Читать книгу "Десятый сосед"

Он ведет себя непредсказуемо и постоянно поражает вас своими действиями

Следующие три дня я задерживалась на работе допоздна – Сергей Андреевич не соврал, к нам приехали корейские партнеры. Пока топ-менеджеры их уламывали на контракт, в мои обязанности, как и в обязанности секретарши, входило непрерывно улыбаться, подавать чай, кофе, минералку и решать все бытовые проблемы, которые могут возникнуть.

Я приходила домой и падала спать. Некогда было даже ободрать висящие лохмотьями обои, не говоря уж обо всем остальном. Но квартира как будто сама потихоньку регенерировала: потолок высох, и разводы можно было заметить, только приглядевшись, часть ламината утрамбовалась обратно. Самыми существенными потерями оказались испорченные обои в коридоре и пара вздувшихся досок у самой двери. Мастера с YouDo обещали исправить это за такую смешную сумму, что неловко было даже беспокоить Ярослава.

Хотя, если честно, неловко его было беспокоить по другой причине.

То, что меня к нему тянуло, ясно было с самого начала, но я держалась – помнила, что он женат, а теперь еще и точно знала, на ком, почему… А еще – что разводиться он не собирается, но, вероятно, придется. Как ни затягивай дележку имущества, а в рабстве в наше время держать человека нельзя, и рано или поздно жена Ярослава добьется своего.

Только я таких, как он, уже видела.

Мама права, когда говорит, что женщины более совестливые. Многие и спустя годы продолжают любить кого-то из прошлого – любовника, бойфренда, мужа… Только женщины делают это тайно и мало кому открывают душу, боясь разрушить то, что они построили. У них часто уже есть семья: муж и дети. И они ценят это простое счастье.

Про то, что глубоко в сердце у них жжется горячая заноза, они рассказывают очень редко, только психологам или случайным попутчикам.

Мужчины же такого обычно не скрывают. Они могут оставаться холостяками и бравировать своим разбитым сердцем, но могут и жениться еще раз, и жена будет всю жизнь знать, что не она для него на первом месте.

Я слышала много таких историй – и от женщин, все еще любящих своих одноклассников, и от жен мужчин, которые все еще любят своих одноклассниц, – и не хочу повторять судьбу ни тех, ни других.

Не такие уж сложные правила: не спать с женатыми и не влюбляться в тех, чье сердце навсегда занято кем-то другим.

Это было и в самом деле просто… до вчерашнего дня.

Ярослав не замечал меня, злился, насмехался, использовал и оставался далеким и недостижимым, инопланетянином, чужаком. Черт меня дернул пойти попросить выключить музыку! Могла бы беруши найти.

Возникла типичная ситуация «парней так много холостых, а я люблю женатого». Раньше было «с любовью справлюсь я одна», а теперь «а вместе нам не справиться».

Не знаю, что у него в голове. Почему он так на меня смотрит, когда у него на пальце кольцо и такая тоска по жене? Неужели ему так сложно найти кого-то на раз или два, чтобы скрасить свое одиночество, если уж без этого никак?

Ведь если мы зайдем чуть дальше, я неминуемо влюблюсь в него.

Я уже в него влюблена, но пока ничего не было – это не в счет.

На моем табло горит цифра «9».

Слишком долгое молчание Олега тоже меня беспокоило.

Почему? Он смирился и отступил? Он готовит полномасштабную акцию? Он не может найти способы достучаться до меня? Или, может быть, у меня уже и нет никакого Олега, а я все еще веду себя как женщина, которая может выбирать?

Мне осталось несколько недель до тридцати, и рядом трое мужчин: сосед, влюбленный в бывшую жену, начальник с непонятными намерениями и бывший, от которого тошнит.

В субботу я решила непременно отоспаться, даже если на наш дом упадет метеорит, а Ярослав все-таки соберется захватывать мир с армией рептилоидов. Пусть приходят после двенадцати, я, так и быть, испуганно покричу.

Но мне дали поспать, хотя с семи утра я регулярно просыпалась в тревоге, смотрела на часы, вспоминала, что выходной, и засыпала обратно. Мне все чудилось, что-то происходит, но в квартире было тихо и сверху тоже не раздавалось ни звука.

Интуиция, однако, меня не подвела.

Что-то происходило.

В одиннадцать, измученная пробуждениями, я все-таки встала, почистила зубы и выяснила, что еды в доме нет. Не просто нет, а нет вообще! Из последнего пакета с чечевицей на меня грустно взглянула пищевая моль, я взвизгнула, бросила в нее кухонным полотенцем и запихнула в мусорный пакет вместе с ним. А потом – завязала еще тремя, и скотчем перетянула. Подумывала сжечь, но пожар вдобавок к наводнению – перебор.

Надо было идти в магазин, а заодно упокоить моль, потому жить с ней в одной квартире я была категорически не согласна. Я отперла дверь, высунула нос, чтобы разведать обстановку, и застыла от удивления.

За порогом квартиры начиналась иллюстрация к песне «Миллион алых роз». Вся лестничная площадка была уставлена букетами. Розы были бордовые, желтые, розовые, белые, оранжевые, трехцветные, радужные, зеленые, почти черные… Но большинство – алые. Букеты стояли в стеклянных банках, в обрезанных бутылках, в дешевых вазах. На лестничных ступенях рассыпались бутоны, а на придверном коврике лежал ворох лепестков.

Запах стоял такой, что я чуть не потеряла сознание.

Наверное, в семнадцать лет я была бы счастлива от такого. И даже в двадцать. В свои почти тридцать я, если честно, испугалась.

Во-первых, что это за безумный поклонник? О широких жестах мечтаешь, пока глупенькая, а когда умнеешь, понимаешь, что их делают только сумасшедшие. Художник из песни ладно, им сумасшествие только на пользу, но у меня среди знакомых не было творческих людей. Значит, у кого-то из нормальных крыша поехала, а это не к добру, мне Любови Матвеевны хватило.

Во-вторых, мой мозг тут же пересчитал приблизительную стоимость этих роз в походы в магазин и взвыл. Потом пересчитал в поездки к морю и взвыл еще горше. Кто бы это ни был, он как минимум просчитался с целевой аудиторией – парочка билетов на самолет и ваучер в пятизвездочный отель меня впечатлили бы гораздо сильнее.

А теперь насчет того, кто это…

Я дотянулась до ближайшего букета. Он был очень креативно оформлен – золотая бабочка среди нежно-розовых едва распустившихся бутонов, тоже покрытых позолотой. И внутри маленькая открытка в виде сердечка. Вообще во многих букетах виднелись открытки – видимо, поклонник боялся, что его не узнают.

На открытке было написано: «Я готов любить тебя столько раз, сколько лепестков у этих роз».

И подпись – «О».

Так, что я там думала про подготовку широких жестов?

На следующей открытке было: «Твое присутствие, словно аромат этих роз, наполняет мою жизнь».

Меня уже мутило от аромата. Вот бы заставить его тут жить.

На следующей: «Ты многолика и многогранная, всегда разная, но неизменно прекрасная, как все эти розы».

На следующей: «Я готов ради тебя на все, и эти розы только малая часть».

Я содрогнулась, представив часть побольше, и остальные открытки не стала даже читать. Возможно, если бы я любила Олега, этот концентрированный романтический ужас показался бы мне трогательным и милым, но без любви это было пошло и жутко. Если говорить прямо, такие масштабные жесты чаще всего делают, когда всерьез виноваты, и к леденцовой сладости слишком сильно примешивается горечь обиды.

Или страх и отвращение, как у меня.

Пожалуй, именно в этот момент я окончательно поняла, что не будет красивой картинки нашей счастливой семьи с Олегом. Не будет мамы, утирающей слезы на моей свадьбе. Не будет двоих детей, мальчика и девочки, на которых я буду изливать всю свою неистраченную любовь и ради которых буду терпеть ночи с их отцом.

Нет. Все. Эта дверь закрыта.

Сверху раздались шаги. Я с надеждой взглянула на лестницу – и не ошиблась.

– Ева, это ты? Я понял, что у меня-то твоего номера нет… О, господи, что это?! – Ярослав застыл на середине лестницы, забыв опустить ногу на ступеньку и, вытаращив глаза, рассматривал мой миллион алых роз.

– Даже не знаю, какое дать определение, – призналась я. – Романтический жест, я полагаю.

– Тогда, думаю, ты не удивишься, если я скажу, что твой… гм… не муж Олег…

– Бывший не муж Олег, – педантично уточнила я.

– Ну да, я так и понял. В общем, попросил впустить его в квартиру, чтобы он мог спуститься с моего балкона на твой и устроить тебе сюрприз… или как ты сказала? Романтический жест? Романтический сюрприз, стало быть.

– О, боже! – Я представила себе, как просыпаюсь на час позже, как и собиралась, а у меня на балконе Олег. – И что ты ему сказал?

– Я сказал, что подумаю, а он взбодрился и ушел за веревками.

– Пожалуйста, не надо! Не пускай его! – взмолилась я.

– Ты учти, надо мной еще три этажа и крыша. Всегда можно спуститься оттуда, если я откажусь.

– Все равно сюрприз уже не получится.

– Он тебя сильно достает? – сочувственно спросил Ярослав. Он спустился по лестнице, но замер, не зная, как пройти по тесно заставленной букетами площадке.

– Очень. Но такое… в первый раз. Раньше только писал сообщения и караулил у подъезда.

– Серьезный парень… – Ярослав нахмурил брови, и мне захотелось потрогать складочку между ними.

– Я не думала, что он… такой.

Яр задумчиво потер пальцами подбородок и неожиданно улыбнулся.

Какая все-таки у него сумасшедше обаятельная улыбка! При взгляде на нее сразу стало легче дышать.

– Давай его отвадим раз и навсегда?

– Как?.. – Я замерла.

– Притворимся, что ты моя любовница. Все, место занято, можешь отдохнуть, парень.

– Как?!

– Пойдем… – Он нашел куда наступить, чтобы не опрокинуть вазы, и протянул мне руку. – Он приедет с веревками, откроем ему вдвоем в провокационном виде. Чтобы сразу и наглядно!

Я оглянулась в квартиру, пожала плечами, закрыла дверь и опасливо шагнула на ближайшее свободное место. Потом – оперлась на руку Ярослава, и он ловко выдернул меня из розовых кустов.

Мы поднялись на этаж выше. С моего прошлого визита тут почти ничего не изменилось, разве что стало посуше.

– Кстати, ты посчитала ущерб? – Ярослав, видимо, тоже вспомнил тот случай. – Сколько я тебе должен?

– Нисколько, там ерунда.

– Ева, не морочь мне голову. Сколько бы ни было, это моя вина. Сделай нормальный ремонт, скажи затраты, а еще – подумай, сколько стоят твои моральные страдания и, кстати, помощь мне.

– Помощь вообще ничего не стоит.

– Ева!

– Когда Олег обещал вернуться? – Я сменила тему, чтобы не ругаться.

– Сказал, в течение часа. Так, давай, раздевайся.

– В смысле?!

– Ну а что ты думала? Если мы ему просто вдвоем откроем дверь, это будет вообще ни о чем. Зашла соседка, попили чаю, посчитали ущерб от наводнения. Того и гляди подумает, что я решил ему помочь и специально позвал тебя, чтобы вы встретились и поговорили.

– Да, и правда…

– Поэтому вид у нас должен быть крайне компрометирующий.

Ярослав прямо в коридоре стащил с себя пижамные брюки, оставшись в черных обтягивающих боксерах. Я совсем не смотрела!

Потом подумал и снял футболку – вот тут я моментально залипла взглядом на его груди. Он был гораздо менее прокачанный, чем Олег, я это уже заметила, но привлекал куда сильнее. Его хотелось касаться, гладить, проводить пальцами по гладкой коже. Область притяжения критически расширилась – если в лифте я с трудом держала себя в руках на расстоянии сантиметров в тридцать, тут пришлось отойти на метр, чтобы не наброситься.

Я сняла ботинки, куртку, повесила ее. Стянула свитер и осталась в бюстгальтере. Ярослав повернулся и замер.

– Джинсы… – хрипло сказал он, глядя мне существенно ниже глаз.

– И остаться в нижнем белье?!

– Нет… – Он тряхнул головой, с видимым усилием возвращаясь к нашему разговору. – Это будет нарочито, если он не дурак, догадается. У меня есть идея получше.

Он нырнул в спальню и вернулся со знакомой мне футболкой Manowar.

– Ты ведь такое не слушаешь? – уточнил он.

Я покачала головой:

– Нет, больше девочек. Адель, Тори Эймос.

– Хороший вкус… Ладно, снимай лифчик.

– Яр!

– Что Яр? Отвернусь. Наденешь мою футболку.

– Может, лучше рубашку на голое тело?

– Фу, пошлятина. Слишком кинематографично. Не забудь, у нас все по-настоящему, никакой постановки! Пошловато, по-соседски помогли друг другу забыть бывших. Таков план.

Яр отвернулся, я накинула футболку и утонула в ней. Она пахла… им. Парфюмом тоже, да, но больше все-таки именно его запахом. Он в ней ходил и даже, наверное, спал. Такой уютный и теплый запах, как будто он ее только снял, и она еще хранила память о его коже. Я чуть не потерлась о нее щекой, но постеснялась это сделать под взглядом Ярослава.

И тут в дверь позвонили.

Мы с Яром в панике посмотрели друг на друга.

– Так! Расслабься! – скомандовал он.

Осмотрелся по сторонам, сгреб нашу одежду в кучу, закинул в комнату и закрыл дверь. Посмотрел на меня, двумя руками взлохматил мне волосы, потом себе, кивнул и подтащил меня к себе, прижав так близко, что я и пискнуть не могла.

Моя мягкая грудь спружинила о его твердую, и мы синхронно резко втянули воздух, посмотрев друг на друга безумными глазами.

– Губы искусай, – шепнул он, обнял меня, по-хозяйски положив руку на бедро и наконец отпер дверь.

– Я тут подумал, давай подождем, пока она уйдет, чтобы я мог… – Олег запнулся на середине фразы, уставившись на нас круглыми глазами. В его руках действительно были разноцветные альпинистские веревки, грудь и бедра перетягивали ремни обвязки.

Жалобно звякнул карабин.

Я так и не узнала, зачем он хотел, чтобы я ушла, и что он собирался сделать.

Он открыл рот и только переводил взгляд с меня на Яра. Отметил и его ладонь на моем бедре – рука тут же переползла на задницу и сжала ее! – и мою не стесненную бюстгальтером грудь под футболкой, и даже растрепанные волосы не обошел вниманием.

– Прости, приятель, не знал, как тебе сказать. Решил – лучше, чтобы ты сразу сам увидел, – сочувствующим дружелюбным тоном произнес Яр.

Его улыбка сияла, и исходящее от нее тепло чувствовалось буквально кожей. Он врубил харизму на максимум. Конечно, это мало чем могло помочь Олегу, даже морально.

На него было больно смотреть – лицо серело буквально на глазах, оплывая дешевой стеариновой свечой.

– Ева?.. – Он посмотрел на меня так, словно ждал, что все происходящее окажется розыгрышем. Это и был розыгрыш, но я не собиралась признаваться. – Ева… Я ведь… Я ведь… Вот…

Он неловко полез в карман джинсов, путаясь в веревках и карабинах, долго не мог выудить оттуда что-то, и я каким-то десятым женским чувством догадывалась что.

Яр тоже. Он прижал меня к себе сильнее, так что я не могла вдохнуть, и от его тепла и твердости рук мне было чуточку легче, когда я увидела бархатную коробочку в руках Олега.

– Я ведь думал… Ты же… Я хотел сказать – ты победила, я сдаюсь. Разве ты не этого хотела? Не ради этого… все? – Олег смотрел на меня с последней, самой отчаянной надеждой, такой знакомой, что, будь я одна, все могло бы обернуться иначе.

Но он что, правда думал – я его выгнала, чтобы добиться предложения?! Серьезно?

– Это уже не смешно… – пробормотал Яр, выпустил меня из объятий и отстранился. – Ева? Что скажешь? У человека серьезные намерения.

А этот что, решил, будто я сейчас брошусь в объятия человека, который делает предложение словами «Ты победила»?!

– Прости. Я люблю Яра, – собрав всю решимость, твердо сказала я Олегу. В полутьме коридора, к счастью, никто не мог увидеть, как от этих слов кровь бросилась мне в лицо, а кожа заполыхала, как при лихорадке. – Ты опоздал.

И я сама прижалась к Ярославу и снова положила его ладонь себе на бедро.

– Но я… – Олег начал открывать коробочку.

Я повернулась к Яру и посмотрела ему в глаза, мысленно умоляя прекратить эту сцену. Он все понял правильно: захлопнул перед моим бывшим, моей девятой попыткой и предпоследней надеждой дверь и крепко меня обнял. Я уткнулась лицом ему в грудь.

Отношения развиваются слишком быстро

Ярослав гладил меня по волосам, пока я глубоко дышала, приходя в себя, и наслаждалась тем, как моя щека касается кожи на его груди, и отсчитывала секунды. Сколько еще можно так стоять, списывая на аффект? Когда надо будет отстраниться, чтобы ситуация не стала неловкой? Время утекало струйкой песка. Три, два, один… Пора.

Но в этот момент очнулся Яр:

– Прости. – Он вздохнул, обнимая меня двумя руками за плечи и отстраняя сам. – Плохая была идея.

Я быстро вытерла выступившие слезы и пожала плечами:

– Нет, что ты. Было тяжело, но спасибо тебе. Надеюсь, теперь это действительно конец.

– Не жалеешь? – спросил он со странной, какой-то слишком личной интонацией.

– Теперь – нет.

«Теперь, когда ты защитил меня. Теперь, когда эта жуткая сцена стала расплатой за прикосновение к тебе».

Я подняла глаза на него… и замерла.

Его пальцы судорожно сжались на моих плечах. Реальность стала чистой и прозрачной, словно протертое уксусом стекло, все ощущалось остро и четко: как моя грудь под футболкой касается его обнаженной груди, как громко звучит наше тяжелое дыхание, как цепляются друг за друга взгляды. И чем дольше это длится, тем меньше понятно, что делать дальше. Просто так уже не расцепиться, не оторваться друг от друга…

Невозможно опустить глаза, собрать свои вещи и уйти.

Нереально.

Яр смотрел на меня бесконечно долгим взглядом, и в его глазах словно вспыхивали золотые искры. Они жалили меня, и смотреть на него было все сложнее.

Он придвинулся еще чуть ближе, и мне пришлось задрать голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. Его пальцы на моих плечах прожигали футболку насквозь…

И не жалко, это его футболка.

Он медленно выдохнул, и я почувствовала его дыхание на своей коже. Острее прикосновения, оно связало нас еще сильнее. Его зрачки были расширены настолько, что не было видно радужки.

Я подняла руки и положила их ему на грудь. Просто не смогла удержаться, это было выше моих сил.

– Кажется… – сказал Яр медленно, и каждый его выдох я хотела ловить губами. – У нас будет секс.

– Да, – сказала я.

– Это плохая идея.

– Да, – сказала я.

Но избежать этого уже невозможно.

Тучи уже нависли над землей, и электричество потрескивало в воздухе – вот-вот грохнет гром и польются потоки воды. Вагонетка зависла на самой высокой точке «американских горок» и уже начинает потихоньку сползать вниз, скоро не выдержит, перевесит и понесется вниз под визг и свист ветра в ушах. Та самая точка за миг до оргазма, когда никак не повернуть назад, последнее мгновенье тишины – и выстрелят все мышцы, вырвется всхлип и крик, разожмутся пружины нервов.

– Ты ведь чувствуешь то же самое? – тихо спросил он. – От нас уже ничего не зависит?

– А ты?

«Если я окажусь сейчас с ним в постели – с женатым, с десятым, с влюбленным в другую, я буду проклята навеки».

– Если я сейчас окажусь в постели с тобой, – сказал Яр, – с такой теплой, живой, мягкой… Моя прежняя жизнь закончится.

– Ты разведешься?

– Да.

– Но ты же любишь ее.

– Уже не знаю, – ответил он едва слышно, притягивая меня к себе так близко, что я впечаталась в его грудь, вдохнула запах его кожи в ямочке между ключицами, и мой лоб сначала оцарапала еле заметная щетина, а потом накрыли сухие губы.

Еще один шаг, и я влюблюсь в него. Бесповоротно.

Одно прикосновение. Один поцелуй.

Я не скажу ни под дулом пистолета, ни на Страшном суде, кто первый начал это движение – он вниз, я наверх, но оно было таким же неизбежным, как все в тот момент. Вселенная так повернулась вокруг нас, что не было иного положения губ, кроме как рядом друг с другом.

Мягкое касание – сначала почувствовать, как они пружинят, поймать, не дать распасться этой связи, но мы уже притягиваемся, как магниты, невозможно представить иного, и появляется вкус – его терпкий и мужской, его крепкий и сильный. И секунда на вдох, на изумленный выдох – вот оно, оно происходит!

И руки скользят по телу, забираются под футболку, пальцы трогают и трогают гладкую кожу, тела сталкиваются, стремясь слиться и не разделяться больше.

Губы ищут губы, ловят, мы задыхаемся от восторга, от нетерпения, от желания получить все и сразу, но не торопимся, изо всех сил не торопимся. Трогаем кожу губами, медленно и жадно, стараясь прочувствовать каждое мгновение этих первых касаний, знакомства, запаха, вкуса, близости.

Все, что происходит, навсегда отпечатывается в наших зрачках, каждое движение согласуется взглядами. Мы словно идем по минному полю, мы еще не срываемся с вершины горы, еще держимся, хотя обоим понятно, что держаться осталось недолго.

Мои руки обнимают его сильные плечи, гладят горячую кожу, и хоть я стесняюсь спуститься хоть немного ниже, к эластичной ткани боксеров, но прижимаюсь так плотно, что чувствую твердость там, внизу, ощущаю ее животом.

Его пальцы под футболкой сначала легкими касаниями изучают мою спину, но смелеют, перебираются, пробегаясь по ребрам, к животу и легко-легко касаются нижней части полушарий груди.

Я только решаюсь двинуться чуть вниз, накрыть ладонью его член под плотной тканью, а он накрывает руками мою грудь… И вновь мы синхронно замираем, задерживая дыхание, а потом медленно выдыхаем – и в этот момент стрела срывается с тетивы, вагонетка несется вниз, гром раскалывает небо, и мышцы выстреливают, разжимаясь и сокращаясь судорогами.

Больше никакого осторожного изучения – футболка летит на пол, губы сливаются в поцелуе, языки сплетаются жарко и неумолимо. Я тяну резинку вниз и обхватываю ладонью твердый, словно железный, ствол под шелком. Яр стягивает единственное, что осталось на мне – тонкое кружевное белье, – чертыхается, накрывает ладонью горячий холмик, раздвигает пальцами, другой рукой поддерживает за спину, я закидываю ногу ему на бедро, поворачиваясь так, чтобы ему было удобнее, он прикусывает кожу на моей шее, я откидываю голову назад, и в висках бьется пульс, в кончиках пальцев бьется пульс…

И сопротивление бесполезно.

Он подхватывает меня на руки, я обнимаю руками его шею, трусь о горячий член, упирающийся мне между ног, целуюсь до головокружения – его головокружения тоже, потому что Яр пошатывается, чуть не впечатывая меня в косяк двери, но все же находит вход в спальню. Там закрыты шторы и темно, а я хочу его видеть, и мы тянемся к выключателю одновременно, накрываем его ладонями вместе, сплетаем пальцы.

Он роняет меня на постель, я вдыхаю запах нового свежего белья. Я помню, что мы сделали со старым! Хрустящая чистота укутывает меня, я нежусь в мягкости одеяла, пока Яр стаскивает с меня мое чертово кружево. И я раздвигаю ноги, и его взгляд устремляется между ними, пока он пытается стащить белье и с себя. Он падает ко мне, в мои объятия, и мы сплетаемся так яростно и тесно, что кажется – не нужно даже никаких проникновений, мы и так просочились друг другу под кожу.

Но язык вновь находит мой язык, врывается в рот, колено раздвигает мои ноги, он нависает надо мной… И мы замираем, считая секунды – последние секунды до неизбежного! – пробуя на вкус иллюзию выбора, которого нет.

– Ева… – выдыхает он, и это значит: «Ведь никогда ничего уже не будет прежним. Ты готова к тому, что мир вывернется наизнанку, это будет новый мир, совсем другой? Может, лучше, может, хуже, но мы войдем туда вдвоем рука об руку?»

– Яррррр… – мурчу я в его губы, соглашаясь на все, соглашаясь и с этим новым миром, и с его последствиями, с тем, что вместе. Это тоже означает «Да», и в нем тоже два звука, но они намного приятнее перекатываются по языку.

И когда через три… две… одну секунду он заполняет меня целиком собой, шелковый и твердый, горячий и нежный, подходящий до самого последнего кубического миллиметра, так что между нами не остается ни малейшего зазора, и каждое движение сразу взрывает все органы чувств, я закрываю глаза. Всего на несколько секунд.

Я хочу его видеть, его улыбку, его безумный взгляд, в котором пылает что-то нездешнее, все выражения его лица, когда входит в меня и когда покидает, я хочу читать его мысли и трогать его губы.

Но эти секунды мне нужны для того, чтобы перед внутренним взором появилась пылающая адским огнем цифра 10.

Я пропала.

Мне конец.

И уже ничего не исправить.

Яр чувствует это, и, когда я открываю глаза, меня встречает его встревоженный взгляд.

– Будь со мной, – говорит он так, словно все знает. – Забудь обо всем, будь со мной.

Я слушаюсь его. Разве можно не послушаться человека с шелковым голосом, шелковым членом и такой интуицией, что я не успеваю даже захотеть чего-нибудь: быстрее, глубже, замереть, перевернуться, поцелуй тут, погладить здесь, ярости, нежности, страсти, жестокости, укусов, влажных дорожек горячим языком, дыхания, сладкого и острого, тихих слов на ухо, громких приказов сквозь зубы, низких стонов, подчинения, доминирования, трахаться, как кролики, рыча и впиваясь друг в друга – он делает все это за секунду до того, как желание появляется.

Он не угадывает, не играет, не проявляет каких-то особенных умений и навыков, просто наши желания совпадают настолько четко, что я пугаюсь до одури – мне не хватает воздуха, голова кружится, и я лечу в черную пустоту, и последний шанс уцепиться был еще полчаса назад, час назад, два часа назад, и от страха, оказывается, только острее удовольствие.

Яр встряхивает меня, оставляет след зубов на плече, а я – следы ногтей у него на спине. Мы падаем с небес на влажные простыни и бесконечно смотрим друг другу в глаза, продолжая мысленно то, что уже не в состоянии сделать в реальности. Его пальцы гладят мое лицо, задерживаясь на губах, я улыбаюсь и ловлю их, посасываю, и в его глазах вспыхивает пламя. Там, где только что прошелся лесной пожар и вроде бы нечему гореть… Мы снова набрасываемся друг на друга, пока кожа не начинает пылать, мышцы ныть, сердца заходиться в очередном приступе тахикардии и грозиться замереть навсегда.

Это все длится существенно дольше тридцати пяти секунд в лифте. Это слаще и горячей всех моих фантазий. И Яр не пахнет Диором, когда стискивает зубы и рычит, вбиваясь в меня в последних судорогах. Он пахнет собой – свежим потом, греховным сексом, неизбежностью и чем-то еще горьковато-терпким, слишком похожим на будущие сожаления.

Но я не собираюсь жалеть. В тот момент, когда я прижимаю его к себе, слизывая соленую влагу с его плеча, я решаю, что жалеть – не буду. Это то, чего я хотела больше всего на свете, то, о чем не могла и мечтать, то, чего у меня никому теперь не отнять, пока мне физически не вырежут тот кусок мозга, где хранятся воспоминания. Но, говорят, они хранятся разобранными во множестве мест, так что – пока мне не вырежут весь мозг. Что бы ни случилось дальше, это воспоминание останется со мной, я буду держаться за него, когда все полетит во тьму.

Оно станет частью меня.

Ева и Яр, два часа острого счастья, за которое ничего не жалко.

Мама была права.

На такой ноте, пожалуй, и вправду лучше остановиться.

Выбрать его своим последним мужчиной.

Навсегда.

Я не переживу, когда он меня оставит.