Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

Этой эффектной фразой начинается «Катехизис революционера», моральный кодекс непримиримого борца за новый мир, составленный 22-летним Сергеем Нечаевым (1847–1882).

В значительной степени благодаря Достоевскому, выведшему Нечаева под именем пакостного Петруши Верховенского в романе «Бесы», за этим революционным деятелем укрепилась репутация мелкого беса – бессовестного, коварного интригана и манипулятора. Это совершенно неверное представление – хотя бы потому, что Сергей Нечаев был фигурой исторически очень крупной. Ее значение выходит далеко за пределы и России, и всего девятнадцатого века.

Нечаев вовсе не был человеком беспринципным и безнравственным. Просто он придерживался совершенно иной нравственности, революционной, которая в «Катехизисе» сформулирована предельно ясным образом: «Нравственно для него [революционера] всё, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё, что мешает ему». Впоследствии точно тот же принцип будет положен в основу «классовой», а затем «партийной» морали, которую провозгласят большевики.

В своем программном манифесте Нечаев писал, бравируя нигилистической прямотой: «Для него [революционера] существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение – успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель – беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть, и погубить своими руками всё, что мешает ея достижению… Тем хуже для него, если у него есть… родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку».

С точки зрения обычной человеческой этики документ, конечно, выглядит совершенной бесовщиной. Он проповедует вероломство, жестокость и беспощадность – если это понадобится для дела. Автор перечисляет, какие категории людей и в каком порядке подлежат истреблению. По поводу народа в «Катехизисе» сказано: «У товарищества ведь нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убежденные в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию».

Эта поэма на тему о том, что «лес рубят – щепки летят», сочетала в себе пылкую любовь к человечеству с полным пренебрежением к жизни отдельного человека. Нечаевский постулат о том, что герои, жертвующие собой во имя Великой Цели, получают право приносить ради нее в жертву кого угодно и что угодно, обрел долгую жизнь и нисколько не потускнел и в двадцать первом веке. Именно этой моралью вооружались и продолжают вооружаться экстремисты всех политических, религиозных и прочих направлений, когда затевают теракты, мишенью которых становятся не отдельные враги, а невинные люди. Если это нужно для Высокой Цели (какая бы чушь террористу таковой ни казалась), всё прочее не имеет значения. Идейный родоначальник подобного терроризма – Сергей Нечаев. Знаменитый роман Хорхе Семпруна (1987), посвященный современному экстремизму, так и назывался: «Нечаев вернулся».

С точки зрения конкретных революционных деяний, Нечаев сделал, собственно, немного. Можно сказать, почти ничего не сделал – лишь навредил той цели, которой всё оправдывал.

Сергей Нечаев. Фотография

В 1869 году он появился в Европе, обаял Бакунина, который был полезен Нечаеву своим авторитетом. Старый анархист наделил юного героя (тот наврал, что сбежал из Петропавловской крепости) всеми нужными полномочиями. Потом Нечаев сумел понравиться Николаю Огареву, распоряжавшемуся средствами так называемого Бахметьевского фонда, и получил в свое распоряжение значительную сумму. Должно быть, Огарев проходил по «Катехизису» как представитель «пятой категории» – либералов, с которыми «можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их в руки, овладеть всеми их тайнами».

Позволю себе небольшое отступление про Бахметьевский фонд – это очень красивая и очень русская история, ярко иллюстрирующая то удивительное время.

Павел Бахметьев был гимназическим учеником Н. Чернышевского, который впоследствии вывел этого незаурядного человека в своем романе под именем Рахметова. В юности Бахметьев тоже бродил по России, чтобы узнать жизнь народа, придерживался аскетических привычек и жил утопическими мечтами.

Продав свое имение, в 1857 году он отправился в дальнее путешествие – строить коммуну на каком-нибудь далеком тихоокеанском острове. По дороге сделал остановку в Лондоне и передал Герцену с Огаревым значительную часть имевшихся при нем денег, 20 тысяч франков, сказав, что хочет напоследок принести пользу России.

Известно, что Бахметьев отплыл в Новую Зеландию, дабы потом создать ячейку нового общества на Маркизовых островах, но добрался ли он туда и что с ним сталось неизвестно. Н. Эйдельман пытался отыскать его следы по архивам, но безуспешно.

К сожалению, России деньги Бахметьева-Рахметова пользы не принесли.

Вернувшись на родину с добычей, Нечаев взялся за организацию идеальной революционной партии со зловещим названием «Народная расправа», которую и создал в Москве. Он выдавал себя за представителя некоего могущественного «центрального комитета». Разбил членов на пятерки, стал приучать к строгой дисциплине, но этого ему показалось мало. Чтобы связать всех круговой порукой, инициировал убийство одного из участников, обвинив его в предательстве. Это была единственная «народная расправа», устроенная партией. Всех арестовали, Нечаев сбежал за границу и через некоторое время был выдан России. Окончил свои дни в каземате Петропавловки.

На фоне разворачивающегося народнического движения эта история может показаться мелким, неприятным эпизодом в жанре «семья не без урода», однако через несколько лет нечаевское представление о настоящих революционерах как о рыцарях некоего тайного ордена, наделенного особыми правами, многим уже казалось не просто актуальным, а единственно возможным.

Революционное движение входит в новую, «нечаевскую», заговорщическую фазу.

После ареста Нечаева идеологом перехода к подпольным методам борьбы стал один из членов «Народной расправы» Петр Ткачев (1844–1886). Арестованный и сосланный, он бежал в Швейцарию и излагал свои «подрывные» идеи в эмигрантской прессе.

Власти считали, что неуспех революционной пропаганды среди простого люда обеспечивается энергичными полицейскими мерами. В то же самое заблуждение впали и самые активные из народников – слишком уж депрессивно было сознавать, что крестьяне никакой революции не хотят. Логический вывод состоял в том, что агитационную деятельность продолжать нужно, но с соблюдением строгой конспирации. Ткачев же предлагал полагаться не на революционный дух народа, а на деятельность хорошо организованной, дисциплинированной партии, способной разрушить государственную машину и захватить власть в стране. Об анархизме речь уже не шла. Целью объявлялась диктатура, «сосредоточение материальной силы и политической власти в руках революционной партии». (Именно этот путь, проведенный в жизнь В. Лениным, как мы знаем, впоследствии окажется самым действенным.)

В 1875 году в Москве, Саратове и других городах появляется сеть подпольных кружков, устроенных по новым правилам. Члены этих сообществ жили по поддельным документам, не использовали своих настоящих имен, переписывались шифрованными записками, держали «явки», но всё это пока делалось по-дилетантски, по-мальчишески, и полиция быстро разгромила так до конца и не сложившуюся организацию, произведя несколько сотен арестов.

Более серьезная попытка была предпринята в следующем 1876 году, когда в столице была создана уже вполне серьезная организация «Земля и воля», названная в память о первой подпольной группе чернышевцев. Единственным достижением той, первой «Земли и воли» было то, что о ее существовании так и не узнала полиция. Теперь именно этот опыт обрел особенную важность.

Ядро партии состояло из оставшихся на свободе «старых» (на самом деле все еще очень молодых) народников, но вскоре пополнилось новой генерацией революционной молодежи – репрессивные меры властей постоянно обеспечивали революции приток свежих сил.

Целью деятельности объявлялась «народная социалистическая революция». Основным методом борьбы оставалась пропаганда среди крестьян – дань прежним народническим верованиям. Началась и агитация среди «мастеровых», то есть рабочих, в то время относительно немногочисленных. Городской пролетариат рассматривался как вспомогательная сила, которая поддержит крестьянское восстание.

«Землевольцы» планировали создать «опорные пункты» в самых «перспективных» областях страны, к каковым относили Дон и Кубань с их вольным казацким духом, а также Поволжье, где якобы жила память о пугачевщине. Агитаторы отправлялись в села и станицы, чтобы вести там всё ту же народническую работу, но теперь с соблюдением строгой конспирации. Нечаевско-ткачевская заговорщическая линия проявилась, собственно, только в организации партии. Она поддерживала внутреннюю дисциплину, имела устав, «центральный кружок» и сеть отделений, выпускала подпольную газету «Земля и воля». Всего в организации состояло около двухсот членов, не считая многочисленных незаконспирированных помощников.

Поминавшаяся выше петербургская демонстрация около Казанского собора в декабре 1876 года была первой пробой сил новой партии. Она надеялась собрать под красным знаменем рабочих. Знамя развернули, на нем было написано «Земля и воля», но рабочих пришло мало, в основном явились все те же студенты.

Не оправдались надежды «землевольцев» и на вольный дух сельского населения. Крестьяне упорно не желали бунтовать, казаки тем более. Полиция без большого труда вылавливала подозрительных пришлых людей, как бы они ни конспирировались.

Но главная причина поражения новой революционной тактики заключалась не в этом. Вторую «Землю и волю» погубило то же, что и первую. Как раз в это время, в 1876 году, так же, как в 1863-м, правительство «перехватило повестку» у революционеров – увлекло русское общество патриотическим порывом.

Повторилось то же самое. «Широкие слои» сочувствующих преисполнились патриотизма, устремились спасать «славянских братьев». Узкий круг непримиримых революционеров занервничал, радикализировался и задействовал крайнее средство революционной борьбы, уже совершенно нечаевское: террор.

Но времена переменились. Вырос градус ожесточения. Одним выстрелом, как в 1866 году, не обошлось. Загнанная внутрь болезнь дала себя знать. Нарыв прорвался. Конфликт перешел в террористическую фазу.

«Земля и воля» выступала против борьбы с оружием в руках, делая исключение только для самообороны. Индивидуальному террору организация предпочитала «аграрный террор», которые должны были устроить крестьяне, нападая на помещиков.

Но крестьяне не нападали, революционная волна шла на убыль, и некоторые землевольцы горели желанием повернуть это течение вспять.

Поразительно, что роковой поворот осуществила хрупкая молодая женщина – Вера Засулич (1849–1919). Она прошла обычный для тогдашних русских интеллигентных девушек путь: поработала переплетчицей, учительницей, акушеркой, «ходила в народ», распространяла запретную литературу, была в ссылке – одним словом, приносила себя в жертву ради народного блага.

Двадцать четвертого января 1878 года Засулич пришла на прием к петербургскому градоначальнику Трепову, известному «держиморде», и тяжело ранила его двумя выстрелами в живот. Это была месть за уже довольно давнюю историю: полугодом ранее Трепов приказал высечь арестованного студента.

Согласно новым судебным установлениям, процесс был гласным и вердикт выносили присяжные. Тут-то и выяснилось, что независимый суд и «ордынское» государство совершенно несовместны. Растроганные видом подсудимой, ее благородством и несомненным альтруизмом, а также возмущенные произволом градоначальника, присяжные объявили Засулич невиновной. Это стало настоящим шоком для правительства и дало невероятный толчок революционным настроениям самого радикального свойства. Полиция попыталась задержать террористку невзирая на вердикт – студенты ее отбили и помогли скрыться.

Дело Засулич затмило реляции с Балкан, тем более что боевые действия к тому времени уже закончились.

Выстрел Веры Засулич. А. Доденард

Самым же тяжелым последствием процесса было то, что террор, если так можно выразиться, вошел в моду. Очень горячих и очень холодных голов, готовых взяться за оружие, нашлось немало. Некоторые были связаны с подпольщиками, другие действовали по собственному почину.

Турецкая война закончилась, но началась война между государством и революционерами.

Вот краткая хроника основных ее событий (за исключением покушений на цареубийство, о которых будет рассказано отдельно).

30 января, то есть меньше чем через неделю после акции Засулич, в Одессе произошла перестрелка. Жандармы пришли арестовывать нелегалов, а те вместо того, чтобы сдаться, как бывало прежде, открыли огонь.

1 февраля в Ростове-на-Дону тамошние подпольщики убили полицейского провокатора Никонова.

23 февраля в Киеве трое террористов стреляли в товарища прокурора Котляревского.

25 мая в том же городе ударом кинжала был убит адъютант жандармского управления барон Гейкинг. Террорист скрылся, отстреливаясь.

Каждый из этих терактов сопровождался выпуском прокламаций о приведении в исполнение приговора, вынесенного некоей «русской социально-революционной партией», а вооруженное сопротивление при аресте или попытке задержания отныне становится обычным делом.

Обостряется ситуация и в столице. Чтобы не повторился казус с оправданием Засулич, правительство предает одесских арестантов военному суду – под предлогом того, что в январе в городе еще не было отменено военное положение, а нападение на жандармов было приравнено к нападению на солдатский караул. Благодаря этой казуистике суд прошел без сюрпризов, одного из обвиняемых расстреляли. Но в отместку, всего два дня спустя, среди бела дня, в центре Петербурга, землеволец Кравчинский кинжалом заколол самого шефа жандармов и начальника Третьего отделения Мезенцева, после чего благополучно скрылся. Безнаказанное убийство руководителя имперских спецслужб стало настоящей пощечиной для репрессивной машины, гордившейся своим всемогуществом.

Машина ответила так, как умела – еще бóльшими репрессиями. Притом не точечными, а массовыми, то есть наиболее бездарным и опасным образом. Правда, у нее не было другого выхода – полиция еще не научилась бороться с конспиративными организациями.

Прямо в день похорон Мезенцева в Зимнем дворце состоялось экстренное заседание Совета министров в присутствии императора. Постановили: подлежащих бессудной «административной высылке» (то есть кого угодно, по одному лишь подозрению полиции) отправлять «преимущественно в Восточную Сибирь»; за вооруженное сопротивление предавать военному суду с немедленным исполнением приговора; построить специальные тюрьмы и колонии для содержания политических.

По сути дела, государство решило ответить на террор террором. Людей по-настоящему отчаянных (а постнечаевские «обреченные» все были такими) запугать этим совершенно невозможно, они лишь лучше конспирируются. Общество при этом, подвергаясь полицейскому произволу, начинает горячо сочувствовать бесстрашным героям, сражающимся с несправедливостью, и не ставит им в вину проливаемую кровь. В самой, может быть, главной борьбе – за умы и сердца – правительство безнадежно проигрывало. Всякий передовой человек счел бы низостью помогать полиции и достойным поступком – помочь революционерам, даже если не разделял их взглядов.

Да что «передовой человек»! Вот разговор 1880 года. Участвуют два убежденных консерватора: Федор Михайлович Достоевский и Алексей Сергеевич Суворин, редактор благонамеренной газеты «Новое слово», которую демократы называют «Чего изволите?».

«Представьте себе, – говорил он [Достоевский], – что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?» «Нет, не пошел бы…» «И я бы не пошел».

Потому что доносить на революционеров стыдно. Даже если они собираются взорвать Помазанника Божия.

«Ведь это ужас. Это – преступление, – вздыхает Федор Михайлович. – Мы, может быть, могли бы предупредить…»

Полиция свирепствует, но пожар разгорается лишь сильней. В 1879 году убийства, покушения, перестрелки становятся чуть ли не обыденным явлением. В феврале застрелен харьковский губернатор князь Кропоткин и зарезан полицейский агент Рейнштейн. В марте стреляли в нового шефа жандармов Дрентельна. В мае при захвате киевской подпольной типографии произошел кровопролитный бой – было произведено 60 выстрелов.

Военные суды исправно работали, революционеров сажали в тюрьму, казнили. Но террор не стихал. Арестовывали отдельных подпольщиков, но разгромить подпольную организацию не могли. Времена, когда профессионалы-полицейские легко справлялись с дилетантами, остались в прошлом.

Второго апреля 1879 года, через тринадцать лет после каракозовской попытки, в государя опять стреляли. Один из землевольцев, бывший студент, потом учитель, кузнец (обычная для народника биография) Александр Соловьев, разуверившись в полезности агитационной работы, попросил у «центрального кружка» разрешения на цареубийство. Большинством голосов предложение было отвергнуто. Тогда молодой человек решил действовать самолично. Он подбежал к гулявшему по Дворцовой площади Александру с револьвером и открыл огонь. Все кроме императора застыли в растерянности. Помазанник же кинулся бежать зигзагами, увернулся от четырех пуль и остался цел. Соловьев принял яд, но его откачали и публично повесили.

И снова правительству показалось, что проблему можно решить административными методами, как в 1866 году.

Покушение Соловьева. Гравюра

Здесь государь соизволяет обратить внимание на стреляющего, но не убегает от него (как было на самом деле)

В апреле учреждаются «временные генерал-губернаторства» – там, где ситуация была тревожнее всего: в Петербурге, Харькове и Одессе. В этих городах фактически вводится военное положение. Генерал-губернаторам дают чрезвычайные полномочия. Это полководцы, прославившиеся на недавней войне: герой Шипки генерал Гурко, герой Плевны генерал Тотлебен, герой Карса генерал Лорис-Меликов. «В видах предоставления полиции большей самостоятельности и для возвышения ее значения и авторитета» она выводится из-под юрисдикции местных судов. Теперь полиция имеет право по собственному усмотрению отправлять в ссылку не только тех, кто подозревается в антиправительственной деятельности, но любого, кого сочтет возмутителем «общественного спокойствия». Назначения в земские и городские органы самоуправления ставятся под контроль начальства. В правительстве рассматривается вопрос о «вреде образования для неподготовленных умов». Татищев деликатно формулирует этот щекотливый вопрос следующим образом: «Не следует ли положить предел искусственной поддержке весьма распространенного стремления перемещаться путем высшего образования из одного общественного слоя в другой?» Подобная мера была вызвана высокой долей студентов-разночинцев в революционных организациях.

В общем, верховная власть пребывала в полной растерянности и, плохо понимая природу кризиса, боролась не с его причинами, а с его проявлениями.

Тем временем в революционном движении окончательно возобладала линия на вооруженную борьбу. Летом 1879 года «Земля и воля» разделилась на две организации. Меньшинство, по-прежнему верившее в силу слова, продолжило заниматься пропагандой среди крестьянства – так же безуспешно, как раньше. Эта группа называлась «Черный передел» (термин звучит зловеще, но означает всего лишь деление земли поровну). Последние народники скоро окончательно вывелись. Одних арестовали, другие эмигрировали, третьи отошли от движения.

Большинство же бывших землевольцев создали боевую партию «Народная воля», во главе которой стоял Исполнительный комитет. Он сразу же заявил, что пойдет каракозовско-соловьевским путем и обозначил свою главную цель: убить Александра Второго. Логика была очевидна: раз вся система держится на одном гвозде, то надо этот гвоздь уничтожить, и тогда конструкция рухнет. «Революционные теоретики доказывали, что волна покушений на высших правительственных чиновников достигнет двух целей: деморализует и, возможно, остановит правительственную машину, одновременно продемонстрировав крестьянству уязвимость монархии, на которую оно взирало с таким благоговением», – пишет Р. Пайпс.

Приговор Исполнительного комитета, вынесенный 26 августа, гласил: «Александр II – главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств; четырнадцать казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении. Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные».

Началась настоящая охота на императора – вся Россия и весь мир напряженно следили, удастся народовольцам исполнить свое намерение или нет.

Но после соловьевской пальбы царская охрана была усилена, а органы тайной полиции за годы борьбы с крамолой многому научились. Эволюционировала не только революция. Училась себя защищать и монархия.