Читать книгу "Фургончик с мороженым доставляет мечту"

Дорожная пыль

Проснувшись утром, Сольвейг не ощутила ничего: ни трепета, ни радостного волнения, ни страха перед неизвестностью. Она называла это «дорожной хандрой». Все мысли крутились вокруг розового монстра, мирно дремлющего на заднем дворе. Прошлым вечером Даниэль показал, как управляться с механической машиной для приготовления мягкого мороженого, – монстр был оснащен по последнему слову техники. Кроме фризера[10]10
  Машинка для приготовления мягкого мороженого.


[Закрыть] внутри нашелся небольшой холодильный ларь для хранения продуктов. Он был заправлен солью и льдом, как в прежние времена, когда электричество еще не проникло в дома и на кухни ресторанов. Даниэль горел энтузиазмом, Сольвейг же опасалась, что все может пойти не так.

Они выехали на рассвете: ключ в цветочном горшке, чемодан Сольвейг по соседству с рюкзаком Даниэля. Она наблюдала в окно, как колеса монстра поднимают пыль, а «Фургончик» становится точкой на горизонте. Еще не поздно было повернуть назад, к прежней жизни, но дорога стелилась впереди пестрой змейкой, и Сольвейг слышала ее зов. Рокот мотора, свист ветра. Она порадовалась, что за рулем Даниэль, – даже умей она управляться с автомобилем, едва ли решилась бы надавить на педаль. Отправиться в путешествие – совсем не то, что спасаться бегством. Приключения порой требуют большей отваги, чем вынужденный побег.

За окном мелькали улицы сонной Варны.

«Прощай, – шептала Сольвейг. – Прощай».

Даниэль молчал, сосредоточенный и немного грустный. Сольвейг задремала, когда городской пейзаж сменили поля и леса. Ее разбудил гром. Еще не открыв глаза, она поняла – грядет настоящая гроза. По коже побежали мурашки, память подкинула образ из прошлого: ливень, барабанящий по крыше, ветер, терзающий лачугу. «Он обязательно вернется», – голос, звучащий как наяву.

Поле, мимо которого ехал монстр, пылало огнем. Это был цвет угрозы – таким становится все вокруг в ожидании бури. Колосья ржи, дома вдалеке – темно-оранжевые, будто сплошная кирпичная стена, и только небо наливается синевой, готовое извергнуть на землю всю мощь стихии.

– Где мы? – спросила Сольвейг.

– Думаю, недалеко от Русе, – Даниэль качнул головой, указывая на карту, кое-как прилаженную к стене. Сольвейг скользнула по ней взглядом.

С каждым раскатом грома она ощущала, как тело пронзают волны первобытного страха – даже за четыреста лет Сольвейг не сумела избавиться от него. Она дернула плечами. Даниэль заметил это, на миг оторвавшись от дороги.

– Вы в порядке?

– Я… – ей не хватало духу признаться. – Я… мы можем остановиться? Переждать непогоду здесь?

– Конечно, фру, – Даниэль надавил на педаль, и монстр с недовольным ворчанием затормозил у обочины.

– Спасибо, – Сольвейг тщетно пыталась перевести дыхание.

– Неужели вы боитесь грозы? – Даниэль усмехнулся было, но, взглянув на нее, сделался серьезным. Его и без того большие глаза округлились, в них читалось искреннее беспокойство.

– Это что-то, о чем я не могу вспомнить. Оно всегда ускользает от меня.

Небо разрезала вспышка молнии. Она сверкнула в считаных метрах от носа монстра, и Сольвейг в ужасе вжалась в кожаное сиденье. Раскат грома прозвучал совсем близко. Дома, в своем уютном «Фургончике», под защитой каменных стен и черепичной крыши, она была бы в большей безопасности, чем здесь, посреди поля, в жестяной коробке на колесах. Сольвейг захотелось самой вскочить за руль, надавить на все педали, потянуть за все рычаги, развернуть монстра и гнать до самой Варны, подальше от грозы, страх перед которой затмил все прочие.

Дождь обрушился на землю разом. Тяжелые капли застучали по крыше. Это был по-настоящему зловещий звук – Сольвейг показалось, что она в самом эпицентре битвы, и повсюду звенит несущий смерть металл. За стеной воды тут же скрылись из виду домики, дорога и поля. Чтобы унять зверя в груди, Сольвейг потянулась к картам. На время путешествия они заняли место в небольшой нише, рядом с рычагами и кнопками.

– Погадайте мне, – предложил Даниэль.

– Вы верите в это? – удивилась Сольвейг.

– Сейчас узнаем.

Она разложила карты на коленях, наугад вытянув из колоды пять штук.

– Бубновый туз, валет, дама пик, червонная девятка и двойка треф.

– Что это значит?

Раскат грома заставил Сольвейг вздрогнуть.

– Значит, вас ждет успех, – она задумалась. – Или же полный провал. А может быть, вы встретите… бобра.

Даниэль рассмеялся.

– Скажите мне, фру, каков шанс, что вы совершенно не умеете толковать карты?

– Вы правы. Я понятия не имею, как их толковать, – страх, липкой рукой сжимавший горло, ослабил хватку. – Я бралась за них, чтобы занять руки, но однажды кто-то попросил меня погадать, и я не смогла отказать. Я толкую так, как мне вздумается. Порой достаточно знать, что у человека на душе, а ответ найдется сам. К тому же мне нужно поддерживать образ ведьмы.

– Позвольте заметить, что вы самая очаровательная ведьма из всех, что я знаю.

– Вы знаете много ведьм?

– Увы, только вас, – Даниэль вздохнул. – Но если все они такие же, как вы, я хотел бы с ними познакомиться.

– Вам недостаточно меня одной?! – Сольвейг театрально возмутилась.

– Ну что вы, что вы! – Даниэль замахал руками. – Я просто хотел сделать вам комплимент.

– Вам это удалось.

Дождь продолжал свою канонаду.

– Слышите? – Даниэль поднял указательный палец.

– Слышу, как сотни стальных пчел бьются о стекла.

– Прислушайтесь. Это же музыка.

И правда, когда Даниэль произнес это, Сольвейг уловила едва заметный ритм: пампам-пам, та-дам! – гром «ударил в литавры».

– Пампам-пам, – подхватил Даниэль.

Сольвейг рассмеялась:

– Вы ужасно поете!

– На ваше счастье, меня это никогда не останавливало, – он посмотрел ей в глаза, и, улыбнувшись, продолжил: – Пампам, та-дам!

Страх действительно растворился. Сдался под напором фальшивого пения Даниэля. Сольвейг сама не заметила, как присоединилась к нему, напевая вместе с дождем. В груди разлилось тепло, точно от чашки горячего чая с малиной. Ей больше не хотелось повернуть назад.

Дождь прекратился внезапно, безо всякого предупреждения. Выплеснув добрую часть мировых запасов воды, он ушел в направлении Варны. Небо прояснилось, и воздух наполнился запахом прибитой пыли.

* * *

Русе показался на горизонте облаком света в густеющей тьме. Домики на окраинах спали, их покой охраняли постовые-фонари. Где-то выли собаки и шипели, затевая драки, уличные коты. Сверху на город взирал тонкий серп новой луны. Даниэль притормозил, заметив у обочины мужичка, который тащил куда-то два небольших вертлявых мешка – по одному в каждой руке.

– Нужно спросить дорогу.

Сольвейг приоткрыла дверь и окликнула его:

– Добрый господин!

Он обернулся, застыв в свете фонаря. Вертлявые мешки в его руках превратились в чрезвычайно недовольных котов. Мужичок держал их за шкирки, но котов больше занимала собственная вражда: они шипели и махали лапами, пытаясь достать друг друга. Хвосты яростно извивались, то и дело молотя мужичка по рукам.

– Ой, за что ж вы их так? – ахнула Сольвейг.

Мужичок оказался крайне словоохотлив, будто ему давно хотелось излить наболевшее в чьи-нибудь уши.

– А как же, госпожа? Вот этот, – он поднял повыше рыжего с разодранным ухом, – обрюхатил соседскую кошку. А этот, – кивнул на серого, – не успел. Вот и дерутся почем зря. Любовный треугольник у них, понимаете ли! И всякий раз у меня под окнами. А там, знаете ли, моя морква растет. Я ее и удобрял, и полол, каждый сорняк выдернул! Только от этих вот спасу нет! Медом им, что ли, намазано?!

– А что же забор? – удивился Даниэль, подавшись вперед. – Не спасает?

– Так за забор и несу, они ж мои.

Сольвейг рассмеялась:

– Вот напасть!

– Да еще какая! Все, продам на шерсть и потроха! – услышав это, коты притихли и безвольно обмякли.

– Может, не надо?! – воскликнула Сольвейг.

– Да что вы, госпожа, что вы, – мужичок разулыбался, отпустив присмиревших драчунов. – Разве ж можно, родную животину? Пугаю я их так. Видали? Сразу и пыл остыл. Я ведь один совсем, как Марийка моя померла. Уж она зверье любила. И я люблю, куда ж от них денешься? Эти вот сами прибились. А ежели кот сам тебя выбрал, гнать его – дурная примета.

Коты принялись тереться о ноги хозяина, вымаливая прощение. Он наклонился и любовно почесал подставленные головы – рыжую и серую.

– А что это у вас за машина такая? – спросил мужичок, с интересом разглядывая розового монстра.

– Фургончик с мороженым! – гордо ответил Даниэль.

– Прям с настоящим?

– Конечно!

Мужичок поразмыслил и махнул рукой:

– Нет, нам бы фургончик с колбаской.

Коты чинно уселись у его ног с двух сторон, точно величавые сфинксы, и принялись зализывать раны.

– Добрый господин, – повторила Сольвейг, вспомнив, о чем хотела спросить. – Не подскажете нам, как добраться до гостиницы?

– Конечно, подскажу, отчего не подсказать? Езжайте прямо, потом налево, потом еще прямо, там и увидите – здоровенная такая, «Болгарией» зовется.

– Спасибо вам!

– Это всегда пожалуйста!

Мужичок развернулся и пошел обратно. Коты последовали за ним, задрав хвосты, – разногласия были забыты.

– Ну что, молочка и на боковую? – услышала Сольвейг. Даниэль, усмехнувшись, завел мотор.

Ночная жизнь в центре Русе походила на карнавал. Сольвейг смотрела в окно, затаив дыхание. В Варне она предпочитала оставаться дома после захода солнца и за пятьдесят лет ни разу не выбралась на вечерний променад. Здесь же повсюду сияли огни, нарядные дамы и господа прогуливались, изучая достопримечательности, наслаждаясь прохладой после жаркого дня и прошедшей грозы. Летние кафе, которые раскинулись прямо под открытым небом, манили ароматами всевозможных яств. Жареное мясо, вареная кукуруза, запеченный картофель. И, конечно, десерты: освежающее мороженое, сладкие пирожки, тягучая карамель, горячий шоколад… Все это витало в воздухе – запахи смешивались с радостными голосами, смехом, дребезжанием автомобилей, – и дарило ощущение нескончаемого праздника. Сольвейг пообещала себе, что обязательно пригласит Даниэля на прогулку, как только они отдохнут с дороги.

Гостиница «Болгария» грузной махиной возвышалась на пересечении двух улиц, не заметить ее было попросту невозможно. Окна уютно сияли, а у входа, скрытого козырьком, теснились разномастные автомобили – «Болгария» явно пользовалась популярностью у состоятельных господ. Сольвейг усомнилась, смогут ли они с Даниэлем позволить себе ночлег в столь роскошных апартаментах? Видно, мужичок-кошатник редко бывал в этой части города и назвал единственную известную ему гостиницу.

– Не переживайте о деньгах, фру, – сказал Даниэль, прочитав все по ее лицу. – Скорее стоит беспокоиться о том, что все комнаты заняты.

– Вам повезло! – круглолицый и румяный портье за стойкой всплеснул руками. – У нас остался один свободный номер!

– Но… – начала Сольвейг, однако Даниэль остановил ее:

– Я уступлю вам кровать.

– Спасибо, господин! Мы очень утомились в пути.

Портье протянул ключ, огляделся и, когда Сольвейг взяла его, наклонился, заговорщически прошептав:

– Только опасайтесь призраков, госпожа.

– Призраков? – так же шепотом переспросила Сольвейг.

– Да, госпожа, призраков, – портье еще сильнее понизил голос, отчего в нем появился присвист. – Это не самый старинный отель в Русе, однако постояльцы не раз слышали здесь странные звуки.

– Лязганье цепей? – усмехнулся Даниэль.

– Зря вы не верите, господин, я говорю чистую правду.

– Я верю вам, – Сольвейг решила подыграть. Портье был настроен весьма решительно.

– Это дух покойного немецкого офицера, – продолжал он, – который повесился в номере триста двенадцать, узнав о поражении в войне, тогда как сам он бросил свой взвод на произвол судьбы.

Даниэль заметно помрачнел, услышав это. Скулы заострились, на них заиграли желваки.

– А тот номер свободен?

– Комната триста двенадцать пустует с тех пор, господин. Но мы не можем поселить вас там и потревожить дух. Ведь всякий, кто встретит его в ночи, рискует лишиться рассудка, а то и самой жизни!

Даниэль поморщился, будто съел слишком холодное мороженое. Портье, решив, что он наконец поверил в историю призрака и в должной мере испугался, закивал:

– Вот видите, господин! Я никогда не вру, – он приосанился, выпятив грудь, и снова заговорил бодрым деловым тоном: – Ваш номер – триста пять, на третьем этаже. Удобства в конце коридора. Помочь вам отнести багаж?

– Нет, спасибо, мы справимся, – Даниэль вручил портье пяток серебряных львов, развернулся и зашагал прямиком к лестнице, сжимая ручку чемодана Сольвейг так сильно, что побелели пальцы. Она поспешила следом.

Номер, вопреки опасениям, оказался довольно скромным – как раз по средствам странствующему коммивояжеру и мороженщице. Он приютился под самой крышей, отчего потолок был немного скошен, и располагал добротной постелью, аккуратной маленькой тумбочкой с кувшином воды на ней, платяным шкафом и туалетным столиком. Из единственного окна открывался прекрасный вид на задний двор: там журчал величественный фонтан, окруженный статуями нагих дев.

Даниэль забросил свой рюкзак в шкаф и опустился на край кровати, накрыв голову. Сольвейг села рядом.

– Вы в порядке?

Он ответил после недолгого молчания:

– Да. Просто… Я не питаю нежных чувств к немецким офицерам. Даже если они всего лишь призраки.

– Даже если призраков не существует?

– Призраки прошлого преследуют всех, фру.

– Вы расскажете мне о них? – робко поинтересовалась Сольвейг.

Даниэль вздохнул:

– Возможно, однажды. Сегодня я слишком устал.

В платяном шкафу нашлись лишние одеяло и подушка. Даниэль бросил их на пол, устроив себе место для сна.

– Скажите, – внезапно спросил он, – как работает ваше бессмертие? Вы ведь не можете умереть от голода или изнеможения?

Сольвейг замерла, поглаживая белое махровое полотенце. Ее захлестнули воспоминания.

– Мне приходилось голодать, – наконец ответила она. – И да, вы правы, я не умру от голода, но он может превратиться в мучительную пытку.

– Простите, что потревожил ваших призраков.

Сольвейг улыбнулась.

– Знаете, здесь хватит места нам обоим, – она кивком указала на кровать. Даниэль от удивления открыл рот. – Я все еще не сомневаюсь в чистоте ваших намерений. Спать на полу – не лучший способ восстановить силы.

– Кажется, мне пора начинать сомневаться в ваших, – рассмеялся Даниэль. – Я не хочу стеснять и смущать вас.

– Мне четыреста лет. Меня трудно смутить, – Сольвейг, не раздеваясь, легла с краю. Поколебавшись, Даниэль последовал ее примеру. Оба молча уставились в потолок.

Комната погрузилась во мрак. На стенах, в отсветах фонарей, плясали причудливые тени – ветер играл с листвой деревьев, мимо проносились автомобили. Сольвейг слушала Русе: чей-то оклик, хлопающие крылья, песня сверчка, журчание фонтана. Она повернулась на бок, разглядывая профиль Даниэля. Он сделал то же. Его лицо было так близко, что Сольвейг могла пересчитать все веснушки.

– Есть лишь один способ прогнать призраков прошлого, – сказала она. – Нужно посмотреть им в глаза.

Призрак прошлого

Даниэль проснулся глубокой ночью от жалобных завываний. Старая армейская привычка спать так, что не разбудит и пушечный выстрел, отмерла за ненадобностью в мирное время. На смену ей явилась новая – вскакивать от всякого шороха, опережая опасность. Поначалу Даниэль решил, что воет ветер, но, прислушавшись, понял – это голос человека. Он стенал и причитал без слов так горестно, что сердце невольно сжалось. Сольвейг уютно посапывала рядом, будто урчала кошка. Даниэль потянулся и невесомо коснулся ее золотых кудрей – они пахли медом и луговыми травами. Прядка рассыпалась между пальцами, как водопад из чистого шелка. Сольвейг наморщила лоб и всхлипнула, не просыпаясь, Даниэль поспешил отдернуть руку. Темнота клубилась вокруг – казалось, ее можно ощутить кожей.

Внезапно стенания прекратились, и в коридоре раздались шаги. Они были тяжелыми и редкими, словно кто-то не шел, а бухался всем телом, перекатываясь от стены к стене. Бум. Бум. Бум. Шаги то удалялись, то приближались вновь. Бум. Даниэль поднялся на локтях, пытаясь определить, откуда доносится звук. Бум. Он осторожно опустил ноги на пол, стараясь не потревожить сладкий сон Сольвейг. Бум! Шаги остановились прямо напротив двери номера триста пять. А после весь этаж содрогнулся от леденящего душу хохота.

Даниэль бросился к двери, но кто-то из постояльцев опередил его. В коридоре хлопнула дверь – бац! – и через секунду мертвенной тишины послышался исполненный ужаса женский визг. Даниэль схватился за ручку, потянул ее на себя…

– Постойте! – от шума проснулась Сольвейг. – Там может быть опасно.

– Женщина кричала, я должен помочь.

– Я иду с вами.

Сольвейг слезла с кровати, одним движением поправила платье и спешно пересекла комнату.

– Вам лучше остаться здесь, – запротестовал Даниэль.

– Потому что это может быть призрак?

– Или кто-то пострашнее…

– Вы снова запамятовали, я ведь…

– Бессмертна. И все же. Вас могут ранить.

– Или напугать до седых волос.

Продолжая пикироваться, они выбрались из номера. Ватага начищенных до блеска ботинок у каждой двери тянулась из края в край – коридорные уже потрудились выполнить свою работу. Вопреки опасениям Даниэля, никаких барышень в беде на горизонте не наблюдалось. Напротив – весь этаж погрузился в молчание, гнетущее предчувствием беды. Лампочки на потолке вдруг замигали и погасли. Тьма, разинув ненасытную пасть, поглотила коридор.

– Электричество явно не любит меня.

– А что, если это и правда призрак? – голос Сольвейг дрогнул. – Раз существуют ведьмы, отчего не быть призракам?

– Вернитесь в номер.

– Мне спокойнее с вами.

От этих слов Даниэлю стало светло как днем, но времени на сантименты не было. Он взял Сольвейг за руку, успокаивающе сжав, и медленно, почти на ощупь, двинулся вперед. Из дальнего конца коридора потянуло холодом. Мурашки побежали по спине, вдоль позвоночника. Тишину вновь нарушили стенания – они доносились из-за двери. Глаза, привыкнув к темноте, сумели разглядеть медную табличку – номер триста двенадцать, тот самый, где по, заверению круглолицего портье, простился с жизнью дезертир.

Даниэль подергал ручку – заперто.

– Что это? – прошептала Сольвейг, уставившись в черную даль коридора. Там, у самой лестницы, замелькало размытое полумраком пятно. Стенания утихли. Даниэль загородил собой Сольвейг, шагнув вперед. Со стороны лестницы повалил едкий дым.

Можжевельник. Так пахло в окопах на западном фронте – кровью, порохом и можжевеловой гарью. Кровь застучала в висках. Образы и жуткие видения затмили разум. Ладони сжались в кулаки. Едва ли с призраком можно было сойтись в рукопашном, но Даниэль стремительно терял контроль и способность трезво мыслить.

Размытое пятно приближалось, обретая форму в клубах дыма.

– Оставайтесь здесь, – велел Даниэль и, не желая слушать протестов, направился навстречу неизведанному.

Неизведанное плыло над полом, почти не касаясь его. По мере приближения оно все больше походило на человека: высокие сапоги, дутые шаровары, линялая рубаха и перекошенное гримасой страдания лицо. Даниэль чувствовал, как с каждым шагом немеют ноги, но гнев гнал его вперед. Неизведанное не отступало. Коридор казался бесконечным, а само время будто растянулось сургучом.

Неизведанное принялось подвывать. По спине заструился холодный пот. Шаг, другой, третий… Неизведанное зависло над полом, замерев на расстоянии вытянутой руки от Даниэля. Можжевеловый дым, струясь туманной дымкой, затопил весь этаж.

– Ты нарушил мой покой, человек! – зловеще пророкотало неизведанное.

Даниэль окинул его взглядом с головы до ног и вдруг понял… Ноги! Они вовсе не болтались в воздухе, как показалось издалека, а твердо стояли на земле. Вернее, на красной ковровой дорожке. «Так вот зачем нужен дым!» – догадался Даниэль.

– Что здесь творится? – спросил он, шагнув вперед. Неизведанное отступило. – Кто вы такой?!

Лицо неизведанного побледнело, насколько возможно было разглядеть сквозь дым и полумрак, глаза забегали. Оно откашлялось, сложило губы трубочкой и неуверенно спросило:

– Бу?..

Даниэль, не медля ни секунды, сделал рывок в попытке схватить неизведанное за воротник. Оно развернулось и бросилось наутек. Даниэль помчался следом. Уже на лестнице, перепрыгивая через ступеньки, он чуть было не потерял неизведанное из виду – для призрака оно бегало чрезвычайно резво. Удаляющийся топот стал единственным ориентиром.

В холле на первом этаже за стойкой скучал портье. Он клевал носом, подперев кулаком подбородок. Шум погони немедленно взбодрил его.

– Что происходит?! – крикнул портье вслед Даниэлю.

Не обращая внимания на оклик, он свернул под лестницу. Призрак юркнул за неприметную арку, ведущую в служебные помещения. Минуя небольшой коридор, Даниэль остановился у двери с надписью «Килерче»[11]11
  Кладовая комната (болг.).


[Закрыть] и толкнул ее. Призрак успел запереться изнутри, но тяжело дышал, выдавая себя. Подоспел портье, раскрасневшийся после короткой пробежки. За его спиной маячила Сольвейг.

– Что… – начал портье, пытаясь отдышаться.

– Это вы мне скажите! – Даниэль вспылил. – Некто ходит по гостинице, прикидывается призраком и пугает постояльцев!

На лице портье округлилось все, что могло округлиться: он таращил глаза, удивленно открывал и закрывал рот, захлебываясь нечленораздельными звуками возмущения.

– Позвольте, – он звякнул ключами, отпирая кладовую.

В узком помещении, заполненном всевозможными тряпками, щетками и полиролями, на полу сидел, икая от страха, «призрак».

– Пан Бобр! – воскликнул портье, обращаясь к нему. – Потрудись объясниться! Господин утверждает, что ты пугал гостей!

– Да-да! – согласно закивала Сольвейг.

– Я… мы… – названный Бóбром никак не мог совладать с эмоциями.

– Вы? Так ты был не один?! Кто еще…

– Ми фсе, – под арку просунулась голова. Она принадлежала высокому – невероятно высокому – мужчине с сильным литовским акцентом. Чтобы попасть в служебный коридор, ему пришлось согнуться пополам. За ним по пятам тенью семенил маленький нервный человечек. Всем своим видом, каждым движением, он напоминал ящерку, готовую в любой момент дать деру в траву с нагретого солнцем камня.

– Томас? Иванко? Как это понимать? – портье насупился и для важности упер руки в бока. Однако Томас не впечатлился.

– Фаши гости, – он махнул гигантской рукой, указывая на Даниэля и Сольвейг, – бродят ночами туда-сюда, туда-сюда. Никакофа покою. Как работать, если они бродят и бродят? А потом жалуются, что коридорный худо почистил обуф!

– Это неслыханно!

– Но… но п-позвольте, господин, – залепетал Бобр. – Ведь с тех пор, как п-пошли слухи о призраке, гостей стало гораздо больше!

– Вы напугали женщину! Я слышал чей-то крик, – вмешался Даниэль.

Бобр пристыженно потупился.

– А кто же выл в номере триста двенадцать? – спросила Сольвейг.

– Полагаю, Иванко, – ответил портье. – Он нем и может только мычать.

Нервный человечек послушно заскулил, то ли оправдываясь, то ли моля о пощаде.

– Это что же выходит? Один воет, второй топает, а третий является ряженым?! – Даниэль был зол.

– Боже мой, боже мой! – портье схватился за голову. – Такой заговор у меня под носом!

– Бродят и бродят!

– У-у-у-у…

– Туда-сюда, туда-сюда!

– Прямо под носом!

– Туда-сюда!

Сольвейг за спинами разъяренных мужчин задыхалась от хохота.

– Это не смешно, фру! – всплеснул руками Даниэль.

– Поверьте, еще как смешно!

– Надеюсь, вы не напугали никого до смерти? – он со всей строгостью посмотрел на Бобра.

– Нет-нет, что вы! Мы т-только, чтоб отвадить…

– Бродят и бродят! – горячо закивал Томас.

– Уволить! – топнул ногой портье. – Всех уволить к чертям!

– У-у-у!

– Зачем уфолить?!

Даниэлю вдруг стало жаль нерадивых коридорных. Он на собственной шкуре знал, как непросто порой найти работу, да и Сольвейг, о чьем покое он беспокоился больше всего, искренне веселилась. Ее мелодичный смех касался его, проникая под ребра, остужал и смягчал.

– Может, не стоит? Они уже достаточно наказаны собственным позором.

Портье протяжно выдохнул, звук походил на воздух, струящийся из спущенной автомобильной шины.

– Ладно! С вами я еще разберусь! – он погрозил пальцем хулиганам и поклонился Даниэлю: – Спасибо за ваше неравнодушие, господин!

– В таком случае, выходит, номер триста двенадцать свободен? – Даниэль убеждал себя, что ему не хотелось стеснять Сольвейг и занимать ее постель, но истинная причина крылась в ином. Он ощущал небывалое волнение от одной лишь мысли продлить эту близость, уже не вынужденную, но такую… желанную?

– Да, да… – протянул портье и робко взглянул на гостей, наверняка прикидывая, кем они приходятся друг другу, но не стал возражать. – Горничные вернутся только утром. Я отправлю этих молодцев подготовить номер. Разумеется, вы можете оставаться там сколько угодно.

* * *

Закрыв за собой дверь, Сольвейг обессиленно опустилась на кровать – сказывалась бессонная ночь. Даниэль принялся складывать одеяло.

– Вы не хотите остаться здесь? – спросила она. Желание Даниэля перебраться в свободный номер было логичным, но все-таки задевало ее.

– Я… – он смешался. – Так будет лучше. Мы ведь не планировали делить один номер.

Убрав белье в шкаф, Даниэль закинул на плечо рюкзак и уселся рядом с Сольвейг.

– А ведь карты не соврали, – усмехнулся он. – Я и правда встретил Бобра.

– А вот призрак оказался выдумкой.

– Призраков не существует, фру, – немного помолчав, Даниэль добавил, осторожно пробуя на вкус каждое слово: – Знаете, я подумал, а что, если…

– Если? – Сольвейг теребила край одеяла, стараясь не выдать обиды.

– Что, если… вы вовсе не ведьма?

– А кто же тогда? – она опешила.

– Вы не помните совсем ничего о своем прошлом?

Сольвейг вздохнула, покачав головой.

– Я помню, как бежала из Норвегии, когда меня сочли ведьмой, но как все началось… Лишь обрывки. Образы, голос… воспоминания ускользают от меня, – из пучины тягостных размышлений тотчас, как по заказу, вынырнул плавник неуловимой рыбы.

– Так что, если… – Даниэль взял ее за руку, прервав нервный «танец» пальцев. – Все это какая-то ошибка. Случайность. Что, если… можно вернуть все на круги своя?

– Снова стать человеком?

– Вы бы хотели этого?

– Я не знаю. Но как?..

– Может, мы найдем ответ в пути? Одна мудрая женщина сказала: «Чтобы прогнать призраков прошлого, нужно заглянуть им в глаза».

Разговор прервал стук в дверь и уже знакомый голос:

– Фаш номер готоф, господин!

Даниэль поднялся.

– По крайней мере, теперь мы сможем задержаться здесь и насладиться видами.

– И местным мороженым в одном из тех чудных летних кафе.

– Мм, – Даниэль зажмурился, предвкушая. – Доброй ночи, фру. Вам больше нечего бояться.

– Вы победили всех, – сказала Сольвейг ему в спину. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела понять, о чем говорит. – Победили уже давно.

На краткий миг Даниэль замер у порога, его плечи напряглись, а после, не оборачиваясь, ушел.

* * *

Русе, город на границе, был и одновременно не был похож на Варну, город у моря. Это ощущалось во всем. Больше людей и автомобилей. Многоголосье толпы, говорящей, казалось, на всех европейских языках – краем уха Сольвейг уловила даже французскую речь. Больше спешки и суеты. Меньше солнца. И пахнущий рыбой ветер с Дуная.

Отдохнув после насыщенной событиями ночи, Сольвейг и Даниэль посетили порт: «Не волнуйтесь, фру, мы наверняка найдем грузовой паром для фургона». Впрочем, Сольвейг беспокоилась скорее по привычке – она предпочла бы продать розового монстра и отправиться в Париж на перекладных. Загорелые матросы с обветренными лицами выгружали и загружали товары – «Вира! Майна!». Одни ящики и тюки со всевозможным скарбом отправлялись вверх по Дунаю, другие оседали в Русе на прилавках магазинов и промышленных складов. Торговля кипела, город процветал. Сольвейг невольно залюбовалась слаженными движениями работяг, но Даниэль, заметив это, тут же потянул ее за собой – пройтись по набережной.

Особенно яростный порыв ветра вырвал ажурный зонтик из рук одинокой дамы, и Даниэль бросился ловить его, а поймав, по обыкновению споткнулся и чуть не угодил в реку. После, отобедав таратором – «Холодный кефир с огурцом, какая гадость!» – в уютном кафе под сенью каштана, Даниэль завел монстра, в надежде продать немного мороженого местной ребятне. Однако стоило Сольвейг усомниться в его блестящей затее, будто по волшебству возник полисмен и учтиво сообщил, что торговать чем бы то ни было на улицах Русе без разрешения запрещено.

– Я слышала, неподалеку есть ресторанчик, где подают восхитительное мороженое, – сказала Сольвейг.

– Где же вы успели это услышать, фру? – Даниэль удивленно поднял брови.

– Слушать людей – моя работа.

– Что ж, я не прочь заглянуть туда, но едва ли их мороженое сравнится с вашим.

– Вы ужасный льстец! – она рассмеялась, смутив Даниэля, но на душе у нее стало тепло от такой похвалы. Дорожная хандра испарилась, оставив после себя легкое послевкусие тоски и смутного волнения.

Солнце подбиралось к горизонту, кутаясь в облака. В уютном скверике, скрытом от посторонних глаз зарослями малины, бузины и могучими платанами, стрекотали цикады. Почти все столики на террасе были заняты. Посетители ресторана переговаривались вполголоса, словно боялись разрушить магию этого удивительного места. Они блаженно жмурились, пробуя летние яства, подставляли лица игривому ветерку. Официанты в накрахмаленных фартуках отщипывали листья с кустов, собирая в холщовые мешочки, и уносили прямиком на кухню. С другой стороны террасы открывался прекрасный вид на город. Будто два мира – дикий, зеленый, и пестрый, обузданный человеком, – встречались здесь за чашечкой чая.

– Мм, неплохо, – заключил Даниэль, попробовав малиновое мороженое. – Весьма недурно!

Сольвейг покатала на языке ягодный сорбет – он моментально растаял, подарив прохладу и терпкость лесной земляники.

– А почему мороженое, фру? Почему вы решили заниматься именно этим?

– Я всегда любила готовить. Это ведь тоже своего рода колдовство, – Она отправила в рот еще одну ложку сорбета. – До того, как перебраться в Болгарию, я жила на молочной ферме близ городка Безье во Франции. Тамошний хозяин очень любил сладкое и научил меня нескольким премудростям, которые привез из Рима. Ну а Варна… разве это не идеальное место для торговли мороженым? Южный курорт, теплые зимы. Все сложилось само собой. Я лишь угадала, чего хотят люди.

– Вам ли не знать этого наверняка.

Опустошив креманку, Сольвейг откинулась на спинку стула и принялась разглядывать посетителей. Столики постепенно освобождались, но их сразу же занимали новые гости. Люди приходили, чтобы сбросить с души груз повседневности в райском уголке. Лишь один человек – он привлек внимание Сольвейг, словно что-то кольнуло ее, – оставался почти неподвижным. Человек сидел к ней спиной. Медленно, с несвойственной прочим гостям да и самому Русе леностью, он поднимал чашку черного кофе, делал глоток, чуть отклоняясь назад, и вновь застывал, подобно статуе. Его силуэт показался Сольвейг смутно знакомым, отчего у нее сразу засосало под ложечкой.