристов «иссякает и мелеет, будто ручей в засушливую погоду». «А еще, – добавил он, дипломатично кашлянув, – я совершенно уверен, что туда не пускают с котами». Сольвейг оглянулась на Дракулу, который развалился неподалеку, подставив солнцу мягкий животик, и хотела было спросить, как старичок догадался, что это ее кот, но тот уже исчез. Растворился в мерцающем зное, точно мираж.

– А вам не показалось, что это Анатоль Франс? – задумчиво протянул Даниэль, потирая подбородок.

– Неужели? – Сольвейг удивилась. – А впрочем…

Кем бы ни был этот загадочный господин, они решили последовать совету. В конце концов, картины никуда не денутся, ведь искусство, в отличие от путешественников, не стеснено временем.

Знаменитые жареные каштаны, что продавались прямо на улице, близ площади Конкорд, на вкус оказались подозрительно похожими на вареную фасоль. А фонтан Согласия – величественное строение, окруженное статуями, совсем не давал прохлады. Вокруг толпились туристы, щелкали затворы фотографических аппаратов. Дети ловили брызги и радостно верещали. Одна статная дама тайком бросила в фонтан пенни. Она воровато огляделась, будто собиралась совершить немыслимое преступление, достала из тонкого портмоне монетку и, зажмурившись, отправила ее в воду – при всей своей противоречивой натуре этот город стоил того, чтобы вернуться. Заметив, что за ней наблюдают, дама приложила палец к губам, совсем несолидно, как-то по-мальчишески игриво подмигнула Сольвейг и поспешила по своим делам.

Во время ленивой прогулки по Елисейским полям Дракула был вероломно облаян. Он по обыкновению бежал впереди, изредка оглядываясь на Сольвейг и Даниэля, чтобы не упустить из виду, когда навстречу попалась мадам с собачкой – кудрявым пудельком на поводке. Мадам, как истинная француженка, лишь сморщила свой французский, с легкой горбинкой, нос и совершенно по-французски, чуть надменно окликнула пуделька: «Идем, Жерром». Поравнявшись с котом, – кто вообще позволил котам разгуливать самим по себе?! – Жерром последовал примеру хозяйки и прошествовал мимо, гордо задрав голову. Дракула ответил тем же. Они разминулись, как два величественных фрегата в океане: каждый остался при своем. Сольвейг была счастлива. Она от души смеялась, пока Дракула не взглянул на нее с укоризной, как бы спрашивая: «Это все потому, что я – кот?». Тогда Даниэль взял ее под локоть и прошептал:

– Кажется, с ним лучше не шутить, фру.

Сольвейг, не сдержавшись, прыснула снова.

Когда солнце попятилось за горизонт, окрасив белый Париж в золотисто-розовые тона, путешественники вернулись в отель, чтобы освежиться и вскоре окунуться в ночную жизнь города. Сольвейг хотела сохранить каждый миг этого дня, сохранить как сокровище, предназначенное только для двоих, не считая кота. Такие сокровища не тускнели со временем. Они превращались в секретные улыбки, многозначительные переглядывания за столом на семейной празднестве, местечковые шутки, недоступные посторонним. Нежась в горячей ванне, Сольвейг закрыла глаза, ощущая, как прошлое, тяготившее ее долгих четыре века, становится прозрачным, будто вода, как настоящее розовыми лепестками щекочет кожу, а будущее манит ароматом цветов и прованских трав.

* * *

В ресторане «La Colon» царил беззаботный полумрак. Он удачно скрывал недостатки интерьера и дарил гостям ощущение свободы на грани вседозволенности, такой, какую люди могли позволить себе лишь в таинственном мерцании свечей. Здесь рекой лились вино и поэзия – порой чересчур смелая, искренняя, иступленная в своей безусловной, почти первобытной страстности. Слова непременно произносились шепотом, отчего напоминали отдаленный шум дождя.

– Помните наш первый ужин? – наклонившись к самому уху Сольвейг, спросил Даниэль, пока они следом за жеманным официантом пробирались к свободному столику.

Им повезло – это был последний незанятый закуток. Ресторан, по словам официанта, пользовался популярностью у деятелей культуры и видных парижан. Но, несмотря на многолюдность, здесь за каждым столиком сохранялась атмосфера интимности, словно вокруг не бурлила ночь во всех своих безрассудных проявлениях. Усадив гостей на уютный диванчик в углу, скрытый от посторонних глаз одной из множества колонн, официант откланялся, а через миг вместо него появился другой. Невысокий, с тронутыми сединой висками и невероятно живым, почти безумным взглядом. Он тут же принялся хлопотать, протягивая рукописное меню и рассказывая о лучшем в городе выборе вин. Что-то в его движениях и манере говорить – быстро, скомканно и немного загадочно – напомнило Даниэлю другого, такого же странного, суетливого человека, с которым он встречался однажды…

– Простите, – Даниэль прервал пламенную речь о «Шато Лафит-Ротши`льд», – вы случайно не знакомы с месье Жан-Поль-Жаком из Варны?

– Жан-Поль-Жак? – официант покрутил тонкий щегольской ус – единственное, что отличало его от упомянутого господина. – Из розового домика? Нет, вовсе нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Абсолютно.

– Но ведь вы упомянули розовый домик! – не сдавался Даниэль.

– Прогуляйтесь по Парижу в сумерках, месье, – он развел руками, – все дома розовые.

Даниэль прищурился и посмотрел на Сольвейг. Она лишь хихикнула и пожала плечами. Неужели не заметила сходства?

– Могу я узнать ваше имя? – продолжил Даниэль со слабеющей уверенностью и чувством, будто его водят за нос.

– Конечно, месье, вы можете все.

– И какое же оно?

– Что?

– Ваше имя.

Официант вздохнул, покачав головой:

– Весьма прозаичное, – и с этим удалился на кухню.

– Что это было, как по-вашему, фру? – Даниэль повернулся к Сольвейг.

– Право слово, я не знаю, – она снова хихикнула. – Но это был весьма забавный диалог.

– Разве вы не помните человека, которому отдали свой магазин?

– Признаюсь, с трудом. Я помню, что сочла его чудным. Но, кажется, у него не было таких милых… – Сольвейг приложила палец к верхней губе, изображая усы.

– Он вполне мог отрастить их за то время, что мы были в пути.

Сольвейг окончательно развеселилась.

Вскоре загадочный официант вернулся, принеся заказ. В выборе блюд Даниэль решил довериться его вкусу. На столе появились рататуй, говядина по-бургундски с печеными овощами и паштет из перепелов, источавший такой аромат, что Даниэлю показалось – он насытился одним запахом. Однако урчание в желудке напомнило о необходимости немедленно попробовать каждый из этих кулинарных шедевров. Даниэль смутился, надеясь, что Сольвейг ничего не слышала. Кто бы мог подумать, что он окажется в таком ресторане, рядом с такой женщиной? Куда завела бы его жизнь, не получи он то злосчастное письмо? В безымянную могилу или семейный магазин? Даниэль не представлял, что было бы, женись он на Рози, но благодарил судьбу, что этого не произошло.

В мерцающем полумраке глаза Сольвейг походили на бесконечный синий океан, навеки застывший в ожидании шторма. Даниэль невольно залюбовался тем, как падали на лицо непослушные, налитые червонным золотом пряди, как мелькали хрупкие запястья, когда она подносила ложку ко рту.

Когда официант вновь подошел к их столу, на этот раз с десертом – крем-брюле с карамелью и джемом, – Сольвейг вытянула шею, разглядывая кого-то за его спиной.

– Простите, вы не скажете, кто это?

Он обернулся, проследив за ее взглядом.

– О, это мадемуазель Шанель, она частенько приходит сюда с друзьями.

– Неужели?! – Сольвейг охнула и зажала ладонью рот.

Даниэль изо всех сдерживался, чтобы не посмотреть, ведь это было бы попросту невежливо. Он слышал эту фамилию раньше, но никак не мог припомнить, где именно, и чем так знаменита упомянутая леди.

Официант водрузил на стол чашки с ароматным дымящимся чаем и собрал на поднос тарелки.

– Надеюсь, вы остались довольны обменом.

– Обменом?! – Даниэлю показалось, что официант откровенно насмехался над ним.

– Обменом денег на еду, конечно, – на лице официанта расцвела улыбка. Смешные усики дрогнули. – Я всего лишь служащий ресторана, месье, но всегда знаю, что вам нужно.

– Нет, вы слышали это?! – когда официант испарился, как по волшебству, Даниэль вновь попытался воззвать к памяти Сольвейг, но она с нескрываемым восхищением наблюдала за мадемуазель Шанель и пропустила все мимо ушей. – А кто она такая? – смягчился он в надежде получить ответ хоть на один вопрос.

– Как? Вы не знаете? – Сольвейг удивленно вытаращилась на него.

– Боюсь, что нет, фру.

– Коко Шанель, – терпеливо принялась объяснять она. – Дама, которая произвела фурор в мире моды, начав носить брюки.

– Я думал, вам неинтересна мода.

– Мадам Бижу прожужжала о ней все уши.

– Вот как… – Даниэль таки решился взглянуть на столь неординарную личность.

Он обернулся, но обзор закрывала колонна. Тогда он чуть наклонил стул и, чтобы не упасть, уцепился за край стола. Оставалось еще чуть-чуть, совсем немного… как стул покачнулся, рука Даниэля взметнулась в воздух, послышался звон фарфора, а за ним вскрик.

Даниэлю удалось сохранить равновесие, вернув стулу устойчивость, но так и не удалось посмотреть на Коко Шанель. Зато взгляды окружающих на миг задержались на нем. Сам Даниэль видел лишь изумленные глаза своей спутницы. Одна из чашек перевернулась, и горячий чай обжег руку – кожа тотчас покраснела, на запястье вздулось несколько волдырей.

– Фру, вы в порядке? – захлопотал Даниэль.

– Этого не может быть… – прошептала она.

К ним подскочил официант с салфеткой, свернутой кульком.

– Держите, мадам, – он протянул кулек Сольвейг. – Это лед. Приложите его к руке.

– Спасибо… – она последовала совету, все еще ошарашенная. Даниэль не понимал, в чем дело.

– Простите меня, я… – начал было он.

– Это… это… – перебила его Сольвейг. Даниэль переводил взгляд с ее лица на пострадавшую руку. Снова и снова, пока вдруг… Догадка поразила его. Внезапная, острая, точно ружейный штык.

– Неужели?.. – слова застряли в горле.

– Да, – Сольвейг убрала кулек, открывая запястье. – Это ожог. Настоящий.

В ее глазах застыли слезы, но на губах играла улыбка.

– Похоже, я больше не бессмертна, – она наконец произнесла вслух то, что не решался сказать Даниэль.

Все его чувства обострились разом: он услышал гул голосов, ощутил бешеный стук сердца, дурманящий аромат базилика из уцелевшей чашки, шершавую ткань скатерти, на которой теперь красовалось пятно, а затем… укол вины и липкую хватку страха. Даниэль ранил Сольвейг, причинил ей боль, и теперь… Он не мог, да и не хотел оставлять ее одну в мире, который так изменился за четыреста лет, что Сольвейг была бессмертна и невредима. В мире, где на каждом углу подстерегали опасности, в числе которых была и собственная неловкость Даниэля. И почему он не подумал об этом раньше, глупец?!

Вероятно, все это отразилось на его лице, потому что Сольвейг, по-прежнему улыбаясь, протянула через стол здоровую руку и сжала пальцы Даниэля.

– Мое желание исполнилось. Теперь я знаю это.

– И что… – губы пересохли и плохо слушались. – Что вы загадали?

– Быть свободной.

– Вот как?..

– Только я не сразу поняла…

– Что же?

– Я уже обрела свободу, когда согласилась отправиться в это путешествие.

Даниэль сжал ее руку в ответ. Их пальцы переплелись, даря тепло.

– Вы счастливы, фру? – робко спросил он.

– И в этом виновны вы, – рассмеялась Сольвейг, словно прочитав его мысли.

С души, расколовшись на мелкие кусочки, упал камень.

* * *

И все же мир ни чуточки не изменился. Несмотря на неумолимый прогресс, он оставался прежним: прекрасным, грозным, непоколебимым, волнующим, загадочным и немного пугающим. Изменились ли люди? Да, Сольвейг знала это наверняка: люди способны меняться, но только в глазах тех, кому они небезразличны, тех, кто заботится и печется о них.

С того дня, как розовый фургончик с мороженым, парящей серебристой девой и надписью «Un cornet de glace» покинул Варну, прошло уже две недели, и все это время Сольвейг ждала перемен. Она надеялась так страстно и отчаянно, что не заметила, как изменилась сама. Тот же ветер трепал ее платье, то же солнце взирало сверху, те же тучи собирались вдалеке. Но было и что-то иное. Словно течение жизни, прежде незримое и неспешное, ускорилось, закручивая водоворот событий, новых знакомств и чувств. Сольвейг прислушивалась к собственному дыханию и как никогда прежде ощущала острое, словно лезвие поварского ножа, желание быть здесь и сейчас.

Легендарная Эйфелева башня отчего-то казалась ей шатким, неустойчивым сооружением, но Сольвейг хотела понять, о чем говорил Даниэль в тот первый вечер, который толкнул костяшку судьбоносного домино. Она хотела увидеть Париж с высоты, встретить ветер – северный, вне всяких сомнений, – что привел на ее порог незнакомца с севера и навсегда изменил ход игры.

«Навсегда…» – Сольвейг мысленно покатала слово на кончике языке, не решаясь произнести вслух. Ничто не вечно, и не было вечно, но «навсегда»… «навсегда» маячило на горизонте, стоило лишь открыться навстречу.

– Простите, но на сегодня башня закрыта, – отчеканил служащий. Это был высокий, худой и твердый, точно земля под ногами, человек. Несмотря на решительный вид, он выглядел уставшим.

– Месье, прошу вас… – Даниэль почему-то смутился. В свете, излучаемом сотней электрических лампочек, украшавших башню, Сольвейг заметила, как покраснели его щеки и шея.

– Моя смена окончена, – человек не дрогнул.

– Месье, умоляю, – Даниэль отвел его в сторонку и горячо зашептал на ухо. Сольвейг не могла разобрать слов и просто следила за тем, как менялось выражение сурового лица. Порывшись в карманах, Даниэль вытащил несколько монет и протянул человеку, но тот отказался, бросив на Сольвейг короткий взгляд.

– Хорошо, – согласился он, вернувшись на свое место следом за Даниэлем. – Но только потому… – человек осекся на полуслове.

– Спасибо, огромное вам спасибо! – Даниэль схватил его руку и принялся трясти.

– Удачи вам, – он окончательно смягчился. – И прошу, не высовывайтесь из кабины на ходу.

– Что вы, месье, – заверил его Даниэль, – ни в коем случае.

Подъем был недолгим, но ветер действительно пробирал до костей. Механизм угрожающе поскрипывал, лампочки мерцали. Служащий остался внизу, превращаясь в крошечную черную точку. Сольвейг прижалась к Даниэлю, не то от страха, не то от холода. От него успокаивающе пахло ежевикой и сушеным лавром. Он обнял ее, и все чувства вновь обострились, нахлынув волной, грозящей обрушить на землю хрупкое, смертное тело.

– Как же хорошо! – тихо прошептала она.

Весь город мерцал. Он походил на застывший во времени фейерверк: огни сияли повсюду, сколько хватало глаз. Красные, желтые, синие, белые, они искрились и переливались в своей неподвижности. Все было так, как говорил Даниэль: безумный ветер бушевал, с непривычки закладывая уши, хватая за волосы и платье. На краткий миг Сольвейг пожалела, что не надела брюки, по примеру мадемуазель Шанель, и усмехнулась себе под нос.

– Свободная, она ведь может взять То, что дарует в долг детям свободы[23]23
  Сонет 4 Уильяма Шекспира, перевод Модеста Чайковского.


[Закрыть], – голос Даниэля она услышала четко и ясно.

– А я уж думала, вы совсем позабыли о Шекспире.

– Ну что вы, фру, как я могу… – Даниэль рассмеялся, и ветер подхватил этот смех.

– Вы истинный англичанин.

– Именно об этом я хотел спросить вас… – он вдруг сделался серьезным, развернув Сольвейг лицом к себе. Глаза лихорадочно блестели. «Как у отца, когда он собрался в море за своей мечтой», – мелькнула зловещая мысль.

– Об Англии? – Сольвейг улыбнулась, отогнав тревогу. – Что ж… Англия показалась мне весьма интересной. Не такой, как Франция, но…

– Фру… – Даниэль прервал ее, – я не шучу.

– Я верю вам.

Он провел пальцем по ее губам, очертив линию до подбородка.

– Вы не хотели бы… отправиться со мной в Англию?

– Только если с нами поедет Дракула.

Сольвейг зажмурилась – от ветра выступили слезы. Поцелуй настиг ее стремительно, горячо и развеял все сомнения. Сладкая карамель послевкусием крем-брюле раскрылась на языке. Сильные руки оставили цепочку следов на спине. Страсть и настойчивость, с какой он целовал ее, окончательно пробудили нежность. Сольвейг отвечала, жадно отзываясь на каждое прикосновение. Отвечала, вновь и вновь теряя и обретая себя. «Навсегда» стремительно приближалось, хоть достичь горизонта не представлялось возможным.

Когда Даниэль прервался, она ощутила легкое покалывание и холодок на губах, словно они осиротели без его ласки. Словно были предназначены лишь для одного. Ночь окончательно пленила Париж, заключив в объятия целый город и двоих влюбленных.

– Знаете, – сказала Сольвейг, ловя ртом воздух, – а ведь если моя мечта исполнилась, мне больше не о чем мечтать.

Легкая грусть защипала под ребрами.

– Не беда, – ответил Даниэль. Он заправил непослушный локон ей за ухо. – Мы обзаведемся новой мечтой, и она непременно будет лучше прежней.

Сольвейг выдохнула и спросила, как тогда, на пляже, где одичавшие чайки пытались свить на голове Даниэля гнездо:

– Значит, Лондон?

– Лондон.

– Отлично. Мне давно пора навестить старину Шекспира.

– Как?! И он отдал вам свою мечту?!

– Я шучу, – Сольвейг звонко расхохоталась. Впрочем, едва ли Даниэль поверил. Жан-Поль-Жак – с усами или без – был прав. Новая жизнь – это всегда путешествие.