Читать книгу "Цена империи. Выбор пути"

И вот именно за чашкой кофе и состоялся судьбоносный для меня разговор.

– Михель, а ты знаешь,– первой проявила инициативу мама, – наш мальчик, кажется, серьезно влюбился, и по всей видимости, сие чувство взаимное.

– Знаю, Олюшка,– не стал отрицать папа, – мне об этом доложили, и пришлось принять меры, дабы обезопасить предмет его обожания и ее ближайших родственников от нежелательных эксцессов.

– Но ты понимаешь, дорогой, что это не похоже на мимолетное увлечение или каприз? Моя фрейлина Томилова пишет, что Сандро на одной из репетиций был просто взбешен, сочтя, что юную княгиню Ольгу Оболенскую слишком явно пытается обаять один из курсантов, до дуэли не дошло, но разговор у молодых людей вышел довольно горячим. Матушка Ольги, княгиня Оболенская, урожденная Гагарина, безусловно принадлежит к достойному дворянскому роду, но может быть, не стоит торопиться и подобрать для Сандро невесту из числа принцесс Германской империи?

– С политической точки зрения, может быть, имело бы смысл обратиться к балканским монархиям, конечно, все они, кроме греческой, не совсем комильфо… но подумать можно. Я все-таки думаю, что это у мальчика не настолько серьезно (при этих словах папа признался, что вспомнил эпизод из «Двенадцати стульев», когда Бендер протаскивал на пароход «мальчика» Кису Воробьянинова). Пусть пока поиграет в чувства, в его возрасте сие весьма волнительно и полезно для взросления.

– Но, Михель, я надеюсь, что ты понимаешь, что нужен хотя бы год, дабы и Сандро и Ольга смогли лучше узнать друг друга? Может быть, нам не надо давать им этого года?

– Не только понимаю, дорогая, но и поддерживаю это предложение. Пусть наш сын сперва закончит корпус и отправится в первое плавание,– на этом месте мама нахмурилась и попыталась прервать отца, но он успел договорить: – Олюшка, я даю тебе слово, что после этого испытания, через которое должен пройти любой человек с погонами флотского офицера, я переведу Сандро в Адмиралтейство. Нам предстоит строить новый флот, а наш мальчик успел доказать, что у него есть талант и стремление к изобретательству. Вот посмотри, что прислал мне не так давно Сандро.

И перед Ольгой Федоровной появился чертеж лебедки и простейшего приспособления, созданного на основе безмена для взвешивания угольных мешков, которое позволяло безошибочно определять, когда трос с грузом достиг дна на глубине нескольких тысяч метров.

– Я распорядился изготовить опытный образец и испытать пока в водах Черного моря, и если он оправдает наши ожидания, то во время плавания крейсера «Дмитрий Донской» можно будет провести серьезные гидрографические исследования.

Михаил Николаевич, говоря о надеждах на успех, немного недоговаривал. Была не надежда, а полная уверенность, ибо схему этого устройства Сандро, а точнее Академик, скопировал по памяти из книги о легендарном дрейфе во льдах парохода «Седов», который продлился около двух лет.

Об этом разговоре я узнал позже, причем из уст самой мама, но уже после моего успешного дебюта на подмостках сцены. А пока ваш покорный слуга испытывал ощущение устойчивого мандража, грозившего перейти в легкую панику. Отодвинув уголок занавеса, я убедился, что сегодня настоящий аншлаг. Зрители заполнили практически весь зал и продолжали прибывать. Среди них были не только родственники смолянок и гардемаринов и начальство обоих учебных заведений, но и их хорошие знакомые, а также представители дружественных дворянских семей. И это было вполне объяснимо, ибо можно завести или укрепить полезные знакомства, а также в некотором роде подписать протокол о намерениях связать брачными узами бравых гардемаринов и очаровательных барышень-аристократок. А если учесть, что среди присутствующих молодых морских офицеров далеко не все были окольцованы, то охота обещала быть результативной.

Но что же делать с моим состоянием? Мне на мгновение показалось, что из памяти напрочь пропали слова роли, а горло отказывалось издавать не только песни, но и иные связанные звуки. Выручил опыт капустников из далекого будущего, и я, воровато оглянувшись по сторонам, сделал несколько небольших глотков коньяка из миниатюрной серебряной фляжки. Уф-ф, кажись, попустило, но уже пора на сцену, как это там у классиков: Ave, Caesar, morituri te salutant[10]10
  Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя.


[Закрыть]. Апробированное лекарство отменной выдержки сработало безотказно, и я отыграл с огоньком и с таким вдохновением, что поверили все, за исключением Станиславского. Впрочем, у Константина Сергеевича было алиби, он в данный момент находился в Москве.

Но ни я и никто из присутствующих на сцене и в зале, за исключением директрисы Смольного института, не подозревали, что за сим действием наблюдает одна зрительница, разместившаяся в небольшой каморке, скрытой ото всех. Ею была императрица Ольга Федоровна, примчавшаяся из Крыма, дабы взглянуть на избранницу своего сына. По всей видимости, вторая Ольга ей понравилась, ибо среди букетов цветов, заполнивших ее артистическую уборную, один был особый. В записке с императорским вензелем было несколько слов: «Великолепная игра, а вы – просто милочка». Когда после окончания представления и многократных выходов на бис, получив очередное приглашение от княгини Оболенской на посещение их дома, я добрался к себе во дворец, то меня уже поджидала мама. В результате откровенного разговора она озвучила вердикт, вынесенный ею и папа: они не против наших отношений, но пусть они пройдут испытание временем. И до моего возвращения из длительного плавания, коим завершается обучение гардемаринов в Морском корпусе, общение только в виде эпистолярного жанра, но так, чтобы не компрометировать ни себя, ни девушку!

Глава третья
Поход на «Дмитрии Донском»

Лишь тот, кто странствует, открывает новые пути.

Норвежская пословица

Санкт-Петербург, Кронштадт

Март-апрель 1886 года

Великий князь Александр Михайлович (Сандро)

Насыщенным был для меня прошлый, 1885 год, когда я гардемарином участвовал в походе на клипере «Стрелок». Сей быстроходный парусно-винтовой корабль позже был переименован в крейсер второго ранга и предназначался для крейсерских операций на торговых линиях нашего завзятого друга – британки. По традиции гардемарины проходили практику на парусниках или парусно-винтовых судах, после чего уже получали звание морского офицера и отправлялись в самостоятельное плавание на кораблях Российского военно-морского флота.

Я не буду долго рассказывать об этом походе, есть небольшая книга Владимира Константиновича Гирса, который служил на «Стрелке» и описал сей поход в подробностях. Но некоторые моменты все-таки напомню: командовал кораблем капитан первого ранга Николай Илларионович Скрыдлов, человек отчаянной храбрости, прославившийся во время Русско-турецкой войны. «Стрелок» числился за гвардейским экипажем, вместе с гардемаринами 1884 года выпуска отправился в Средиземное море, где присоединился к эскадре контр-адмирала Чебышева, там мы осуществляли миссию патрулирования вдоль побережья Греции. После этого похода я возненавидел оливки! Но самое интересное началось в январе 1885-го, когда наш клипер рванул в Америку, в феврале мы уже были в Мадейре, а в марте стали в док Гаваны, где кораблю почистили днище от ракушек и заменили поврежденную обшивку. В апреле мы прибыли в Нью-Йорк, ускользнув от британского корвета «Гарнет». При этом мы давали даже меньше 12 узлов! Но оказались способны оторваться от лимонников! Считать «Стрелок» крейсером это, конечно, было большое нахальство, очень скоро крейсер со скоростью менее двадцати узлов будет считаться черепахой. Но до этого времени лет пятнадцать-двадцать. Так что пока еще наша посудина вполне годная боевая единица! В мае 1885 года мы отправились в Россию, прибыв 12 июня в Кронштадт. После этого похода я получил звание мичмана и распределение на крейсер «Дмитрий Донской», к созданию которого имел некоторое отношение.

Отшумели новогодние и рождественские праздники 1886 года. Подготовка к морскому походу шла полным ходом, и как это часто случается, откуда ни возьмись выплывали неожиданные проблемы и нерешенные вопросы, доводящие чинов Адмиралтейства до белого каления, а должностных лиц из надзирающих органов до острого желания применить децимацию, превратив ее в поголовную декапитацию. Нельзя, конечно, сказать, что начальство тривиально выпускало пар, сиречь срывало свою злобу на офицерах и моряках Российского Императорского флота, но малейшее нарушение внутреннего распорядка или дисциплины в целом каралось в повышенном размере. Признаюсь откровенно, что сия волна не захлестнула с головой вашего покорного слугу мичмана Романова, но брызгами обдала изрядно. Я получил должность артиллерийского офицера, отвечающего за башню восьмидюймовых орудий. Меня назначили вахтенным офицером, командиром носового плутонга, сиречь башни орудий главного калибра.

Конечно же пока никто мне не позволит совершенно самостоятельного командования, все под присмотром артиллерийского офицера, лейтенанта Николая Федоровича Добротворского. Это был весьма толковый офицер, фанат своего дела. Так что учиться мне было чему! Я старался вникнуть во все практические аспекты артиллерийского дела на вверенном мне посту, но этим не ограничивался. Как-то быстро у меня наладились отношения еще с одним весьма интересным человеком: лейтенантом Иваном Николаевичем Лебедевым, который был старшим минным офицером клипера. Я считал, что любой мичман должен уметь заменить своего товарища и выполнить любую работу на корабле, вплоть до командования им. Помня результаты войны с японцами и какие потери несли экипажи от вражеской шимозы и осколков, я вникал во все аспекты минного дела, был вахтенным мичманом, учился работать с аварийными командами – тушение пожаров, установка пластырей и заплат. Надо сказать, что не все офицеры воспринимали меня хорошо: как-никак выскочка, из Романовых, уже на весьма ответственном посту, да еще и нос сует во все дыры, но вот с Добротворским и Лебедевым у меня отношения сразу же сложились весьма дружественные. Интересно то, что в ТОЙ реальности оба они имели отношение к «Дмитрию Донскому», оба были его командирами, а Лебедев командовал крейсером во время несчастного сражения у Цусимы. Там и погиб. Надеюсь, что в ЭТОЙ реальности подобного сражения просто не произойдет.

Как я и обещал своим «предкам», наши отношения с Ольгой перешли в жанр эпистолярного романа, в котором я старался сдерживать юношеские эмоции, поддерживая весьма ровный тон «чуть-чуть тоньше, нежели дружба». Мои друзья, Крылов и Менделеев, получили свои места на кораблях нашего флота, так что встречались мы весьма эпизодически: я жил ожиданием первого похода офицером, тем паче что его предстояло совершить на борту новейшего крейсера «Дмитрий Донской», который впервые для кораблей этого класса в отечественном флоте был полностью лишен парусного вооружения. Взамен этого от киля до клотика он был напичкан всевозможными новинками, к которым, в частности, приложили свои руки Тесла и Попов. В основном это касалось электричества для освещения, а также вращения орудийных башен, лебедок, брашпиля и шпиля. Кроме этого, судовой лазарет имел Х-аппарат (или лучевую трубку Хвольсона), а камбуз электрические плиты.

Но вернемся к изрядно измучившей всех подготовке плавания. Слава богу, что никто не догадывался, что к этому столпотворению активно приложил свои голову и руки мичман Романов, в противном случае это добавило бы мне проблем. Если использовать лексикон из будущего, то предстояло перешерстить не только закрома Родины, но и покопаться в ближнем и дальнем зарубежье. В итоге масштабы сего мероприятия стали приобретать в некотором роде транснациональные масштабы.

И это не было преувеличением, ибо приглашение принять участие в плавании получил известный как в научных, так и в аристократических кругах Европы, сын князя Монако Карла III и его супруги, бельгийской графини Антуанетты де Мерод-Вестерлоо. Достигнув возраста почти сорока лет, Альберт Оноре Шарль Гримальди все еще продолжал находиться в статусе наследника престола, однако сие обстоятельство его нисколько не расстраивало. Единственной страстью его с юных лет было море. Причем это увлечение не было аристократической блажью, а постоянным трудом и учебой. На бескрайние водные просторы он смотрел не через иллюминатор роскошной каюты, а с палубы боевого корабля. Его руки чаще сжимали не бокал с вином, а секстант или циркуль, ибо до совершеннолетия Альберт служил штурманом в испанском военно-морском флоте, а потом в чине лейтенанта успел поучаствовать во франко-прусской войне и даже удостоился награждения орденом Почетного легиона. Но ему хотелось не воевать на море, а изучать его тайны, искать и открывать. Одна экспедиция сменялась другой, и все они оставляли следы на картах, уточнялись глубины и наносились новые течения. Но были и иные следы, ибо невозможно сохранить присущие аристократам ухоженные руки, опуская в морскую пучину тысячи футов лески с грузом и поднимая ее обратно. И вот теперь ему предстояло совершить почти кругосветное путешествие, имея в своем распоряжении новейшее исследовательское оборудование и даже несколько подводных аппаратов. Естественно, что он тотчас дал согласие и заблаговременно приехал в Кронштадт, дабы внимательно изучить все то, с чем ему предстоит работать на протяжении многих месяцев.

Но приглашения рассылались и внутри Российской империи, и иногда это было неожиданностью даже для самого адресата. Именно так и произошло в Кронштадте, где в двухэтажном деревянном доме по улице Песочной, 31, который принадлежал Александру Степановичу Попову, собралась дружная и веселая компания. На первый взгляд картина была вполне обычная: в самой большой комнате, вокруг громадного стола расселись богато, но со вкусом одетые мужчины и дамы. Можно было предположить, что сейчас начнется игра в лото или в вист, а возможно и сеанс по вызову духа императора Наполеона I. Однако, надев белоснежные, накрахмаленные перчатки, они дружно принялись лепить пельмени. Дело было в том, что почти все из присутствующих были родом из Сибири и культ пельменей был центром внимания семейного праздника. Звучали шутки и анекдоты, раздавался веселый смех, а заполненные пельменями большие блюда одно за другим поступали на кухню. Единственный человек не принимал участие в общей лепке – известный врач Павел Иванович Ижевский, а по совместительству и муж сестры хозяина дома. Но чувствовалось, что именно он душа этой компании, а забавные и остроумные истории и сценки в его исполнении заставляли всех хохотать. Внезапно в комнату вбежала горничная и несколько растерянно обратилась к хозяину дома:

– Там, барин, с письмом пришли. И не почтальон принес, а какой-то важный господин и при погонах. И ищут они господина Ижевского.

Мгновенно в комнате воцарилась тишина, а Попов, переглянувшись со своим зятем и увидев, что тот недоуменно пожал плечами, распорядился:

– Ну что ж, Глафира, проводи сюда сего важного господина.

Через минуту в комнату вошел молодой, подтянутый и по-офицерски щеголеватый минный кондуктор и, безошибочно опознав Ижевского, подошел к нему и, щелкнув каблуками, отрапортовал:

– Вам пакет от его превосходительства тайного советника Менделеева, прошу ознакомиться и передать со мной ваш ответ.

Пока Павел Иванович, выполняя все формальности, расписывался в указанном ему месте на конверте и аккуратно вскрывал его с некоторым нарушением этикета кухонным ножом, Попов вспомнил, где видел этого кондуктора – в научном центре подводного плавания. До поступления на военную службу он успел закончить гимназию и по увольнению в запас собирался сдавать экзамен на мичмана. В последнее время подобных молодых людей в армии и на флоте заметно прибавилось, и поговаривали, что государь лично повелел создать для них режим наибольшего благоприятствования. Тем временем Ижевский, пробежав глазами короткий текст послания, перечитал его повторно и медленно опустился на стул, не выпуская из руки листок бумаги. На его лице постепенно проступало то выражение, кое согласно замыслу великого Гоголя, следовало быть у судьи в немой сцене комедии «Ревизор»: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Александр Степанович, не на шутку встревоженный, подскочил к своему зятю и потряс его за плечо, пытаясь обратить на себя внимание:

– Павел, что случилось? Какие-то неприятные новости?

Ижевский, поначалу недоуменно смотревший на него, наконец пришел в себя и ответил:

– Нет, не неприятности… скорее напротив, но все так неожиданно… А, впрочем, прочти сам, – ответил он, протягивая письмо Попову. – Мне предлагают принять участие в длительном морском путешествии и выполнять научные исследования в интересах Академии наук и Адмиралтейства. Дмитрий Иванович намекает на особую важность этого задания и на максимально благоприятные условия, кои гарантируются для его выполнения. Подробности Менделеев обещает сообщить при личной встрече.

Естественно, что все присутствующие друзья и родственники жадно ловили каждое слово и молча ожидали развязки сей неожиданной интриги.

– И что же ты решил, Паша? – спросил Попов.

– А когда русский врач и ученый отказывался потрудиться на благо Отечества, – ответил вопросом на вопрос Ижевский. – Естественно, отправляюсь в это плавание. Господин кондуктор, прошу передать его превосходительству, что я буду у него в назначенный день и час.

Подобные сцены повторялись и, как правило заканчивались по аналогичному сценарию и в иных городах Российской империи.

Но вернемся к иным аспектам подготовки похода. Помимо штатного экипажа и гардемаринов, к отправке в плавание подготовили взвод морской пехоты. В качестве эксперимента в новый или, если вам угодно, в воссоздаваемый род войск набирали исключительно из числа охотников и вольноопределяющихся. Конечно, до уровня морпехов из будущего, великолепно показанных в фильмах «Ответный ход» и «Одиночное плавание», им было еще далеко, но для реалий конца девятнадцатого века уровень их подготовки был просто запредельный. Любой пехотинец или кавалерист, пусть даже и трижды лейб-гвардеец, по сравнению с ними был подобен студенту-ботанику, пытающемуся противостоять сверхсрочнику из Преображенского полка. Или же, перефразируя выражение из еще не написанного рассказа Чехова «Каштанка»: «все равно, что плотник супротив столяра». Одним из заданий морпехов на время морского похода было не только оттачивание навыков, но и охрана понятно кого во время схода на сушу.

Казалось, что так и не удастся полностью подготовиться к отплытию, но дата была определена лично императором Михаилом II и зависела в основном от ледовой обстановки в Финском заливе и на просторах Балтики в целом. С началом апреля температура воздуха впервые поднялась выше нуля, но так и не дотянулась даже до плюс пяти градусов, однако постепенно водное пространство стало сбрасывать ледяной покров.

Дабы соблюсти старинные морские обычаи, день отплытия не должен был приходиться на понедельник и на тринадцатое число. Первое мая, которое выпадало в 1886 году на субботу, вполне подходило под необходимые критерии допуска.

Выбирая этот день, государь Михаил Николаевич изволил улыбнуться и высказаться, что отправка новейшего крейсера «Дмитрий Донской» будет своеобразной демонстрацией, но комментировать сей тезис не стал. Естественно, был отслужен молебен Николаю Угоднику, а также прошло еще одно мероприятие, кое носило неофициальный характер, но тем не менее обязательно соблюдалось на флоте. Речь идет об организации банкета прямо на борту корабля, уходящего в дальнее плавание, для родственников офицеров. Поскольку всех было невозможно разместить в кают-компании, то на палубе разместили павильон, стены и крыша которого надежно защитили собравшихся от ветра и сырости. Но одно отступление от сложившегося ритуала все-таки было. Учитывая участие в экспедиции и группы ученых, они были также приглашены, тем более что большинство из них имели чины и дворянство. А возглавил сию компанию не кто иной, как наследный принц княжества Монако Альберт.

Кстати, его участие в этом прожекте имело и еще одно последствие. На мачте парохода «Посейдон» помимо трехцветного Российского флага, был поднят и личный штандарт Альберта Оноре Шарля Гримальди. Таким образом, это плавание из категории обычного дальнего крейсерского похода трансформировалось в международную акцию с участием представителей из двух августейших фамилий Европы. Безусловно, что все эти факторы плюс новации в конструкции и оснащении броненосного крейсера «Дмитрий Донской» предъявляли особые требования к командиру сего боевого корабля. С одной стороны, он должен обладать жестким характером, уметь поставить себя так, что все в команде почитают его «вторым после Бога». С другой стороны, сей авторитет следует зарабатывать не матерными тирадами после проверки белой перчаткой наличия малейших следов грязи в самых укромных уголках крейсера, а разумной требовательностью ко всему экипажу и к самому себе. Недаром утверждал один из мичманов Российского императорского флота: «при строгости надобна милость, иначе строгость – тиранство». А к сим словам было не зазорно прислушаться и каперангам, ибо они принадлежали самому генералиссимусу Александру Васильевичу Суворову. Кроме того, технический прогресс требовал, дабы на капитанском мостике отдавал команды не замшелый ретроград, ностальгирующий по прошедшей парусной эпохе, а человек умеющий учиться. Как известно, идеал подобен горизонту, к нему можно стремиться, но достичь, увы, невозможно.

Назначенный командиром «Дмитрия Донского» капитан первого ранга Диков во многом соответствовал необходимым требованиям. Никто не мог усомниться в его личной храбрости, проявленной в суровые годы войны, ибо он стал первым из морских офицеров, получивших солдатский и офицерский георгиевские кресты. Да и с техническими новинками Иван Михайлович был знаком не понаслышке. В последней войне с Турцией он умело применял морские мины, а почти годичное плавание за границею на разных судах Черноморского флота позволило ему присмотреться к новациям, принятым в военных флотах временных союзников и потенциальных противников. Окончательно вопрос с его назначением решился после аудиенции у государя.

Мой папа отменно подготовился к сему разговору, и он затянулся на пару часов. Такие беседы позволяли получить очень важную информацию о реакции на реформы, проводимые в армии и на флоте, от той категории людей, от которых во многом зависел успех этих мероприятий. Речь шла о старших офицерах, кои достигли пятидесятилетнего возраста, успели понюхать пороха в последнюю турецкую войну, а кое-кто и в совсем еще юные годы сходились в схватке на бастионах Севастополя с объединенной просвещенной Европой, в очередной раз пытающейся разобраться со славянскими варварами. Именно им, имеющим боевой и жизненный опыт, но не успевшими забронзоветь, предстояло командовать новыми кораблями, а со временем, заполучив по заслугам орлов на погоны, влить свежую кровь в Адмиралтейство, где иные просто и высокопревосходительства привыкли все измерять опытом Очакова и покоренья Крыма.

Вот и каперанг Диков не только не обманул ожидания папа, но напротив, приятно его удивил. Он высказал несколько дельных предложений, но два из них следует упомянуть особо. Прежде всего, он посоветовал расширить контингент лиц, кои имели право поступать в Морской кадетский корпус, ибо до сих пор это были дети военных моряков и потомственные дворяне. Но второе предложение вызвало у моего ученика настоящий ступор, а в голове вертелись две мысли: или наши яйцеголовые допустили утечку информации, или передо мной архиталантливый человечище. Дело в том, что параллельно с работами над подводными лодками в научном центре у Александровского начали эксперименты по разработке гидрофонов для организации связи между кораблем и субмариной, находящейся в погруженном состоянии. А заодно и на перспективу для создания противолодочной обороны.

Слава богу, что верным оказалось второе предположение. Иван Михайлович, еще будучи лейтенантом, был назначен помощником директора черноморских и азовских маяков и по долгу своей службы живо интересовался всеми новациями в этой сфере. В его руки попала информация о работах Джона Тиндалла в Британии и Джозефа Генри в САСШ, которые предлагали установить на всех основных маяках мощные сирены, звучащие в воздухе, что позволяло предупреждать суда даже в условиях тумана об опасности. К сожалению, проведенные эксперименты не дали положительных результатов. Но во время войны с турками уже капитан-лейтенант Диков обратил внимание на то, как далеко распространяются под водой звуки при взрывах мин. А после того, как в «Морском сборнике» появилась статья о том, что сигналы, создаваемые при ударе подводного колокола, хорошо распространяются в воде, то это и подтолкнуло его к мысли о возможности подводной связи, а также с помощью стетоскопа или простых микрофонов, установленных на корпусе судна, принимать сигналы от маяка. Итогом этой встречи стало то, что капитан первого ранга Диков был вновь произведен в звание флигель-адъютанта, но уже императора Михаила II. Правда ему пришлось дать слово офицера впредь не озвучивать сию информацию и иные технические предложения перед широкой аудиторией. А уже позже, после встречи с Александровским, которая произошла по инициативе папа, Ивану Михайловичу пришлось еще подписать соответствующий документ о неразглашении. Впрочем, весьма недурственная премия и намек на поощрение будущих ценных идей вполне примирили его с таким порядком. Благодаря энергии и настойчивости капитана выход «Дмитрия Донского» не затянулся ни на один час.

Но довольно воспоминаний о сухопутной жизни, наступил долгожданный день отплытия. Пирс был заполнен провожающими, гремел оркестр, а я, вглядываясь с палубы крейсера, наконец отыскал свою ненаглядную Олюшку. Судя по тому, что ее рука с платочком очень часто поднималась к глазам, она не на шутку расстроилась, да и мне внезапно взгрустнулось. Впрочем, такое же настроение написано на лицах большинства гардемаринов, но слишком долго хандрить нам не позволили. Боцман проревел команду, подкрепленную комментариями с вплетением святых, подводного царя, а также описаниями отдельных частей человеческого организма и возможными для них негативными последствиями в случае малейшего промедления. Все разбежались по указанным местам, а когда руки и ноги заняты работой, то дурные мысли скорее покидают голову.