Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

Здесь тоже начались большие перемены, и не столько даже с отменой крепостничества – шагом скорее декларативным, – сколько с упразднением в начале восьмидесятых «временной обязанности», оброка. Теперь у многих крестьян (чему способствовала еще и ссудная деятельность Крестьянского банка) появилась возможность хозяйствовать не так, как прежде. В девяностые годы складывается система, при которой основную часть зерна (до 85%) производят на своих наделах крестьяне, а главным экспортным поставщиком являются помещики, поскольку весь их хлеб шел на продажу. В самых богатых, черноземных областях больше половины угодий по-прежнему принадлежали дворянам. Тем из них, кто сумел приспособиться к новым условиям существования, пришлось модернизировать производство: обзавестись сельскохозяйственными машинами, освоить агротехнику, научиться использованию наемного труда. Наиболее трудоспособные и оборотистые крестьяне тоже начали создавать большие хозяйства, подчас не менее технологичные. Новый зарождающийся класс фермеров в деревне получил неприязненное название «кулаки». Беднякам не нравилось, что их вчерашние соседи богатеют и что приходится на них батрачить (хотя, в отличие от крепостного труда «кулаки» никого насильно работать не заставляли).

Продажа излишков зерна, а также заведенная Вышнеградским система «урожайного» сбора налогов способствовали укреплению товарно-денежных отношений на селе – там, где прежде господствовало натуральное хозяйство.

В России происходила настоящая «зерновая лихорадка»: все старались произвести и продать как можно больше зерна. Отчасти это достигалось за счет использования более современного инвентаря и перехода с традиционного трехполья на четырехполье, спасавшее землю от истощения, но главным методом было постоянное расширение посевных площадей. Урожайность оставалась низкой: шесть-семь центнеров на гектар. В европейских фермерских хозяйствах она могла составлять и тридцать. Однако благодаря распашке новых земель общий объем увеличился почти вдвое. Россия стала производить 60 процентов мировой ржи и 20 процентов пшеницы (ее выращивали менее охотно, ибо она чувствительнее к холодам и требует больше работы).

Удар по сельскому хозяйству страны, фактически монокультурному, зерновому, нанесло мировое падение цен, произошедшее из-за массового ввоза в Европу дешевого американского хлеба. Развитие и удешевление морского транспорта открыло заокеанскому зерну доступ к рынкам Старого Света.

Зерновой элеватор в Новороссийске. Фотография

Но нет худа без добра. Российским хозяйствам пришлось диверсифицировать производство. В богатых сочными травами северных областях начало развиваться скотоводство и мясомолочное производство. Стали выращивать и продавать на эскпорт много льна. Очень выросли сборы сахарной свеклы.

Неурожаи зерна случались и после 1891 года, но больших голодовок вплоть до революции уже не будет. Сельское хозяйство России приспособилось к новому, рыночному существованию.

Товарные отношения в аграрном и промышленном секторе не могли бы развиваться так успешно, если бы государство не прилагало усилий для строительства коммуникаций, в особенности железнодорожных. Прокладывали, конечно, и шоссейные трассы, но менее активно. Обычные дороги, в отличие от железных, использовались бесплатно и прямой прибыли не приносили, а поддерживать их в исправном состоянии при российском климате было трудно. Россия пошла по американскому пути: вложилась в рельсы. Проехать из пункта А в пункт Б на лошадях было долго, трудно и дорого, на поезде – быстрее, удобнее, а главное дешевле. Доставка товаров и грузов гужевым транспортом обходилась в пять, шесть, а то и в семь раз дороже. Не говоря уж о медленности, которая при огромных российских дистанциях часто делала дальнюю торговлю просто невозможной.

К концу царствования Александра II в стране работало примерно 20 тысяч километров железных дорог, построенных за сорок с лишним лет. В следующее десятилетие, благодаря государственному инвестированию, сеть увеличилась более чем в полтора раза. В среднем ежегодно прокладывали две с половиной тысячи километров путей. К концу века железнодорожное сообщение свяжет не только все европейские губернии, но дотянется и до Закавказья, откуда повезут нефть, и до Средней Азии, поставщика хлопка для текстильных фабрик. Более двух третей грузооборота теперь будет приходиться на рельсовый транспорт.

В России, как и в другой великой железнодорожной державе, Америке, бум рельсового строительства привлекал самых предприимчивых, энергичных, авантюрных людей, которые моментально богатели и столь же стремительно разорялись, но при этом строили, строили, строили. Рупор российского консерватизма князь Мещерский брюзжал: «Никто не мог понять, почему такие люди, как Мекк, Дервиз, Губонин, Башмаков [это главные железнодорожные магнаты] и прочие, которые не имели, во-первых, ни гроша денег, а во-вторых, никаких инженерных познаний, брались за концессии, как ни в чем не бывало, и в два-три года становились миллионерами».

Но среди создателей русской железнодорожной державы были не только охотники за миллионами. Главный инспектор железных дорог (с 1894 года), а впоследствии министр путей сообщения князь Михаил Иванович Хилков, родом Рюрикович, после стандартной для своего происхождения гвардейской службы уехал в США, где участвовал в строительстве великой Трансамериканской магистрали. Начинал простым рабочим, но сделал большую карьеру – благодаря не княжескому титулу, а деловым качествам. Оставив высокооплачиваемую должность, он переехал в Ливерпуль и поступил слесарем на завод, производивший паровозы. Лишь после этого, всесторонне изучив железнодорожное дело, Михаил Иванович вернулся на родину и, прежде чем занять правительственный пост, проложил в России несколько тысяч километров трасс.

Михаил Иванович Хилков с американской бородкой. Фотография

Той же породы был и Витте, на личном опыте изучивший всю железнодорожную службу – он начинал с работы в билетной кассе. Возглавив финансовое ведомство, Сергей Юльевич стал продвигать проект строительства Транссибирской магистрали, чтобы она связала центр с Тихим океаном и стала бы чем-то вроде позвоночника огромного российского динозавра, от головы до хвоста которого всякий сигнал доходил с удручающей медленностью. Поначалу затея казалась фантастической, но Витте был настойчив и в конце 1892 года возник Комитет Сибирской железной дороги под председательством цесаревича. Сразу же началось и строительство, полностью оплачиваемое государством.

В это же время в России возникло собственное производство подвижного состава. Паровозы и вагоны начали выпускать на нескольких заводах.

Рост железнодорожной сети дал мощный толчок внутренней торговле – явлению для России не то чтобы новому (торговали, разумеется, всегда), но получившему настоящее развитие только теперь.

В предшествующие времена торговая жизнь империи пребывала в довольно жалком состоянии. Она и не могла быть масштабной при скудости частного капитала, мизерной покупательной способности населения, огромности расстояний и отсутствии нормального суда для разрешения коммерческих споров.

Теперь всё переменилось. Появились деньги у коммерсантов, завелись какие-никакие деньги у широких слоев народа. В основной своей массе он по-прежнему был беден, но в результате перехода на наемный труд установились денежные отношения, у людей появилась наличность. Расширились потребности, все время увеличивался диапазон потребительской продукции. Судебная система, ограниченная в политической сфере, в части экономических тяжб работала вполне удовлетворительно. Доставка по железной дороге трансформировала всю систему торговли. Раньше она была организована в основном по ярмарочному принципу, который являлся наследием средневековья и в Европе уже почти исчез, вытесненный биржами, акционерными обществами и прочими капиталистическими инструментами.

Крупные ярмарки вроде Нижегородской остались, но центр коммерческой жизни переместился в биржевую, коммивояжерскую и кооперативную торговлю. По европейскому, прежде всего французскому образцу, в больших городах стали появляться «пассажи», предтечи универмагов. На Красной площади в Москве возвели огромный «эмпориум», будущий ГУМ.

Повсеместное распространение телеграфа (а по его протяженности Россия вышла на первое место в мире) позволяло вести оперативную оптовую торговлю на территории всей империи.

По данным Е. Толмачева, оборот внутренней торговли (без учета розницы) за последнюю четверть века увеличился впятеро: с 2,4 до 12 миллиардов рублей. Это была настоящая торговая революция. К концу века в империи насчитывалось полтора миллиона магазинов и лавок.

Не так радикально, но все же весьма значительно вырос и объем внешней торговли. Причиной тому были и промышленный бум, и усилия правительства, направленные на развитие экспорта.

Вывозила Россия в основном сельскохозяйственную продукцию. Сначала это было почти исключительно зерно, а после кризиса 1891–1892 годов – лен и сахар. В экспорте сырья лидировали нефтепродукты и древесина.

Московский «эмпориум». Фотография

Из промышленных товаров спросом за рубежом – в азиатских странах – пользовался русский текстиль.

Ввозила же страна потребительские товары, машины и станки, но по мере развития отечественной индустрии эта статья импорта сокращалась.

В целом, если брать за исходную точку дореформенный период, за три десятилетия внешнеторговый оборот поднялся в четыре раза.

Денежный кроветок, необходимый и для промышленности, и для торговли, обеспечивала быстро сформировавшаяся банковская система. Это была еще одна тихая революция, преобразившая весь экономический строй российской жизни.

Напомню, что в начале реформ частных банков в империи не существовало, а, если воспользоваться выражением Р. Пайпса, «капитализм без кредита есть логическая несообразность».

Банковский бум был еще лихорадочней, чем железнодорожный. Он сопровождался скандалами, аферами и банкротствами, но к концу века в стране уже работала сложная, разветвленная система финансового предпринимательства. Принципы кредитования и акционирования ничем не отличались от общемировых.

Стали появляться и первые российские монополии, которые через несколько лет, в канун Первой мировой войны будут на равных конкурировать с крупнейшими мировыми концернами.

Поскольку в восьмидесятые годы больше всего денег делалось на железнодорожном бизнесе, первой ласточкой стал «Союз рельсовых фабрикантов», образованный в 1882 году объединением пяти металлургических заводов, которые выпускали три четверти рельсов.

Через пять лет сахарозаводчики создали синдикат, сосредоточивший в своих руках 90 процентов этого прибыльного производства. В середине девяностых договорились о совместной стратегии бакинские нефтепромышленники.

Российский капитал укрупнялся, набирал силу. При Александре III он еще не дорос до того, чтобы вмешиваться в политику, но скоро этот неизбежный поворот произойдет. Большие деньги без большой власти, как и большая власть без больших денег существовать не могут.

Экономические успехи, достигнутые Россией на исходе девятнадцатого столетия, выглядят впечатляюще. Таких темпов не будет даже во время сталинских пятилеток, проводившихся ценой насилия, тотальной мобилизации и тяжелых жертв. В целом за пореформенный период российская промышленность выросла всемеро! Британская индустрия за то же время увеличилась вдвое, французская – в два с половиной раза, даже динамично развивавшаяся германская – лишь в пять раз. Нужно, однако, учитывать, что здесь сработал «синдром задержанного рывка»: внутренний потенциал страны слишком долго искусственно сдерживался государственными ограничениями, да и стартовать пришлось почти с нуля, а в Европе промышленная революция началась еще в восемнадцатом веке.

Не будем, однако, преуменьшать и заслугу правительства Александра III: руководство хозяйственной жизнью империи находилось в руках людей компетентных.

Способствовала экономическому росту и внешнеполитическая ситуация.

Примечательно, что одним из самых первых актов нового государя стал сигнал, адресованный вовне – несмотря на потрясение, вызванное цареубийством (а может быть, и в прямой связи с этим событием). Всего через три дня после взрыва министерство иностранных дел рассылает своим посланникам инструкцию, в которой излагаются основы внешней политики империи. Александр III сразу заявляет о себе как о миротворце. «Внешняя политика Его Величества будет миролюбивою по существу, – говорилось в циркуляре. – …Россия полагает, что её цели тесно связаны с всеобщим миром, основанным на уважении к праву и к договорам. Прежде всего она должна заботиться о себе самой и не оставлять своей внутренней работы иначе, как для защиты своей чести и безопасности. Государь император ставит себе целью сделать Россию мощной и преуспевающей, ей во благо и не во зло другим». Два года спустя, в день коронации, та же концепция была сформулирована в особом рескрипте, подтвердившем отсутствие у России каких-либо завоевательных помыслов и ее приверженность миру.

Но империя есть империя. Отказ от войны не означает отказа от экспансии, просто ее методы делаются иными. При Александре III страна хоть и не воевала, но постоянно бряцала оружием и продолжала борьбу за расширение зон влияния.

После Турецкой войны в Петербурге считали, что позиция России на Балканах теперь незыблема. Казалось, для такой уверенности есть все основания. Сербия спаслась от разгрома только благодаря российскому заступничеству, Румыния воевала бок о бок с русской армией, Болгария была обязана своим возрождением великому славянскому соседу.

За лидерство на Балканах Россия заплатила очень дорогой ценой: жизнями своих солдат, колоссальными затратами, разрушением кропотливо создававшегося финансового благополучия. Но всего за несколько лет правительство Александра III умудрилось настроить против себя весь этот традиционно дружественный регион. Виной тому были бесцеремонность и недальновидность русской политики.

В Болгарии «старшие братья» вели себя, словно в каком-нибудь доминионе. Новое государство строилось под руководством Петербурга. Присланные из России специалисты создавали здесь юридическую, административную, финансовую систему, занимались организацией и обучением армии. Несколько тысяч русских офицеров и унтер-офицеров просто перешли на болгарскую военную службу. Русский генерал-лейтенант К. Эрнрот занимал в правительстве сразу несколько ключевых постов. Престол достался российскому ставленнику принцу Александру Баттенбергу, от которого ожидалось полное подчинение государю императору.

Поскольку создавалась Болгария еще при либеральном Александре II, ее государственное устройство тоже получилось либеральным – с парламентом и конституцией. Но с воцарением Александра III с севера задули иные ветры. При помощи генерала Эрнрота монарх произвел переворот, распустил народное собрание и взял себе чрезвычайные полномочия. Резкий поворот вправо отлично рифмовался с тем, что в это время происходило в России: началось наступление на свободу печати, было ограничено избирательное право и так далее. Из Петербурга прислали новых администраторов: генерал Л. Соболев возглавил правительство и министерство внутренних дел, генерал А. Каульбарс – армию.

Александр Баттенберг. Фотография

Это давление настроило против России ту часть болгарского общества, которая равнялась на Европу. Еще худшей проблемой для царского правительства стало то, что, войдя в силу, Александр Баттенберг вышел из-под контроля. Без консультаций с Петербургом в 1883 году он восстановил конституцию, чем завоевал популярность среди народа и ослабил русское влияние. Царь велел своим генералам и офицерам вернуться на родину, но это не испугало Баттенберга, а еще больше развязало ему руки. Он мечтал о величии.

По Берлинскому трактату половина исторической Болгарии, так называемая «Восточная Румелия», осталась под властью турок. Но в 1885 году там вспыхнуло восстание. Невзирая на протесты России, боявшейся, что разразится большая война, Баттенберг присоединил восставшую область и тем самым вызвал всебалканский кризис. Территориальный спор с Сербией привел к вооруженному конфликту Болгарии с этой страной. Обученная русскими инструкторами болгарская армия – вопреки желаниям императора – одержала победу. Болгария сама договорилась с Константинополем о мире и превратилась в самую большую страну Балкан. Проблема заключалась в том, что эта большая страна перестала слушаться Петербурга. Но там считали, что последнее слово еще не сказано.

В августе 1886 года прорусские военные устроили переворот, свергли Баттенберга и выслали его в Россию. На время к власти пришло приятное государю императору правительство Д. Цанкова. Но скоро произошел новый переворот, и прорусская власть пала.

В охваченную раздором Болгарию вернули Баттенберга, который пообещал царю впредь вести себя хорошо («вручил свою корону монарху России, давшему её ему»). Но окончательно скомпрометированный перед собственным народом, удержаться на престоле Баттенберг не смог. Власть перешла к Народному Собранию.

В конце 1886 года русские власти начали готовить новый военный переворот, в некоторых гарнизонах даже произошли выступления, но болгарское правительство удержало ситуацию. Чтобы защититься от России, оно стало ориентироваться на Австрию. В 1887 году противостояние закончилось тем, что на болгарский престол был возведен офицер австро-венгерской армии Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. Александр III признавать его отказался, дипломатические отношения были разорваны.

Бывший «русский плацдарм» Болгария превратилась во врага.

То же произошло и с другими, казалось бы, естественными союзниками России – Румынией и Сербией. Первая была в претензии за то, что Петербург по собственному усмотрению решил вопрос о южной Бессарабии: отобрал ее у маленького соседа, компенсировав потерю за счет турецкой территории. Началось сближение Румынии с Германией и Австро-Венгрией, тем более что румынский король Кароль I был немцем и принадлежал к дому Гогенцоллернов.

Для сербского правительства близко расположенная Австро-Венгрия тоже значила больше, чем Россия, и в 1881 году Белград заключил тайный союзный договор с Веной.

Одним словом, при Александре III на Балканах российская политика потерпела сокрушительное поражение.

Еще хуже было то, что балканский вопрос все больше портил отношения внутри германо-австрийско-русского «Союза трех императоров», который считался гарантом европейского мира. Главная проблема заключалась в том, что для Берлина взаимопонимание с Веной было важнее, чем с Петербургом. Поскольку Австрия и Россия постоянно конфликтовали из-за влияния на Балканах, охлаждались и российско-германские отношения, еще недавно вполне сердечные.

Тревогу Петербурга вызывала и растущая мощь молодой германской империи, явно претендовавшей на первенство в Европе.

Тройственный союз, как уже говорилось, затрещал еще при Александре II, однако новый царь, заботясь о стабильности и не желая ничего менять, сначала попробовал этот альянс реанимировать.

Летом 1881 года состоялось подписание секретного русско-германо-австрийского договора, но теперь речь шла всего лишь о нейтралитете в случае войны одного из участников с «четвертой державой», под которой Бисмарк имел в виду Францию, а Россия – Англию, соперника в Средней Азии. К тому же соглашение было очень коротким, всего лишь трехгодичным.

В этот период германская дипломатия развила активность, показавшуюся Петербургу тревожной. В 1882 году сформировался еще один тройной союз – теперь германо-австро-итальянский, и России в нем места не нашлось. В следующем году Бисмарк заручился поддержкой Испании на случай войны с Францией и, что для русских было особенно неприятно, окончательно перетянул на свою сторону Румынию. Тем не менее, в 1884 году «Союз трех императоров» был продлен – опять на трехлетний срок. У России в это время до предела обострилось противостояние с Англией, и ухудшать русско-немецкие отношения было никак нельзя.

Министр Гирс попробовал создать двухстороннюю конструкцию только из России и Германии, без участия Вены. В 1887 году даже подписали так называемый «перестраховочный договор» – секретное соглашение о нейтралитете, но он был бессмысленен, поскольку в случае войны Австрии и России немцы нейтралитета не обещали. Поэтому, когда в 1890 году договор истек, продлевать его не стали.

Тем временем между Германией и Россией шла таможенная война, а националистическая пресса обеих стран соперничала во враждебности по отношению друг к другу. Русское общественное мнение, деловой мир, а затем и правительственные круги постепенно дрейфовали в сторону сближения с Францией.

Французские капиталы потоком лились в Россию, общая атмосфера русской жизни была франкофильской и германофобской, а кроме того Париж и Петербург в восьмидесятые годы объединяла вражда с Лондоном – французы, как и русские, соперничали с британцами из-за колоний.

Франция стремилась к дружбе с Россией, потому что союзник на востоке был необходим для противостояния с ненавистной Германией. Поэтому Петербург без труда получал все новые и новые французские займы, сумма которых к концу десятилетия превысила 2,5 миллиарда франков.

Долгое время препятствием к политическому сближению был республиканский строй Франции, ранивший чувства его царского величества, но в конце концов Александр III справился со своими эмоциями и во время исторического визита французской эскадры в 1891 году мужественно вытерпел «Марсельезу»: «Дрожите, подлые тираны!».

В том же году было заключено строго секретное соглашение о «консультациях по всем вопросам, могущим угрожать всеобщему миру». В 1892 году уже начальники двух генеральных штабов условились (тоже в глубокой тайне) о совместных действиях против Германии. Это был самый настоящий оборонительный договор, в котором указывалось даже количество войск, выставляемых в поддержку союзника.

Наконец четвертого января 1894 года российско-французский военный союз стал фактом европейской политики.

Так в эпоху Александра-Миротоворца обозначился роковой разлом, который двадцать лет спустя столкнет между собой Центральные державы и Антанту.

Впрочем, в восьмидесятые годы о войне с Германией в Петербурге никто не думал. Куда более вероятной представлялась схватка с ненавистной «англичанкой». «Большая игра», ставкой в которой был контроль над Центральной Азией, к началу восьмидесятых годов дошла до предельного накала. Две колониальные империи, двигаясь навстречу друг другу – одна с юга, другая с севера, – наконец столкнулись, и полетели искры.

Напомню, что Британия, воспользовавшись русско-турецкой войной, когда Петербургу стало не до экспансии, попыталась утвердиться в Афганистане, но не справилась с трудной задачей, и эта непокорная страна превратилась в буферную зону между владениями России и владениями Англии. Едва развязав себе руки на Балканах, русское правительство вновь перекинуло войска в Среднюю Азию, где прославленный Скобелев оккупировал Туркмению. От Каспия вглубь пустыни быстрыми темпами строили железную дорогу, чтобы наладить транспортировку войск и материалов. В Лондоне эти действия воспринимались как прямая угроза «жемчужине британской короны» Индии.

Спасите меня от таких друзей. Карикатура 1878 года, изображающая Азию между Россией и Британией

Начались двухсторонние переговоры по установлению границы между державами, но, пока дипломаты препирались, военные продолжали продвигаться вперед. В 1884 году русские заняли Мерв. Союзные англичанам афганцы захватили оазис Пенде. В марте 1885 года на реке Кушка передовые отряды обеих сторон сошлись лоб в лоб. Произошел бой.

Формально русские бились не с британцами, а с афганцами, но последних сопровождали английские советники. Регулярные войска, конечно, без труда одержали верх. Русские потеряли несколько десятков человек, афганцы – несколько сотен.

Кушкинский «инцидент» (как именовались подобные вооруженные конфликты на дипломатическом языке) привел к грозным последствиям.

Премьер-министр Гладстон получил от парламента финансирование для вооружения против России, а вскоре правительство возглавил еще более воинственный лорд Солсбери. Дело шло не к локальной, а к большой войне. Англичане стали давить на турецкого султана, побуждая его к реваншу, британский флот готовился войти в Черное море. Планировались и военные действия на Тихом океане, где тоже сталкивались английские и российские интересы.

Большой войны Александр III не хотел. Петербург заговорил в примирительном тоне, стал давать гарантии, что дальше русские двигаться не станут. Напряжение начало спадать. В конце концов договорились о разграничении зон. Кушка осталась крайней южной точкой российской экспансии на юге.

На уровне большой политики это означало, что русско-британская конфронтация, начавшаяся еще при Николае I, наконец смягчилась. Ни одна из сторон в «Большой игре» не победила. Дело закончилось компромиссом, и это действительно можно считать заслугой царя-миротворца.

Покладистость Петербурга объяснялась еще и тем, что к этому времени более перспективным направлением стал представляться Дальний Восток. Он был много богаче азиатских пустынь и к тому же не сулил военного столкновения с другой великой державой. (Так, по крайней мере, казалось русским государственным мужам, которые с европоцентристским высокомерием недооценивали быстро развивавшуюся Японию.)

К началу девяностых годов население русского Дальнего Востока составляло уже три четверти миллиона человек, и правительство всячески стимулировало приток новых переселенцев. Проблемой оставались коммуникации, но строительство транссибирской магистрали должно было коренным образом изменить ситуацию.

Покушаться на территорию цинского Китая петербургские стратеги в то время еще не помышляли – вторжение в страну с 400-миллионным населением было бы слишком масштабным предприятием и наверняка привело бы к большим международным осложнениям, но вот сравнительно небольшая Корея выглядела доступной. Корейский король Кочжон склонялся к российской ориентации, которая пугала его меньше, чем зависимость от Пекина или Токио – две эти азиатские страны действовали в Корее слишком напористо и бесцеремонно. В 1884 году Сеул заключил с Петербургом договор о дружбе и торговле. Корейские порты открывались для русских торговых кораблей. Затем начались переговоры о превращении страны в русский протекторат. Предполагалось, что один из незамерзающих корейских портов станет русской военно-морской базой. В 1887 году царское правительство приняло решение об ускоренном строительстве Тихоокеанского флота.

Главным своим соперником в Корее русские считали Китай, в военном смысле опасности не представлявший. Однако опасаться следовало молодой и агрессивной японской империи.

Первый неприятный сюрприз японцы преподнесли в 1891 году, когда националист из бывших самураев совершил покушение на цесаревича Николая, заехавшего в далекую островную страну в ходе большого азиатского турне.

Японцы, конечно, принесли десять тысяч извинений (буквально – именно столько телеграмм было отправлено великому князю с пожеланием выздоровления), а одна девушка, страдая за национальный престиж, даже покончила с собой, но к смертной казни преступника не приговорили, хотя рана наследника была довольно серьезной. В России, где вешали за одно лишь намерение цареубийства, такая снисходительность была воспринята как афронт.

В результате у будущего Николая II на всю жизнь остался сабельный шрам – и неприязнь к японцам. Скоро она себя проявит.

Пока русские вели переговоры с корейским правительством и усиливали Тихоокеанский флот, японцы действовали нахрапом. В 1893 году, во время крестьянских беспорядков в Корее, туда были введены китайские и японские войска – якобы для защиты своих подданных. В следующем году японцы устроили военный переворот, посадили на престол своего ставленника, а китайцев из Кореи прогнали, после чего объявили Пекину войну. Европейцы с изумлением наблюдали, как маленькая азиатская страна нападает на огромную цинскую империю. Однако исхода этого конфликта Александр III уже не застал. Главные события на Дальнем Востоке развернутся при следующем царствовании.

Подводя итоги российской внешней политики этого периода, следует сказать, что она производит двойственное впечатление. С одной стороны, Петербург всячески декларирует мирные намерения и старается избегать войн. С другой стороны, именно в эти годы закладываются две большие мины, которые через несколько лет сдетонируют.

Неудачный визит в Японию. И. Сакуров

Дальневосточная экспансия приведет к несчастной войне с Японией (и к первой русской революции). Ориентация на союз с Францией повлечет за собой еще более тяжкие последствия – мировую войну и вторую революцию, которая разрушит империю.

При этом мирная дипломатическая риторика не мешала Петербургу постоянно наращивать боевую мощь – Александр III любил повторять, что у России есть только два союзника: армия и флот. И армия, и флот постоянно увеличивались – до размеров, явно превосходивших потребности обороны. Царь был очень хорошо вооруженным миротворцем. Его сухопутные силы выросли с 850 тысяч до миллиона человек. Ускоренно строившийся флот вышел на третье место в мире после британского и французского, обогнав германский.

Но о всемирной гонке вооружений и той роли, которую она сыграла в трагедии 1914 года, мы подробно поговорим в следующем томе.