Читать книгу "Цена империи. Выбор пути"

Глава четвертая
Взрыв

Войны начинаются в кабинетах, а не с захвата мостов и взрывов, «разорвавших на рассвете тишину».

Евгений Витальевич Антонюк

Александрия

29 августа 1886 года

Великий князь Александр Михайлович (Сандро)

Итак, наступило первое мая 1886 года. Небольшая эскадра в составе крейсера «Дмитрий Донской» и грузопассажирского парохода «Посейдон» наконец-то отправилась в дальний поход. Как только военная гавань Кронштадта осталась далеко позади, большинство офицеров разошлись по своим местам, тем паче что и погода, кою трудно было назвать весенней, не способствовала нахождению на палубе. Девять градусов выше нуля посреди Финского залива, когда то и дело под форштевень крейсера попадали и разлетались на куски отдельные льдины, отнюдь не добавляли комфорта. А далее жизнь пошла строго в соответствии с Морским уставом, утвержденным государем императором менее года назад.

Что касается крейсера, то каждое утро ровно в пять часов утра сон всего экипажа безжалостно прерывался сперва ударами рынды, а затем и затейливыми руладами, издаваемыми боцманскими дудками, и сопровождающими их ритмичными словосочетаниями, в которых дефекты рифм с избытком компенсировались громкостью и экспрессией. Если господа офицеры, кои не несли вахту, могли задраить поплотнее иллюминаторы и вновь прилечь, то матросы быстро умывались, молились и приступали к завтраку, после которого начиналась большая уборка корабля. Но на «Дмитрии Донском» было несколько отличий от большинства боевых кораблей Российского императорского флота. Во-первых, пресной воды хватало не только для питья и приготовления пищи, а во-вторых, на его борту была особая команда, которая не входила в списочный состав экипажа. Речь шла о двух взводах морских пехотинцев, один из которых постоянно находился на крейсере. И вопреки пословице о том, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, они жили и действовали именно по своему уставу и правилам. К удивлению офицеров «Дмитрия Донского», в этих взводах абсолютно не было нижних чинов как таковых. Все бойцы имели статус вольноопределяющихся, практически у каждого были Знаки отличия военного ордена, а у некоторых несколько степеней сего «солдатского Георгия».

И командовали этими взводами два штабс-капитана по адмиралтейству с весьма редкими для России фамилиями – Иванов и Шлиппенбах. Оба этих офицера явно успели не просто нюхнуть пороха, а надышаться им по полной. Доказательством сего факта была «клюква» на поперечнике рукоятки дуги кортиков и орден Святого Георгия четвертой степени на их мундирах. О причине столь необычного комплектования морских пехотинцев был заранее предупрежден командир крейсера капитан первого ранга Диков. После плавания на базе каждого взвода должны были развернуть батальон, и каждый вольноопределяющийся получал чин прапорщика по адмиралтейству. Здесь мы с моим папа, откровенно говоря, сплагиатничали и использовали опыт Рейхсвера, когда проигравшая в Первой мировой войне Германия после Версальского мира вынуждена была пойти на хитрости, дабы сохранить элиту офицерского состава и подготовить костяк будущей победоносной армии. И вот эти морпехи первое время сильно раздражали как отдельных бузотеров из числа нижних чинов экипажа, так и некоторых самодуров, начиная от боцмана и заканчивая отдельными «благородиями», особо кичившимися своими дворянскими корнями.

Сие обстоятельство я со своим августейшим учеником предвидели заранее, а посему состоялся обстоятельный разговор, на котором присутствовали оба штабс-капитана и каперанг Диков. Государь простым и доходчивым языком обозначил статус сего подразделения на корабле и особо подчеркнул, что право карать и миловать, сиречь осуществлять дисциплинарную практику, бойцов водоплавающей пехоты имеют исключительно их командиры. И он будет весьма расстроен, если до него дойдет информация о любых попытках рукоприкладства со стороны как кондукторов, так и офицеров. «А что касаемо простых матросиков,– добавил папа, обращаясь к штабс-капитанам, – то в случае возникновения конфликтов прошу предупредить ваших орлов о необходимости контролировать свои действия и по возможности обойтись без излишнего членовредительства». И подведением черты сего совещания стало вручение присутствующим офицерам распечатанной временной инструкции касательно размещения и несения службы морской пехоты на кораблях Российского императорского флота.

Конечно, отдельные эксцессы случались. Ну раздражало матросов «Дмитрия Донского» то обстоятельство, что эти новоявленные морпехи не принимают никакого участия ни в малой, ни в большой приборке корабля, а вместо этого занимаются всяческими кулачными забавами и прочими непонятными, но порою похожими на цирковые выкрутасами. А тот факт, что, когда дважды в день начинался ритуал раздачи «винной порции», эти «земноводные» не принимали в нем участия, рождал обоснованные сомнения в их здоровье или порядочности. Масло в огонь неприязни и толика перца в сплетни добавились после первого же небольшого шторма, когда пять или шесть морпехов, а точнее их желудки, весьма бурно прореагировали на качку. Но слишком много времени уделять наблюдению за процессом боевого слаживания я не мог по объективной причине: в сутках никак не более двадцати четырех часов, а меня и так загружали по полной программе.

Помимо ставшей для меня родным домом башни главного калибра крейсера, приходилось заступать на вахту и чаще всего попадающую под классификацию «собачья». Кроме этого, я, как и еще несколько офицеров «Дмитрия Донского», принимал активное участие в океанографических исследованиях, для чего периодически приходилось перебираться на борт «Посейдона». Впрочем, никто из командования крейсера не возражал против таких вояжей, ибо все понимали военно-прикладное значение подобных исследований. Тем паче что пример Степана Осиповича Макарова, коий сумел подтвердить легенду о существовании в Босфорском проливе, соединяющем Черное море с Мраморным, второго, подводного течения, помнили на флоте все. Сие открытие было, безусловно, полезно, особенно с учетом развития подводных лодок и их возможного участия в гипотетической войне с Турцией.

Понятно, что уже в первый же день пребывания на «Посейдоне» я познакомился и подружился с будущим князем Монако Альбертом, ибо как говаривал один потомственный моряк: совместный труд для моей пользы, он объединяет. Но в нашем случае польза была совместная. Разница в возрасте не мешала, труднее всего пришлось с обоюдным титулованием. После второй попытки обменяться следующими словосочетаниями: «Ваша светлость принц Альберт Оноре Шарль Гримальди» и «Ваше императорское высочество великий князь Александр Михайлович» мы одновременно выругались, а потом дружно рассмеялись. После чего договорились перейти на «ты» и обращаться по именам и закрепили сие соглашение тем, что выпили на брудершафт.

Такой интерес маститого исследователя морей и океанов, коим по праву считался Альберт Гримальди, к моей скромной персоне, объяснялся просто: кто-то проговорился, что именно я предложил простой и эффективный метод определения момента достижения грузом дна при измерении глубины. А кроме того, он был в восторге от осмотра подводных аппаратов, находящихся на борту «Посейдона», и постарался заручиться моим согласием на совместные погружения по прибытии в Средиземное море. Пришлось согласиться, тем паче что это было согласовано с папа. И более того, я намекнул, что было бы неплохо повторить достижения Шлимана, но не на суше, а на морском дне.

Все шло гладко, вплоть до прибытия в Ревель, но размеренный ритм нашего похода в первый раз был нарушен во время перехода до Стокгольма. Примерно на полдороги мы догнали английский броненосный крейсер «Нельсон», коий тоже направлялся в королевство Швеция, на троне которого сидел Вильгельм I из династии Бернадотов. При виде «Дмитрия Донского» трубы британца задымили более активно, лимонники явно попытались продемонстрировать преимущество их судостроения и оставить нас за кормой. Чего там греха таить, в прошлом это не раз удавалось, но сегодня островитян ожидало полное фиаско. Отсутствие тарана и новые паровые машины нашего крейсера не оставили им ни малейшего шанса, кстати, и «Посейдон» оказался отменным ходоком и не отстал от «Дмитрия Донского». Оба наших корабля первыми зашли в порт столицы шведского королевства.

На следующий день командир нашего крейсера с группой офицеров, в составе которой были мичман Романов и бывший лейтенант французского флота Альберт Гримальди, были приглашены на прием в королевский дворец. Учитывая недвусмысленные указания государя императора, нас сопровождали два отделения морских пехотинцев. И на обратном пути в порт нам пришлось стать свидетелями, а частично и участниками сухопутной баталии. Как известно, британцы не любят проигрывать, а посему с благословения своего командира стая из двух десятков Jackov (прозвище британских моряков) подкараулили дюжину наших матросиков и попытались устроить показательное избиение. Несмотря на неравенство сил, наши не сдавались и отчаянно дрались, и тогда в руках британцев появились ножи. Каюсь, я не сдержался и закричал: «Наших бьют!»

Морпехи среагировали просто молниеносно. Одно отделение осталось возле нас и весьма деликатно, но от этого не менее эффективно пресекли мою попытку вмешаться. А вот вторая их половина бросились в бой. Как по волшебству у некоторых в руках материализовались нагайки, а остальные весьма профессионально использовали прочные буковые палочки, соединенные цепочкой. Блин, это же нунчаки. Помнится, что мой ученик рассказывал, что еще до попадания в Афганистан серьезно увлекался карате, но невзирая на то, что это «путь пустой руки», недурственно освоил и эту разновидность холодного оружия. Взяв лимонников в клещи, морпехи под вдохновенное русское «ура», разбавленное и толикой мата, преступили к разгрому супостатов. Все шло достаточно гуманно, я даже бы сказал – политкорректно. Британцы либо совершенно добровольно падали на землю, полагаясь на старое правило: «лежачего не бьют», а менее вменяемым субъектам помогали упасть, нанося в основном умеренно средние телесные повреждения. Но внезапно прогремел выстрел, и рукав бушлата одного из наших матросов обагрился кровью. Вот именно тогда морские пехотинцы разозлились по-настоящему и перестали стесняться в выборе приемов. Через несколько минут в стоячем положении остались только наши бойцы, стонущие тушки детей Джона Булля явно нуждались в помощи санитаров, а выстреливший из револьвера английский боцман был уложен на обе лопатки после перелома то ли рук, то ли ног, то ли и того и другого.

Сей прискорбный для британской стороны инцидент стал предметом рассмотрения собранной комиссии, в состав коей вошли командиры обоих крейсеров, а также равное количество офицеров при участии представителей шведской стороны. Но ее заседание носило формальный характер, ибо на следующий день во всех местных газетах появились фотографии, которые весьма кстати сделали новоиспеченный мичман Романов и отставной лейтенант Гримальди, используя приобретенные ими в Санкт-Петербурге усовершенствованные ручные стереокамеры конструкции Дмитрия Петровича Езучевского, кои обладали моментальными затворами и шестью двойными кассетами. Конечно, это не цифровые фотоаппараты из времен грядущего, но несколько снимков получились приемлемого качества. На них были четко видны ножи в руках британских моряков, взявших в кольцо русских матросов, уступающих им числом и абсолютно безоружных. Таким образом, российская и шведская стороны вынесли единодушный вердикт о виновности британцев, но в качестве жеста доброй воли капитан первого ранга Диков счел возможным не настаивать на аресте, суде и уголовном наказании английского боцмана, открывшего стрельбу из револьвера. Причиной столь гуманного поступка стало заключение о его дальнейшей профессиональной пригодности, которое сделал не судовой врач крейсера «Дмитрий Донской», а штабс-капитан Иванов, который обучал своих морпехов. Николай Васильевич высказался очень кратко: если повезет, то жить будет, но полным инвалидом.

Понятно, что после сего события и полученной из Москвы императорской телеграммы, был несколько изменен маршрут нашего похода и исключено посещение Портсмута и Бреста, а наш отряд усилен бронепалубным корветом «Рында», прибывшим в порт Стокгольма на день раньше нас.

Пребывание в Киле запомнилось высочайшим посещением нашего крейсера кайзером Германской империи Вильгельмом II. Мой немецкий кузен, считающий себя компетентным специалистом во всех сферах человеческой деятельности, а в военной в особенности, после знакомства с крейсером и его командой пригласил офицеров, включая и Альберта Гримальди, на ужин в Кильский замок. Как и следовало ожидать, причиной сего банкета были не только требования этикета, но и политика. Это выяснилось при нашей короткой беседе в формате тет-а-тет, состоявшейся во время своеобразного перекура. Помимо обычных светских тем, среди коих было и высказанное желание приобрести для себя подводную буксируемую капсулу, Вильгельм Фридрихович тривиально хотел присмотреться ко мне поближе. Сие желание было понятно, мы оба молодые люди, и хотя я не числюсь цесаревичем, но все может быть. Судьба монархов весьма непредсказуема во все времена и во всех странах, и Россия не исключение. Кто знает, что будет завтра? Может, апоплексический удар тяжелым тупым предметом в висок или геморроидальные колики, усугубленные шарфом, затянутым на горле, или вариант короля Лира.

Общение продолжалось не более десяти минут, ибо долг хозяина не мог позволить кайзеру Германии дольше игнорировать присутствие и других гостей, тем более что среди них был еще один наследник престола, но смею надеяться, что мой немецкий кузен остался вполне удовлетворенным нашим более тесным знакомством.

Далее поход продолжался без особых событий и представлял собой рутинную и постоянную работу по схеме: башня – вахты – «Посейдон» – океанография и далее по кругу. Немного добавили адреналина шторм в Бискайском заливе и вынужденная стоянка в порту Виго. Да, именно в той бухте, где капитан Немо потихоньку потрошил затонувшие галеоны с золотом. Что ни говори, а Жюль Верн по-настоящему великий писатель, и его роман я прочитал дважды. В первый раз это было в веке двадцатом, а вторично я это сделал уже веком ранее. Воспоминания об этой книге, да и о нескольких ее экранизациях, вызвали у меня острое желание совершить подводную экскурсию по акватории сей бухты. Но здравый смысл и понимание того, что пребывание в порту десятков кораблей не добавило прозрачности воде, заставили меня отказаться от этой блажи.

Но подводную экскурсию мы с Альбертом все же совершили и тем самым обессмертили наши имена. Это произошло уже после прибытия в Александрию, когда с борта «Посейдона» были сгружены на воду и подготовлены к плаванию два буксирных катера и подводная капсула. Цель нашего путешествия находилась в заливе Абу-Кир примерно в шести километрах от берега на глубине всего лишь десяти метров. Речь шла о легендарном городе Гераклион, о котором писал сам Геродот, и я действительно почувствовал себя капитаном Немо, демонстрируя своему другу затонувший город. Естественно, что фотокамеры были под рукой, и через несколько дней по всему миру пронеслась весть о великом открытии, сравнимом, пожалуй, лишь с раскопками Шлимана. На протяжении нескольких недель на первых полосах большинства газет мира печатались репортажи и фотографии, посвященные Гераклиону. Но недаром говорят, что не стоит дразнить богинь судьбы, ибо мойры зачастую весьма мстительны. Многократно упоминаемые фразы о том, «что имена двух сиятельных особ: Алексея Романова и Альберта Гримальди, получили бессмертие и навечно запечатлены на скрижалях истории», едва не стали пророческими, во всяком случае по отношению ко мне.

На крейсере «Дмитрий Донской» был объявлен угольный аврал, сиречь погрузка топлива для машин, коих было целых две. И догадайтесь, кого из офицеров назначили руководить сим малоприятным процессом? Естественно, самого молодого мичмана Алексея Романова. Помимо того, что сия работа была не только пыльная, но и очень даже грязная, она очень часто заканчивалась травмированием или гибелью матросов, таскающих мешки с углем. И ответственность за недопущение столь печальных событий возлагалась на офицера, контролирующего сей процесс. Безусловно, нам неоднократно рассказывали об этом еще в Морском корпусе, да и немало авторов посвятили сему эпизоду страницы в романах и повестях, и я считал себя вполне готовым к выполнению сего задания. Вот только впервые я был вахтенным мичманом и руководил погрузкой от начала и до конца. Конечно, присмотр со стороны старших офицеров был, но так, вполглаза. У меня уже установилась репутация человека дотошного и требовательного.

Мы грузились великолепным кардифом со склада, принадлежавшего английской торговой компании. А через час после окончания погрузки, когда угольные ямы были заполнены на три четверти (вполне достаточно для следующего перехода), мы отошли от Александрии и взяли курс на Порт-Саид. Следующей точкой нашей экспедиции должен был стать Суэц, где я обязан был посетить нашу военно-морскую базу и форты местной крепости.

В двенадцати милях от Александрии в недрах «Дмитрия Донского» раздался взрыв! Корабль аж подпрыгнул на волнах, многие, в том числе и я, попадали со своих мест, кто-то свалился в воду. Взорвался один из котлов, погибло двое матросов. А еще двое получили ожоги паром. Очень быстро в котельной стало невозможно дышать. Будучи вахтенным мичманом (до конца вахты мне оставалось полсклянки), я возглавил аварийную команду, надо было спуститься вниз, чтобы оценить повреждения и узнать, нет ли течи. Осколком котла пробило борт, но это было выше ватерлинии, а наш крейсер не нес всего боезапаса, да и угольные ямы не были заполнены доверху. Это и спасло корабль. После остановки удалось предотвратить и разгорание пожара, и быстро залатать пробоину, и даже закупорить несколько мелких отверстий, из которых начинала поступать забортная вода.

Очень медленно и осторожно «Дмитрий Донской» вернулся в Александрию. При ревизии угля были обнаружены еще четыре подозрительных куска, по запаху сильно отличающихся от углерода. Это были куски динамита. Это было оценено как покушение на корабль Российского императорского флота и на члена семьи Романовых. За мужество при спасении корабля мне присвоили вне очереди звание лейтенанта и отозвали в Москву, в распоряжение Главного Морского штаба.

Глава пятая
Спас-на-крови

По дороге подлости нельзя сделать только один шаг.

Петр Тодоровский

Санкт-Петербург, Малая Морская улица

3 мая 1889 года

ЕИВ Михаил Николаевич

13 февраля 1889 года в городе Санкт-Петербурге, бывшей столице Российской империи, должно было происходить освящение собора Воскресения Христова. Но, как все у нас всегда происходит, ничего в феврале так и не было готово. И искать, кто же в том был виноват – бесполезно. Иван указывал на Степана, Степан на Демьяна, а тот на Ивана, но уже совершенно другого. Так что открывать храм решено было в начале мая. По этому поводу я и поехал в бывшую столицу. Знаю, что народ назовет его Спас-на-Крови. Он был заложен в память о страшном взрыве, произошедшем восемь лет назад, похоронившем большую часть семейства Романовых, вместе с императором Александром Николаевичем, его супругой и цесаревичем. В этот момент я появился в этом мире. Какое-то время я думал, что целесообразным было бы снести Зимний дворец и построить храм на месте взрыва, но потом решил сделать иначе. Церковь была заложена неподалеку от места происшествия: в квартале на пересечении Малой Морской улицы и Кирпичного переулка. Зимний к этому времени восстановили, в нем было решено создать музей-мемориал семьи Романовых с демонстрацией коллекции произведений искусства, принадлежавших царской семье. Кстати, я приказал перекрасить Зимний в тот самый, знакомый мне с детства цвет: белый с голубым. Оказалось, что голубой пигмент намного дороже красного или кирпичного, которыми выкрашивался дворец ранее. Вот и весь секрет! Открытие Мемориала было решено провести через сорок дней после освящения собора. Со мной была весьма небольшая свита: Кроме Черевина, отвечающего за охрану, в столицу приехали Воронцов-Дашков, у которого были какие-то проблемы с дочерью, и Дмитрий Иванович Менделеев, этот должен был проинспектировать лабораторию Теслы, там были какие-то проблемы с аппаратом электрической сварки.

Я же собрался именно в Санкт-Петербурге сделать два сообщения, которые должны были перевернуть жизнь в стране, придав ей столь необходимое ускорение. В августе 1887 года у меня случился удар. Высокое давление, к сожалению, тонометр уже мы изобрели, но у меня во дворце этой медицинской диковины не было. Ладно, примчавшаяся бригада врачей, допускаемых к телу монарха, быстро сориентировалась с этим делом и мне сделали кровопускание. К удивлению, в данном случае сей варварский метод лечения помог. Можно сказать, что я отделался легким испугом. Но все-таки я не молод. И в Михаила в ТОЙ реальности террористы не стреляли, так что его здоровью ничего не угрожало и дожил он до весьма преклонного возраста. А тут у меня появилось стойкое ощущение, что могу совершенно внезапно уйти на тот свет, и при этом вопрос о преемственности власти останется открытым.

Я не мог сейчас просто взять и сделать Сандро своим наследником, этому воспротивятся все, от маман до последнего санитара в войсках. Нет, вся аристократия выступит одним фронтом, разве что небольшая группа флотских поддержит Сандро, и то… В это время мне на ум пришел вариант соправления. Естественно, первым соправителем должен был стать старший сын Николай, на всякий случай. Сам Коленька к власти не рвался. Вообще весьма безынициативный типус. Но типа родная кровь. В общем, указ был создан толковыми юристами, мне принесли его на согласование буквально перед Рождеством. И сейчас, после торжественной церемонии, я должен был объявить о появлении соправителя Николеньки. Второй указ, уже подписанный мною, касался реформы сословной системы в Российской империи. По этому закону в государстве оставалось всего два сословия: служивое и податное. К служивому сословию относились все чиновники и военные, то есть все, кто находится на государственной службе, сюда же относились и казаки, несущие воинскую повинность. В податное сословие – все остальные. Если ты помещик, да хоть граф, но не служишь государству, то переходишь в податное сословие, платишь налоги и так далее. Причем для податного сословия вводилась прогрессивная шкала налогообложения. Да, чем ты богаче, тем больше налог. Нет, не по шведскому варианту, отнюдь, но все же ощутимо. За этим указом должна была последовать налоговая реформа, причем серьезная. Да, забыл про церковь. Церковь отделена от государства, так что все священнослужители попадали тоже в податное сословие и должны были платить налоги государству. Почему я решил объявить об этих важнейших указах в Санкт-Петербурге? Мне показалось это символичным. Николай сейчас служил в кавалергардах, так что все должно было получиться более-менее гладко.

Я ехал в первую столицу с тяжелым сердцем. И все потому, что Ольга Федоровна не могла приехать: у Алексея неожиданно случилась сильная простуда с жаром, возможно, чахотка не собиралась сдаваться. Курьер вез императрице антибиотики, пока что они производились в очень небольшом количестве, хотя на подходе было создание первых реакторов, в которых пенициллиновый грибок мог выращиваться в достаточно серьезных количествах. Да, Сандро семь лет назад нарисовал такой реактор. Но чертеж – это одно, а вот создать оный на современном технологическом уровне – задача была не тривиальная, а еще более сложной оказалась проблема создания технологической карты процесса! Вполне естественно, что как заботливая и любящая мать императрица осталась в Крыму. Я же поехал в Питер в гордом одиночестве. Надо сказать, что я сильно устал и в дороге немного продрог, все-таки начало мая в этих широтах не настолько уж теплая погода, а тут еще дважды выходил на перрон, когда паровоз заправлялся топливом или водой. Что-то подспудно терзало меня, но что именно? Я пока что не понимал. Пришлось отогреваться горячим чаем. Вспомнил свое появление в этом мире, как меня отпаивали чаем, а я смотрел на развалины Зимнего и тоже ничего толком не понимал.

У меня было желание уехать куда-то и побыть одному, хотя бы несколько дней. Я чувствовал, что реформы, которые я проводил, начинали тормозиться. Просто никто не понимал, зачем они нужны. А у моих сторонников сил было немного. У кого я нашел поддержку? У части интеллигенции, которая увидела в прогрессе уникальную возможность серьезного социального лифта. У рабочих, которым удалось улучшить условия работы. При этом у большинства промышленников и банкиров мое правление вызывало серьезное сопротивление. Армия была за меня. Флот? В принципе, тоже, хотя его вынужденное сокращение и мое увлечение москитными силами многих мореманов раздражало. В общем, флот фифти/фифти. Часть еврейской общины и староверов – это мой плюс. А вот католики, особенно польские, серьезный минус. Враги. Церковь? Очень неоднозначно. Дворянство? Частично друзья, больше враги. Аристократия – против меня, пусть не полностью, но тем не менее… Купечество? Очень много недовольных монополией государства на торговлю зерном, золотодобычу. Крестьянство? Самая большая моя боль… Почему-то их мои реформы вообще не затронули. Этот самый большой слой населения не хотел перемен! Максимум – получить больше земли! Новые инструменты? Сохой справляемся. Зачем нам дорогой плуг? Агрономы? Деды так делали, нечему нас учить! И вот эту инерцию пока что не удалось разорвать. Переселение шло медленно. Очень медленно. Во-первых, не хотелось человеческих жертв из-за непродуманности программы, воровства и чиновничьего произвола. Люди, отправляющиеся за тридевять земель, очень уязвимы. И мы брали излишки человеческие только из регионов, в которых гулял царь Голод.

Ранним утром я приехал в весенний Санкт-Петербург. Город встретил меня дождем, возможно, собиралась гроза. Надеюсь, не такая, как в тот день, что меня закинула в этот мир. Небо было свинцовым, тяжелым, громоздкие тучи величественно ходили почти над головами. На площади перед собором собралась толпа обывателей и почти весь петербургский бомонд. Конечно, многие переехали в Москву, но значительная часть знати не собиралась покидать облюбованные места. Инерция мышления? Не знаю. Впрочем, сейчас меня интересовало совершенно другое: я хотел сразу после ехать в Менделеевский комитет, чтобы как-то подтолкнуть развитие радиотехники. Что-то там у Попова шло не все так гладко, как хотелось. Искровый передатчик уже был, работал, приоритет был запатентован и объявлен всему миру. Но дальность и устойчивость связи пока что оставляла желать лучшего. Как сегодня все-таки душно! Гроза прет. Наверное, перепад атмосферного давления, будет метель… Службу ведет митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский и Финляндский Исидор, старичок, которому почти девяносто лет исполнилось, здоровьем он слаб, но эту службу посчитал невозможным отказаться вести. При всем при том ясного ума человек, один из немногих, кто отнесся к реформам в церковной области с пониманием. Молитвы возносятся к небесам, которые смотрят на неразумных людишек грозным оком. Неужели все эти действа столь не угодны Господу?

Мезенцев докладывал о том, что в среде аристократии зреет недовольство. Нет, никаких признаков бунта не было, но вот слишком часто стали встречаться представители самых знатных фамилий. Вроде бы готовят какой-то комплот. Скорее всего, постараются через Государственный Совет протолкнуть на тормозах сословную реформу. Я думаю, надо будет идти впервые на пакетное решение – оба закона рассматривать единым блоком. Посмотрим, что тогда запоют…

* * *

Кронштадт

3 мая 1889 года

Около Александровского собора толпился народ. Поутру произошло необычное явление: настоятель собора, отец Иоанн, называемый в народе Иоанн Кронштадтский, босой, в одной только рясе стоял на коленях на площади и молился. Лицо его было возбуждено, из глаз текли слезы. Он смотрел в небо и истово произносил слова молитв, одно за другим, крестясь и отбивая земные поклоны. Это продолжалось уже около часу. За это время у места моления собралась довольно приличная толпа: не только обыватели, но и моряки, да и морские офицеры были в немаленькой уже толпе, наблюдающей за сим необычным человеком, которого при жизни многие считали за святого. Внезапно священник вскочил, поднял руки к небесам, в его глазах появилась решимость, и он громко закричал:

– Люди! Беда! Государю грозит опасность! Станьте людно и оружно рядом с ним! Не допустите до власти Антихриста! Ибо последние дни наступают! Убьют враги Михаила, Русь падет! Не простит Боженька нам такого греха! Спасите государя!

После этих слов Иоанн упал на землю, потеряв сознание. Люди крестились. К настоятелю подбежали служки соборные, подняли его и отнесли в храм. Внезапно с колокольни ударили в набат. От этого звона люди очнулись. Лейтенант Абаза, служивший на яхте «Стрельна», внезапно как будто очнулся от сна и проорал:

– Моряки, кто верен присяге, за мной!

Через какой-то час от Кронштадта к столице несся небольшой флот – три яхты, две миноноски, более десятка катеров, на которых находились кое-как вооруженные матросы. Капитан второго ранга Бирилев, командовавший батальоном морской пехоты, поднял его в ружье. К государю Михаилу Николаевичу шла помощь. Но не все оказалось так гладко: команды крейсеров не разводили пары, а контр-адмирал Навахович запретил выход гвардейского экипажа, который остался в крепости.

* * *

Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец

3 мая 1889 года

ЕИВ Михаил Николаевич

Все началось, когда служба уже подходила к концу. Внезапно прозвучали несколько взрывов. Причем мне показалось, что они произошли в разных частях города, толпа переполошилась. Но на самой площади, оцепленной полицией и жандармами, было спокойно. Да и филеры в толпе не бездействовали, тут мне ничего не угрожало. Ко мне подошел Черевин, все еще отвечающий за охрану первых лиц государства. Петр Александрович много пил, это правда, но при этом оставался на посту и всегда был бодр и в курсе дел. Заменить его пока что было некем.

– Михаил Николаевич! Неизвестно, что происходит в городе. Скорее всего, атака террористов. Думаю, вам будет безопаснее всего во дворце. Там охрана надежна.