Читать книгу "Десятый сосед"

День, когда мир перевернулся

«Я думаю – почему я умираю? А я просто кофе забыл. Ты меня избаловала!» – получила я эсэмэску, уже сидя на работе.

«Негде купить?» – отстучала свою.

«Есть, но твой вкуснее. Не хочу чужой».

«Я просто нажимаю кнопку».

«Твой. Вкуснее».

За неимением лимона улыбку с лица пришлось убирать зубодробительными формулировками Трудового кодекса. Кажется, я слишком перенервничала вчера! Все и правда хорошо.

До обеда я разбирала примеры сложных кадровых ситуаций, после обеда – ругалась с клининговой службой, потому что никто, кроме меня, пока не умел приводить их в чувство.

За весь день я послала только одно СМС: «Ну как?» – и получила ответ: «Тут такой цирк! Ты бы знала! Вечером расскажу».

Вместо того чтобы успокоиться и уцепиться сердцем за это «вечером», я напряглась. Не планировалось там никакого цирка! Только провести быстрые переговоры, пожать друг другу руки и отправиться завтра закреплять все официально.

Когда что-то идет не по плану, оно редко идет в хорошую сторону. Только в сказках сбившиеся с пути приходят в райский сад. Да и то, в настоящий райский сад живыми не попадают.

Домой я летела, обгоняя собственное сердце, трепыхающееся в груди. Лифт, люки, эскалаторы, двери – я идеально с первого раза прошла этот уровень игры на рекордное количество очков.

Успела хлопнуть по кнопке вызова лифта, дверь подъезда стукнула, закрываясь за мной – и тут же открылась снова.

В сердце вонзилась игла. В тот день Яр удержал дверь. А сейчас…

Мне кажется, я узнала ее с первого взгляда даже в полутьме подъезда, хотя видела всего один раз, мельком на фото. Но даже если бы не видела, поняла бы, кто это, едва войдя с ней в тесную кабину лифта.

Она была нездешняя.

Я помнила этот эффект – казалось, что все вокруг просто неумелый коллаж. Так было с Яром.

Моя реальность с тусклым светом лампочки, исцарапанными стенами, вытертыми кнопками лифта и она, выглядящая так, будто даже сейчас находится под светом профессиональных студийных ламп. Сияющие золотом волосы, как в рекламе самой дорогой краски. Безупречная ровная кожа, словно обработанная в «Фотошопе». Очень скромная, но настолько стильная одежда, что любой интуитивно поймет – в «Ашане» такое не купить.

И руки.

Почему-то сильнее всего меня поразили ее тонкие, словно кукольные пальчики. Такие пальцы можно представить только в сильной мужской руке. Такой, как у Ярослава.

Я нисколько не удивилась, когда она, мельком глянув в телефон, сказала:

– Одиннадцатый, пожалуйста, – вежливым, гладким, идеальным голосом, в глубине которого прятался звон серебряных колокольчиков.

Мне сложно было отвести от Лены глаза. Она прикусила губу – волнуется или предвкушает? Она глубоко вздохнула и поморщилась – да, у нас тут не духами Яра пахнет. Она в нетерпении топнула ногой в замшевом ботильоне – всего тридцать пять секунд, неужели так торопится?

Я знала, куда она торопится, но не знала, зачем.

Если бы я была понаглее, попроще – в общем, другой! – то сейчас завела бы разговор о погоде, о природе и невзначай заметила «я вас тут раньше не видела, вы к кому?», как бдительная соседка.

Но она и так два раза покосилась на меня, потому что я слишком уж откровенно на нее пялилась.

«Мне сложно этого не делать. Я не дышу уже почти минуту. Острая боль в сердце не дает».

Я только судорожно всхлипнула, когда лифт выплюнул меня на десятом этаже и поехал дальше. Вопреки всем доводам разума я осталась на лестничной клетке и слушала, что происходит этажом выше.

Стук каблуков.

Неприятный блямс створок лифта.

Длинный звонок.

Пауза.

Не дышу.

Скрежет замка и удивленное «Оу!» Яра.

Чуть более явные колокольчики в смиренном: «Поговорим?»

Каблуки.

Хлопок двери.

Скрежет замка.

Тишина.

Очень-очень медленно и тихо, словно кто-то где-то тоже стоит и слушает, что тут происходит, я достала ключи, аккуратно отперла дверь своей квартиры и бесшумно закрыла ее. Так же медленно разделась, раскладывая одежду по местам и разглаживая морщинки на ней.

Все так же плавно и тихо, словно в толще воды, прошла в спальню и легла на кровать, зажав ладони между коленей. Но потом перевернулась и уставилась в потолок.

Может, зайти? Подняться, отпереть дверь своими ключами, поцеловать Яра в губы, долго и жарко, обернуться и оценить эффект. Красиво, дерзко! Поднять брови, выслушивая все, что Елена Прекрасная захочет мне сказать. Улыбнуться ей тонко и холодно, бросить Яру: «Ты знаешь, где меня искать» – и уйти.

И повеситься.

Нет. Лучше не знать. Лучше ждать. Лучше верить ему.

Весь вечер я лежала не шевелясь и только слушала, но наверху была тишина. Я сжимала телефон в руке так крепко, что он нагрелся, как от долгого разговора, но так и не зазвонил, и не появилось ни одного сообщения. Даже спамеры этим вечером меня игнорировали.

Соль выступала на сухих, без слез, глазах, они опухали от пристального взгляда в тускнеющий потолок – сначала белый, потом серый, потом почти черный. Я закрывала глаза, и на несколько секунд приходила блаженная темнота… А потом снова смотрела.

Темнота длилась много утомительных часов. Я не знала, спала ли я или грезила наяву, но, когда очнулась, потолок снова был ярко-белым, часы показывали раннее утро, а в телефоне осталось 10 % заряда и не было ни одного сообщения.

Надо было собираться на работу, но руки были налиты свинцом, в голове звенело, и главное – даже в самой отдаленной перспективе не было никакого смысла во всех этих телодвижениях. Мелькнула мысль притвориться больной, но перспектива целый день провести дома наедине со своими мыслями и вариантами развития событий, вслушиваясь в тишину и вглядываясь в белизну, приводила в ужас.

Мелькнула еще одна – позвонить Яру. Жизнерадостно поинтересоваться, почему он не позвонил мне вчера, расспросить о делах. Притвориться, что ничего особенного не происходит.

Но я же знаю, что происходит.

Мне просто страшно. До онемевших рук и подгибающихся ног.

Собиралась я механически: сумка, ключи, съесть бутерброд, преодолевая тошноту, сварить кофе, стараясь не заплакать. Запереть дверь, подергать ручку раз, второй, да и хватит, какая разница.

Путь до работы представлялся бесконечно длинным, как кругосветное путешествие с тремя пересадками на метро. Даже спуститься в лифте – уже подвиг, а впереди еще восемь часов работы с перерывом на обед.

Но я заставила себя сделать несколько шагов. Потихоньку, шаг за шагом.

Шаг. За шагом.

И однажды я доберусь. А потом обратно.

Шаг за шагом.

И дышать.

«Лендровер» стоял у дороги, перегораживая выезд всем остальным, рядом топтался Яр. Мимо не проскользнуть. Ждал?

Увидев меня, он замер и сипло выговорил:

– Ева…

Я подошла к нему молча, не зная, что сказать, не находя слов и страшась ответов на вопросы. Но он и так знал все, что я могла бы спросить.

– Не знаю… – ответил Яр на мое молчание. – Ничего не знаю. Надо тебе что-то сказать, а я не знаю, с чего начать.

– С начала, – подсказала я. Внутри корчилась в предсмертной агонии крошечная новорожденная надежда по имени «а вдруг я все не так поняла». – С цирка.

– С какого… – начал Яр и осекся. Вспомнил, наверное.

Порыв резкого осеннего ветра бросил в меня горсть капель дождя и острый запах «Dior Homme». Если бы мне в горло воткнули нож, не уверена, что было бы больнее.

– Цирк… – повторил Яр. – Да, я приехал, и там начался цирк. Лена забрала заявление о разводе и дележе имущества. Сказала, что не хочет ни того, ни другого. – Он помолчал и тоскливо добавил: – Как я орал…

– Она же… – Я сглотнула. – Ты что, поверил?

– Нет, Ева, я не идиот… – Яр похлопал по карманам джинсов и рубашки, как делают давно завязавшие курильщики, вспоминая, что с собой ничего нет и не будет. – Конечно, она увидела, что мои дела пошли на лад. Благодаря тебе!

Он качнулся в мою сторону – поцеловать? обнять? – но словно забыл, зачем. Растерянно посмотрел взглядом больного спаниеля, но я отвела глаза.

– Захотела отгрызть еще кусок… – продолжил он, щурясь на серое ноябрьское небо. – Я предложил ей все остальное: лондонскую квартиру, замороженные счета, а там много. Разве что студию было жалко, только раскрутил же.

Он помолчал, пытаясь перевернуть носком начищенного черного ботинка прилипший к зеркально-черному мокрому асфальту желтый листик. Тот держался, как нарисованный.

– В итоге, знаешь, часов через шесть переговоров и крика предложил даже студию. Наплевать. Заработаю еще. – Он опять помолчал, собираясь с силами. И припечатал:

– Она отказалась.

Пока все идет хорошо, лишь бы это подольше не кончалось, как говорил падающий с небоскреба.

Зачем мне его деньги, если мне нужен только он?

– На этом разошлись. Я – думать и совещаться с юристами. Она…

Он резко вдохнул.

Я уже знала, что сделала она. Но хотела услышать от Яра.

– Она приехала вчера ко мне. Ждал тебя, а вошла Лена. Вся… как раньше. Сияющая. Яркая. Королева.

Я знаю.

– Она сказала, что совершила ошибку. Что никогда не собиралась разводиться по-настоящему, хотела только напугать меня, чтобы я взял себя в руки и перестал ныть. Но все зашло слишком далеко, и теперь она жалеет. Расплакалась…

Он замолчал. Уперся взглядом в асфальт. У меня уже замерзали руки, а перчатки я не взяла. Хотя сейчас у меня все замерзало, не только руки.

И на работу я наверняка опоздаю.

– Два раза в жизни видел ее плачущей, знаешь. Первый раз на нашей свадьбе – от счастья. Второй – когда умер ее отец. И вчера – третий. Сказала, что поняла – без меня она жить не может. Что я ее солнце. Сказала…

Вчерашняя ледяная игла решила напомнить, как хорошо она умеет втыкаться в сердце. Вот так.

– Сказала, что хочет ребенка. Чтобы у нас была настоящая семья.

Мне показалось, мне в горло залили жидкий бетон. Пока он еще не застыл, у меня был последний бессмысленный вопрос:

– А ты?

– Я… не поверил. Даже когда она сказала, что не станет без меня жить. Не поверил.

Я молчала.

Потому что, если бы проклятие «Эрбы» было бы настолько легким – всего один вечер ужаса, – я бы нашла тогда работу быстрее чем через полгода и не питалась раз в день овощным супом. Если бы оно развеивалось так просто, я бы вышла замуж за седьмого, восьмого или даже девятого мужчину и забыла, как больно мне было в тот день, когда я поняла, что есть нечто общее между двумя самыми ужасными моментами моей жизни.

Нет. Оно бьет насмерть.

– Поверил, когда она развернулась, чтобы уйти. Больше не умоляла и не унижалась. Просто в одну секунду потухла. Вся посерела, плечи опустились. Это невозможно сыграть. Моя Лена сражалась бы до конца.

«Моя».

– Ева… – он поднял на меня глаза.

– Я в порядке, – соврала я. – Рада за тебя.

– Нет, Ева, не надо!

– Радоваться за тебя не надо? – удивилась я. – Ты же получил то, чего желал больше всего.

– Нет. Я уже не желал.

– Да? – Я чувствовала себя глупо, перекидываясь пустыми словами.

«Отпусти меня. Уже все ясно!»

– Ева, она для меня близкий человек. Мы двенадцать лет были вместе. Я просто не могу оставить ее в таком состоянии, не попытавшись что-то сделать. Если бы она меня проклинала или обещала отомстить, я был бы совершенно спокоен. Но ей по-настоящему плохо, не на шутку. Я должен ей помочь, Ева! Понимаешь?

«Что тут непонятного?»

– Дай мне, пожалуйста, совсем чуть-чуть времени, прошу тебя. Немножко. Я должен разобраться, должен решить. Ева…

«Перестань повторять мое имя».

Мне хотелось заорать на него, но бетон в горле уже застыл, поэтому я только неловко кивнула.

– Это да? Ты подождешь? Правда? – Он хотел схватить меня за руки, но я покачала головой и сделала шаг назад, кивнула еще раз и быстро пошла к остановке, отдав управление телом автопилоту.

Яр остался там, позади.

«Все дело в десерте. Я же говорила!»

Шоколадно-ореховый вкус на кончике языка.

Подарок ко дню рождения

В пятнадцать лет я была уверена, что взрослые гораздо меньше страдают от несчастной любви. Думала, что больнее всего переживать ее впервые, а когда тебе разбивают сердце уже в пятый раз – привыкаешь.

Взрослые отмахивались от моего нытья, говорили – переживешь. Это означало не только то, что они забыли, как это – быть подростком, но и то, что от несчастной любви они в свои годы уже не страдают. Это хорошая новость. Однажды все закончится, и я буду встречать предложения остаться друзьями мудрой, немного усталой улыбкой. Выпивать с подругами бутылку розового шампанского, как в кино, и наутро страдать только от похмелья.

Я не видела ни одной взрослой женщины, которая зарыдала бы, услышав обрывок попсовой песенки из проезжающей машины.

Оказалось, они просто хорошо скрывались.

Находили по пути на работу и домой укромные места, чтобы скорчиться за старой трансформаторной будкой и порыдать. Потом протереть лицо матирующими салфетками, закапать в глаза «Визин» и войти в офис с жизнерадостной улыбкой.

В пятый раз сердце рвется даже больнее – не по линиям сгиба, а неопрятно, лохмотьями вокруг старых швов. Рыдать внутри, когда слышишь ту самую песню, больнее, чем вслух.

И мое десятое расставание оказалось самым болезненным из всех.

Иногда мне казалось, что я не сумею его пережить.

Дни тянулись бесконечно, залитые вместо солнечного света тоской, похожей на черную смолу. Если сначала я еще надеялась – крошечным осколком сердца, последним живым среди праха! – что «чуть-чуть подожди» от Ярослава – это один, ну два дня, то на третий умерла и эта надежда. Как положено – мучительно, страшно, невыносимо.

В этот день я удалила его телефон. Отправила в спам в мессенджерах. Стерла так, чтобы при всем желании не могла бы найти в минуту слабости.

Я возвращалась домой как можно позже, чтобы не слышать, что происходит наверху. «Лендровер» стоял возле дома, словно надгробие, каждое утро и каждый вечер, но листья к нему прилипали каждый раз разные.

Если раньше мы постоянно сталкивались с Ярославом, то теперь я подозревала, что он сознательно избегает меня. Может быть, даже прячется за кустами, как я когда-то. Только у него это получалось куда лучше.

Иногда я чувствовала запах его парфюма в лифте – крошечный след, скорее воображаемый, чем реальный… Этого достаточно для того, чтобы испытать сразу и глубокое горе, и огромное счастье.

Он есть, он существует, он ходит теми же тропами, что и я… Но не хочет меня видеть.

Иногда мне казалось, что для счастья достаточно знать, что он рядом, два с половиной метра вверх через бетонную плиту. Иногда – что лучше я уйду в октябрьский лес и останусь там в мокрой земле, заливаемая дождями, только бы забыть о его существовании.

В субботу с утра я выскочила в магазин за йогуртом, потому что от бутербродов и всей остальной твердой еды меня давно тошнило.

Возвращаясь обратно, долго ждала лифта с верхних этажей, вошла – и пропала. Весь лифт был заполнен по самую крышу запахом Яра. Десять этажей и тридцать две секунды я была с ним рядом, вплотную.

Дома меня долго тошнило в ванной под звук льющейся воды. Наверное, в этот момент я поняла, что происходит что-то не то, задумалась – и перепугалась до смерти.

Как же так! Я была предельно осторожна, я же…

Я…

С Олегом я предохранялась с помощью гормонального кольца. С моей тревожностью таблетки – слишком нервно, я боялась забыть их принять, а презервативы ему не нравились. Поэтому кольцо. Два раза в месяц телефон напоминал о том, чтобы вынуть его и поставить обратно.

Вот только я вспомнила, что, когда Олег ушел, буквально через день, закончился цикл и я решила не ставить новое. Зачем? Я не планировала искать новых любовников.

А потом все закружилось – и у меня все напрочь вылетело из головы. За три года я просто привыкла, что за меня думает календарь в телефоне.

И теперь…

Я вытряхнула всю аптечку разом на пол – слишком уж тряслись руки, чтобы копаться в ней в поисках теста. У них ведь есть срок годности? Я, кажется, покупала еще до Олега…

Вот он.

Меня колотило так, что я пару раз выронила упаковку.

Срок годности истекает в ноябре. Как я вовремя успела. Какая экономная Ева, даже тесты использует до последнего!

Молодец.

Я снова включила воду, отгораживаясь ее шумом от мира.

Не так уж много я делала тестов на беременность за свою жизнь, но каждый раз помню отчетливо и остро: сидишь на холодном полу ванной, глотаешь разреженный воздух своего ужаса и смотришь, как медленно наливается краснотой сначала первая полоска, а потом, еще медленнее, под громовой стук сердца, слегка обозначается вторая… но бледнеет.

Бледнеет.

Ты дрожащими руками кладешь тест на край ванной, чтобы выждать уже положенную минуту, хотя и так все ясно. Но на всякий случай. Потом проверяешь каждые пять минут – не появилась ли случайно вторая полоска? Это уже не будет считаться, но все же проверить стоит.

Только сейчас она не побледнела. Вторая полоска налилась рубиновой краснотой, очевидной и бесспорной.

Мне казалось, мое сердце просто взорвалось. Вздрогнуло, попыталось разогнаться до тысячи ударов в минуту, захлебнулось кровью и упало, обессиленное.

Вот и все. Случилось именно то, от чего меня пыталась предостеречь мама. Именно то, что ждало меня в конце пути из десяти мужчин.

Девочки, которые не слушаются маму, не выходят замуж до тридцати, спят с женатыми, выбирают любовь, а не уверенность в будущем и надежного мужчину с порядковым номером не больше десяти, заканчивают именно так. Как Вера. Изгоями.

Нищими, брошенными, беременными.

Я легла на кафельный пол, прислонившись щекой к прохладной плитке. Перед глазами плыли круги, еле ожившее сердце вяло трепыхалось прямо в горле.

«Тебе конец, Ева».

Вот так я встретила свое тридцатилетие.

Я никогда не хотела детей просто так, без связи с их будущим отцом, хотя в моем представлении о семье они, конечно, были. В умильной картинке моего будущего я выходила замуж в белом платье, кидала букет в толпу подружек, а через девять месяцев выносила из роддома симпатичный розовый или голубой конвертик. Произойти это должно было между двадцатью и двадцатью пятью годами. Идеальное время.

Жаль только, что в двадцать у меня был мой мужчина номер два – страсть на разрыв аорты, ночевки у него под кроватью, когда внезапно возвращались родители, его переписки с другими, дым, выпущенный в лицо, и насмешливое «ты же не думаешь, что я на тебе женюсь?».

В двадцать пять был номер шесть и навечно запомнившийся вкус десерта «Эрба». Между ними я тоже не обзавелась колечком – отложила на будущее, которое так и не настало.

Все досадные случайности вроде порванных презервативов, «не успел вынуть», пропущенных таблеток и сносящей голову роковой страсти, когда забываешь обо всем, заканчивались на холодном полу ванной и ожиданием второй полоски на тесте. Каждое такое утро отнимало у меня лет пять жизни.

Потому что залететь без кольца на пальце – это клеймо шлюхи.

Это «она такая же, как ее подружка, с гнильцой». Это страх и унижение, холодные инструменты, злые лица, кипяченые простыни с застиранными пятнами крови на больничных койках. Или бессонные ночи, нехватка денег, паршивая работа, прочерк в графе «отец» и бестактные, издевательские вопросы окружающих.

Мне кажется, я мало чего боялась так же сильно, как того, что случилось в день накануне моего тридцатилетия.

Днем я поехала в платную клинику, сделала анализ крови и УЗИ, и так плакала, услышав «срок – пять недель», что девочка-узистка, тревожно оглянувшись на дверь, шепотом спросила меня, точно ли я хочу оставить ребенка. Потому что, если поторопиться, то можно более щадящим способом…

Я вылетела оттуда как пробка и ревела, уткнувшись в толстый узловатый клен, росший возле клиники.

Страшно было все – и тот вариант, и другой.

Не существовало ни единого правильного.

Никто не видел меня за углом, за густыми кустами, под сенью милосердного клена, который старательно укрывал мое убежище последними оставшимися разлапистыми листами. Я стояла, бездумно обрывая ягоды с грозди рябины, протянувшей свою ветку словно для того, чтобы погладить меня по плечу.

«Одна, вторая, третья, четвертая… написать Яру? Пятая, шестая, удалила телефон, седьмая, восьмая, девятая, подняться этажом выше, девятая, девятая, десятая, и в лицо вот так сказать, десятая, одиннадцатая, двенадцатая, а он что? – тринадцатая! – «а мы уже с Леной над этим работаем», вот что, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая, семнадцатая, восемнадцатая, девятнадцатая, обойдусь, двадцатая, пошел к черту, тридцатая, тридцать первая, нет, так нельзя…»

Ягоды расплывались в глазах, я перебирала их, пачкая руки оранжевым. Решила – если их будет четное число, то напишу письмо и положу в его ящик. Если нечетное – не скажу. Не знаю, что решу, но не скажу точно.

Пересчитывала ягоды три раза.

Тридцать пять.

Тридцать семь.

Тридцать пять.

Сорвала еще одну гроздь – и снова тридцать пять.

Я подбросила ягоды на ладони, они стукнулись друг о друга упругими боками и раскатились, падая в черную грязь.

Мимо прошуршала машина. Мир жил своей жизнью рядом, всего в метре от меня, но пока соглашался подождать моего решения. Брошу ягоды и, если больше всего упадет на дорогу, сделаю аборт. Если на землю – оставлю.

Неловко подломилась нога, я споткнулась и высыпала всю горсть прямо под колеса проезжающей мимо машины. Она раздавила их в оранжево-красную кашицу все до одной.

Надо развернуться и пойти спросить, что там с «щадящим прерыванием»… Но я сорвала еще гроздь рябины и высыпала ягоды себе под ноги, на землю. Вот так!

Тридцать лет называют новой юностью.

В некоторых странах тридцать – это лишь повод задуматься, чего ты хочешь от жизни. Но у нас – это рубеж, после которого девушка превращается в женщину. Заканчивается период, когда тебя еще считают беззаботной и юной, начинается зона ответственности и взросления.

«29» – последнее число, которое забивают в поиск на сайте знакомств самые приличные мужчины. Можно прятаться от своего возраста, но, когда произносишь «тридцать», всем ясно, что время уже скрежещет когтями по твоей крыше и нудно перечисляет, что ты успела и чего не успела.

Я успела слишком много – выбрала всю свою квоту мужчин, записалась в матери-одиночки, потеряла последнюю подругу и больше не доверяю маме.

Из зеркала на меня смотрела несчастная тридцатилетняя женщина – бледно-зеленая и с кругами под глазами.

Вот так, за один день, я перемахнула этот барьер из сияющей молодости, когда можешь всю ночь пить и наутро бежать в универ, в зрелость, когда наутро фотография в паспорте выглядит лучше, чем ты.

Так я провела последний день моей молодости.

Ночью в колбу песочных часов упала последняя песчинка, и чья-то сияющая рука перевернула их, полностью переменив мою жизнь.