Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

Часть вторая
Россия, назад!

Консерваторы у власти

За Александром III закрепилась репутация очень сильного правителя. Для многих сторонников российского «государственничества» это идеал носителя верховной власти, олицетворение величия и мощи – в еще большей степени, чем властный Николай Павлович, ибо то царствование было омрачено унижением Крымской войны, а при Александре Александровиче никаких поражений не случилось (правда, и царствовал он недолго, всего 13 лет).

С особенной ностальгией эту мирную эпоху потом вспоминали эмигранты, прошедшие через ужас революции и Гражданской войны. По контрасту времена Александра III и сам император рисовались им в идиллическом свете. Художник А. Бенуа писал о покойном государе: «Главной, наинужнейшей для самодержца чертой Александр III обладал в полной мере. Он был крепок, он умел держать и сдерживать, он имел на вещи свое мнение, а его простой здравый смысл выработался на почве глубокой любви к родине. При этом он был честен, прост и в то же время достаточно бдителен, чтобы нигде и ни от кого Россия не терпела ущерба. Без кровопролитных войн, даже без особенных угроз он, озабоченный тем, чтобы сохранить в добром состоянии «вверенную ему богом страну», являл в семье прочих государей и правителей некую твердыню – надежную для друзей, грозную для врагов».

Именно таким – несокрушимой глыбой – изобразил императора скульптор Паоло Трубецкой. Александру памятник наверняка понравился бы.

Но если смотреть не на монумент, а на живого человека Александра Александровича Романова, ощущения «твердыни» никак не возникает.

Открытие памятника Александру III в 1909 году. Фотография

Начать с того, что мальчика, появившегося на свет 26 февраля 1845 года, вовсе не прочили в самодержцы. В отличие от Александра Николаевича, который с самого рождения воспринимался как очевидный наследник престола и соответствующим образом воспитывался, Александр-младший долгое время существовал в тени брата, цесаревича Николая. Тот был и умнее, и способнее, и во всех отношениях привлекательнее. Наследника учили по особой индивидуальной программе – еще и потому, что младший брат был туповат и тормозил педагогический процесс. Русскую словесность цесаревичу преподавал писатель И. Гончаров, правоведение – один из будущих реформаторов К. Кавелин. Юноша подавал большие надежды, ему предвещали великое царствование, но в результате неудачного падения с лошади он повредил позвоночник и 21 года от роду умер от цереброспинального менингита.

Так в двадцать лет, неожиданно для всех, следующий царский сын, увалень Александр (семейное прозвище «Бульдожка») стал наследником престола. Те, кто его хорошо знал, были в ужасе. Один из его воспитателей, профессор А. Чивилев, по воспоминаниям современника (вполне верноподданного тайного советника Е. Феоктистова) воскликнул: «Как жаль, что государь не убедил его отказаться от своих прав! Я не могу примириться с мыслью, что он будет управлять Россией!». Да и сам Феоктистов вздыхает: «Александр Александрович представлял собой весьма незначительную величину – плоть уж чересчур преобладала в нём над духом». Ходили даже слухи о том, что цесаревичем объявят третьего сына, Владимира Александровича, который был и умнее, и энергичнее (уже во времена правления Александра III многие сожалели, что царем стал не Владимир), но государь не стал менять закон о престолонаследии.

Пока был жив дед, мальчику давали традиционное «николаевское» воспитание. В раннем детстве он состоял на попечении англичанок, которые тогда считались лучшими нянями. Уже с трех лет к британским мисс присоединился гвардейский унтер-офицер, начавший обучать малыша ружейным приемам. В семь лет великий князь получил первый офицерский чин. Главным его воспитателем был бравый генерал-майор Зиновьев, про которого в царской биографии деликатно сказано, что «умственному развитию и образованию он придавал второстепенное значение». Его больше заботила выправка и «внушение охоты к военному делу».

Когда началось обучение гражданским наукам, Александр приводил учителей в отчаяние своим тугодумием. По истории, отечественной словесности и иностранным языкам у него были тройки, а по Закону Божьему, не самой трудной дисциплине, даже «два с половиной».

После того как юноша стал цесаревичем, к нему приставили самых лучших преподавателей: историка С. Соловьева, финансиста Н. Бунге, военных теоретиков Э. Тотлебена и М. Драгомирова, правоведов Е. Андреевского, Б. Чичерина и К. Победоносцева, но способности августейшего ученика их удручали. Победоносцев, познакомившийся с великим князем, когда тому было пятнадцать лет, записал в своем дневнике: «Сегодня, после первых занятий с цесаревичем Александром, я пробовал спрашивать великого князя о пройденном, чтобы посмотреть, что у него в голове осталось. Не осталось ничего – и бедность сведений, или, лучше сказать, бедность идей удивительная». Генерал Б. Перовский, осуществлявший общее руководство над педагогическим процессом, уныло докладывал императору: «Когда дело доходит до ответов и Александру Александровичу надо говорить, в особенности же когда дело касается понятий несколько отвлеченных, в таком случае он впадает в крайнее затруднение, мешается и не находит или не решается находить выражений для объяснения самой простой мысли».

В зрелом возрасте ума у Александра, кажется, сильно не прибавилось. Он не был глуп, но медленно соображал и с трудом ухватывал сложные идеи. С. Витте, выдвинувшийся при Александре III и очень хорошо к царю относившийся, пишет, что это был человек «совершенно обыденного ума, пожалуй, даже можно сказать, среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования». В другом месте, довольно неуклюже заступаясь за царя, Витте придумывает такое объяснение: «…Часто мне приходилось слышать, …что император Александр III не был умным. Надо условиться, что понимать под словом «ум»: может быть, у императора Александра III был небольшой ум рассудка, но у него был громадный, выдающийся ум сердца».

Александр Александрович в юности. Фотография

Про то, что Александр был человеком лично порядочным и прямодушным, пишут многие мемуаристы. Не факт, впрочем, что прямота – столь уж похвальное качество для правителя, особенно если она сочетается с бестактностью. Фрейлина Тютчева рассказывает: «…С раннего возраста отличительными чертами его характера всегда были большая честность и прямота, привлекающие к нему общие симпатии. Но в то же время он был крайне застенчив, и эта застенчивость, вероятно, вызывала в нём некоторую резкость и угловатость». Менее доброжелательные современники называют «некоторую резкость и угловатость» царя проще: грубостью. Он запросто обзывал приближенных «канальями», писал на полях документов резолюции вроде «Болваны!», «Дураки!», «Ну что за скотина!» Великий князь Александр Михайлович вспоминает, как, отдавая распоряжение об отставке некоего важного сановника, царь собственной рукой начертал: «Выкинуть эту свинью».

Хуже того – иногда своими выходками император безо всякой нужды создавал серьезные дипломатические проблемы.

Однажды на приеме, в присутствии всех послов, государю вздумалось назвать «единым искренним и верным союзником» Черногорию. «Присутствовавший Гирс [министр иностранных дел] открыл рот от изумления; дипломаты побледнели», – пишет Александр Михайлович. Это и неудивительно, потому что как раз в то время Россия вела трудные переговоры о заключении антигерманского альянса с гораздо более важными союзниками, чем маленькая Черногория.

В другой раз Александр проболтался Бисмарку о том, что император Вильгельм намеревается отправить старого канцлера в отставку (информация была сообщена царю конфиденциально), и вызвал этим целую политическую бурю в Германии.

При этом Александр по характеру был очень упрям и, в отличие от отца, довольно легко попадавшего под чужое влияние, умел настоять на своем. Так было даже в юности. Профессор Ф. Тернер, преподававший наследнику экономику, пишет: «Он всегда спокойно выслушивал все объяснения, не вдаваясь в подробное возражение против тех данных, с которыми не соглашался, но под конец просто и довольно категорически высказывал свое мнение». Тем более твердыми стали суждения Александра, когда у него сформировались собственные представления о государственном благе.

Взгляды Александра Александровича сложились в значительной степени под влиянием одного из его наставников – К. Победоносцева и могут быть сведены к формуле «самодержавие и русский патриотизм». В вопросе об абсолютности царской власти император не признавал никаких уступок. Про конституцию Александр в присущей ему манере сказал: «Чтобы русский царь присягал каким-то скотам?». Когда Япония в 1889 году учредила парламент, император счел это большой ошибкой и заметил: «несчастные, наивные дураки». (Через 15 лет во время Русско-японской войны «наивные дураки» продемонстрируют, что конституционная монархия бывает и сильнее самодержавной, но с этим неприятным открытием столкнется уже преемник Александра III.)

По части патриотизма царь делал особенный упор на повышении национальной гордости, отход от западничества – во всем, от военной формы и придворной моды до архитектуры и живописи. Он хорошо знал и любил иконы, был председателем Русского исторического общества, в частных разговорах использовал только родной язык, что изменило и обычаи света, который с этого времени перестает изъясняться на французском. Царь носил сапоги «бутылками», широкие штаны, папахи, косоворотки, даже отказался от брадобрития – впервые со времен Петра Великого. Подобно старомосковским царям, Александр носил на груди кроме крестика еще и множество образков – свидетельство не показной, а искренней веры.

Александр III в непарадном виде. Фотография

В некоторых исторических книгах можно прочитать, что Александр III стал реакционером вследствие потрясения из-за убийства отца, но это не так. К 1881 году цесаревич, по тогдашним понятиям уже немолодой человек, считался главой правительственных консерваторов и, насколько мог, оппонировал реформам.

Например, в начале 1880 года внутри Особого Совещания, фактического правительства империи, развернулась очередная дискуссия по поводу учреждения некоей «трибуны», вроде древних земских соборов, где «благонамеренное большинство» могло бы высказываться по различным общественным вопросам, и тем самым выпускался бы лишний пар, ослабевало бы политическое напряжение. Инициатором проекта был великий князь Константин Николаевич. Однако наследник выступил решительно против, заявив, что это новшество лишь «взволнует умы»: «Выберут в парламент пустых болтунов-адвокатов, а пользы для дела не будет никакой». Царь выслушал обе стороны и согласился с сыном.

После халтуринского взрыва Александр Александрович был одним из самых упорных приверженцев «жесткой линии» – по его инициативе была учреждена Верховная Распорядительная Комиссия с чрезвычайными полномочиями.

Среди противников реформ существовало две «партии». В так называемой «аристократической» до середины семидесятых тон задавал Петр Шувалов – англоман, желавший сплотить вокруг престола «лордов». Наследник же был главой «национальной партии», которая не оглядывалась ни на какие европейские образцы, а верила, что в России надобно править по-русски, по старинке, «как заведено от Бога». Так оно при Александре III и будет.

Как все поздние Романовы, Александр Александрович очень серьезно относился к монаршим обязанностям и нередко засиживался за бумагами до глубокой ночи. «Мое дело за меня никто не сделает», – говаривал он.

Другой симпатичной чертой, впрочем, типичной для русских царей, начиная с Павла, была аскетичность. Александр III очень мало тратил на личные нужды, занашивал одежду до заплат, ввел во дворце режим строгой экономии. Это задавало тон всему высшему обществу, что, безусловно, умеряло расточительность других членов императорской фамилии и оздоровляло придворную атмосферу, однако бережливость государя подчас принимала гротескные формы.

Генерал Н. Епанчин, директор Пажеского корпуса, вспоминает, как государь после одного приема принялся считать, сколько израсходовано фруктов, и горячился, что гости такое количество съесть никак не могли.

В другой раз он устроил целое расследование по поводу дворцовых метелок и с торжеством установил, что их закупают по завышенной цене.

Это было бы даже трогательно, если б на подобную чепуху не тратил своего драгоценного времени всевластный и единоличный правитель огромной империи.

Ум Александра был цепкий, но мелкий. Это видно и по его записным книжкам. В судьбоносном 1881 году его величество, например, не забывает вести строгий учет своих рыболовных достижений. Из этих скрижалей потомкам известно, что самодержец всероссийский изловил 2974 щуки, 1599 окуней, 2417 плотвичек, 205 язей, 98 налимов и 51 карася. Страшно подумать, сколько на эти свершения понадобилось времени – в тот самый год, когда цесаревич потерял отца, стал царем и стал определять весь ход дальнейшей жизни страны.

Помимо рыбной ловли у великого человека были и другие мирные увлечения, в том числе даже изысканные. Он любил поэзию и чтил Пушкина. Отдыхал душой, играя в оркестре на огромной трубе-геликоне. Высоко ценил нежную музыку Чайковского.

Наконец, это был превосходный муж и отец – не в пример Александру II, который, как мы помним, при живой жене завел вторую семью (за что добродетельный сын его сурово осуждал).

История женитьбы Александра Александровича заслуживает отдельного рассказа.

В ранней юности великий князь был сильно влюблен в княжну Марию Мещерскую. Их брак был вполне возможен, поскольку наследником престола Александр не являлся.

Но после смерти Николая Александровича положение Александра переменилось – цесаревич должен был взять жену из иностранной августейшей фамилии. Для покойного наследника уже подобрали подходящую невесту, очень понравившуюся царю, – принцессу Дагмар, дочь датского короля. Отец потребовал, чтобы Александр женился на ней. Юноша был в отчаянии. «Я каждый вечер молю Бога, – пишет он в дневнике, – чтобы Он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить счастье моё с милой Дусенькой [так он называет свою возлюбленную]». Но побеждает чувство долга. После долгих страданий цесаревич все-таки едет в Копенгаген и делает предложение.

На счастье Александра принцесса Дагмар, будущая императрица Мария Федоровна, про которую потом будут говорить, что она самая умная из Романовых, уже в семнадцать была очень неглупа и сумела обворожить «Бульдожку». Александр довольно быстро примирился с судьбой, а потом и полюбил датчанку. У них родится шесть детей, в том числе последний русский император Николай.

Семейному счастью способствовало то, что Александр Александрович по своей натуре был человеком сугубо частным. Он ненавидел официальные балы, празднества, большие приемы, шум и роскошь. Ценил тихие семейные радости, общение с близкими друзьями, игру в карты «по маленькой», музыкальные вечера, охоту, а больше всего, как уже говорилось, рыбалку. Вообще три последних царя производят впечатление заложников своей судьбы, «царей поневоле», которые были бы гораздо счастливее, не неся бремя самодержавия.

Уединенный образ жизни императора объяснялся не только его личными вкусами, но и соображениями безопасности. После того как народовольцы устроили охоту на Александра II и в конце концов затравили его, как зайца, новый царь, конечно, должен был беспокоиться за свою жизнь, да и тайная полиция как могла усиливала эти опасения, пугая монарха террористами. Но после разгрома «Народной воли» настоящей угрозы для царя уже не существовало, и в том сверхбдительном образе жизни, который вел Александр III, пожалуй, были признаки если не паранойи, то во всяком случае чрезмерной осторожности. Александр Александрович отнюдь не был храбрецом.

Александр III и Мария Федоровна. Фотография

Во время московской коронации 1883 года, когда царю предстояло проследовать от Петровского дворца к Кремлю через запруженные народом улицы, по всему пути следования – а это несколько километров – кроме тысяч солдат, полицейских, агентов в штатском – в старую столицу привезли 23 тысячи (!) добровольцев из числа специально проверенных крестьян. Зрителей к окнам пускали только по особым спискам. На каждой крыше дежурили караульные.

Царь нечасто отлучался из своей Гатчинской резиденции, которая была удобнее всего для охраны. Из соображений безопасности августейшая семья ютилась в тесных антресолях, которые были оснащены сигнализацией и откуда можно было эвакуироваться через подземный ход. Военный министр Д. Милютин, побывавший у нового государя с докладом, с изумлением пишет: «В Гатчине поражает приезжего вид дворца и парка, оцепленных несколькими рядами часовых с добавлением привезённых из Петербурга полицейских чинов, конных разъездов, секретных агентов и проч., и проч. Дворец представляет вид тюрьмы; никого не пропускают без билета с фотографическим на обороте изображением предъявителя. Гатчина и без того носит мрачный, подавляющий отпечаток; теперь же она производит удручающее впечатление. Их величества живут в совершенном уединении».

Оказываясь в столице, Александр останавливался не в просторном Зимнем дворце, а в гораздо более компактном Аничкове – его было легче охранять. Любимая царем рыбная ловля могла считаться уединенной отрадой лишь весьма условно: в кустах скрывалась специальная команда из двадцати чинов дворцовой полиции.

Подробное описание мер безопасности по охране крымской резиденции Александра III есть в мемуарах жандарма П. Заварзина: «Войсковая охрана была распределена так: дежурная полурота окружала цепью всю усадьбу и парк ливадийского дворца. Роты нашего полка было недостаточно для несения этой службы, а потому мы были усилены ротой, несшей постоянный караул в Ливадии, эскадроном Крымского конного дивизиона, рассылавшего разъезды в более отдаленные районы и на шоссе. Непосредственно вокруг дворца стояли чины сводно-гвардейского полка, а в покоях – Собственный Его Величества конвой, комплектуемый из терских и кубанских казаков. Кроме того дворцовая полиция охраняла наружный порядок на территории резиденции и была в связи с местной уездной полицией. Кроме охраны непосредственно самого дворца обеспечивалась и безопасность вдоль пути следования императора. В городе осматривались все (!) постройки, подвалы и другие сооружения… Кроме того особенное внимание естественно было обращено на приезжих, жителей Ялты и ее окрестностей. Все вновь прибывшие были обязаны тотчас по приезде в город заявлять о том в полицию; паспорта их проверялись, и о личности их наводились справки в Департаменте полиции…»

Очень несвободная страна, которой правит очень несвободный человек, «гатчинский узник», – такое впечатление производили на иностранных наблюдателей Россия и ее император. К этому следует прибавить, что при своем мощном телосложении Александр Александрович не отличался здоровьем. Он сильно вредил себе перееданием и страдал ожирением, увлекался спиртным, что при его слабых почках было опасно. Великан и богатырь, с которого, как считалось, Репин написал на своей знаменитой картине Илью Муромца, умер от нефрита сорокадевятилетним, оставив Россию на попечение молодого наследника, совершенно не готового к самодержавному управлению огромной империей.

В отличие от отца, умевшего давать дорогу людям ярким, неординарным, Александр III скорее следовал примеру деда – тот не любил, чтобы на вершине государственной пирамиды блистал кто-либо кроме него. Внук же вообще относился ко всему сверкающему с недоверием. Ведущие деятели прежнего царствования – энергичный Лорис-Меликов, высокоумный Милютин, экспансивный Константин Николаевич – очень быстро лишились своих постов. И дело было не только в их реформаторском настрое. Наступило время людей негромких, неэффектных, осторожных. Вполне реакционный по своим взглядам Н. Игнатьев, сменивший Лориса на посту министра внутренних дел, скоро был отправлен в отставку за чрезмерную активность, которая новому государю не понравилась. Уже цитировавшийся тайный советник Е. Феоктистов, возглавлявший цензурное ведомство, и тот в своих записках признаёт: «…Всё выдающееся из ряда вон, всякая крупная величина, не пользуется у нас фавором; нужен главным образом «хороший человек», но что именно подразумевается под этим термином, не поддается никакому анализу. Хорошим человеком может быть человек недалекого ума, без способностей, совершенно бесцветный, но если он скромен, почтителен, приятный собеседник – симпатии будут всецело на его стороне».

А. Блок писал о временах Александра III:

 
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла.
 

Глухость, серость, затхлость этой эпохи принято связывать с исключительным влиянием «излюбленного интимного советника» Константина Петровича Победоносцева (1827–1907). Александр Александрович проникся доверием и уважением к этому ученому правоведу еще с тех пор, когда тот преподавал юноше юриспруденцию.

Константин Петрович Победоносцев. Фотография

Убеждения Константина Петровича были радикально государственническими. Победоносцев верил, что «Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царём», а любая форма народного представительства для страны смертельно опасна. Парламентаризм – «великая ложь нашего времени», ибо депутаты своекорыстны и обслуживают интересы денежных мешков. Иное дело – самодержец, Помазанник Божий, все помыслы которого направлены единственно на благо отечества. Россия будет крепка и жива до тех пор, пока она едина телом, волей и духом, а для этого необходимы железный союз царской власти, элиты и церкви.

Ультраконсерватизм, к которому в конце концов пришел Победоносцев, был следствием долгой эволюции. В молодости это был человек вполне «прогрессистских» взглядов. Он печатался у Герцена, с энтузиазмом приветствовал отмену крепостничества, радовался гласности, участвовал в подготовке великой судебной реформы. Но общественное возбуждение, возникшее в результате либеральных новшеств и очень скоро переросшее в разрушительное революционное движение, заставило Константина Петровича отказаться от «опасных заблуждений». Напуганный нигилизмом, а затем и террором, он видел спасение в том, чтобы как можно решительнее повернуть назад, к незыблемости и стабильности.

Победоносцев являлся одним из идейных вождей консерватизма еще при Александре II – в 1880 году был назначен обер-прокурором Святейшего синода, а после цареубийства, подтвердившего победоносцевские пророчества, стал главным государственным идеологом.

Влияние Константина Петровича на царя, а стало быть, и на политику было огромно. В частных беседах и многочисленных письмах, записках, меморандумах он все время призывал государя к решительности. Уже первого марта 1881 года Победоносцев пишет: «Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет и чего не хочет и не допустит никак». Это были слова, которые желал услышать Александр – они полностью совпадали с его внутренним убеждением. Умный, красноречивый, убедительный советник-наставник помогал ему преодолевать любые сомнения и колебания.

Весьма искусный манипулятор, Победоносцев отлично играл и на царской паранойе. Вот отрывок из письма (написанного не начальником охраны, а обер-прокурором Синода): «Ради бога, примите во внимание нижеследующее. 1) Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собою дверь не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выходной. Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и наблюдать, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты. 2) Непременно наблюдать каждый вечер перед сном, целы ли проводники звонков. Их легко можно подрезать. 3) Наблюдать каждый вечер, осматривая под мебелью, всё ли в порядке. 4) Один из ваших адъютантов должен бы был ночевать вблизи от вас, в этих же комнатах. 5) Все ли надежны люди, состоящие при вашем величестве? Если кто-нибудь был хоть немного сомнителен, можно найти предлог удалить его…»

Государь и его наставник. И. Сакуров

Исключительное доверие, которым пользовался у царя «русский папа» (Победоносцева называли и так), позволяло Константину Петровичу тасовать министров, убирая тех, кто ему не нравился, и продвигая своих назначенцев.

Это был настоящий «великий инквизитор» – фанатичный, аскетичный, одержимый идеей, которая представлялась ему единственным спасением России. Победоносцева, разумеется, сильно не любили, но никто не мог заподозрить его в корысти. Даже С. Витте, политический и идейный оппонент обер-прокурора, пишет про него: «редкий государственный человек по своему уму, по своей культуре и по своей личной незаинтересованности в благах мира сего». У деятеля правых взглядов, графа С. Шереметева, Победоносцев и вовсе вызывал восхищение: «Укладистый, простой и приветливый, он привлекал своим несомненным выдающимся умом, оригинальностью речи, истинным юмором и меткостью суждений. Его критический склад и его особые изложения блистали остроумием. Он был наиприятнейший собеседник».

Дальнейшие исторические события вроде бы подтвердили правоту Победоносцева: ослабление самодержавной «вертикали» и общественное разномыслие действительно погубили империю, разрушив ее «ордынский» стержень. Однако существует и иная точка зрения. Запреты и насильственные ограничения свободы загоняют государственные недуги вглубь, мешают их излечению, вызывают внутреннее воспаление. В конце концов это приводит к мощному взрыву – еще более губительному, чем болезни, неминуемо сопровождающие всякий рост общественного организма. Однако после потрясений предыдущего царствования победоносцевская логика представлялась Александру III единственно верной.

При новом режиме произошел второй и главный взлет графа Дмитрия Андреевича Толстого, оттесненного конкурентами-либералами в конце правления Александра II. Теперь этот борец за ортодоксальные ценности оказался востребован и получил горячую поддержку Победоносцева, сказавшего, что само имя Толстого «служит знаменем известного направления». Если в 1870-е годы Дмитрий Андреевич ведал важной, но в общем мирной сферой просвещения и церковной деятельности, то теперь он получил куда более мощный рычаг для проведения реакционной политики: возглавил министерство внутренних дел, а стало быть и жандармский корпус. До самой своей смерти в 1889 году Толстой составлял своеобразный «дуумвират» с Победоносцевым, где первый занимался в основном практической работой, а второй – идеологической.

Значение министерства внутренних дел, в России всегда очень большое, после первого марта обрело совершенно гипертрофированные размеры. Это фактически было второе (и главное) правительство.

Толстой разгромил остатки подпольного революционного движения – при этом не устранив, а наоборот, обострив причины самого явления. Этим министр, однако, не ограничился.

При назначении на пост он спросил царя: «Угодно ли будет государю иметь министром человека, который убежден, что реформы прошлого царствования были ошибкой?». Александр ответил утвердительно – именно такой человек ему и был нужен. За несколько лет Толстой осуществил целую программу контрреформ, о чем будет подробно рассказано в следующей главе.

Как и Победоносцев, это был человек высокообразованный, исследователь отечественной истории, президент Академии наук. На общем сером фоне администрации 1880-х годов он представлялся личностью большого масштаба. Статс-секретарь и председатель Исторического общества А. Половцев объясняет это «ничтожеством современников» и «чрезвычайным упрямством характера» всемогущего министра.

Самая лучшая историческая репутация в «команде» Александра III у двух инородцев, что и неудивительно, поскольку при общей националистической установке на выдвижение «природных русских» попасть на высокий пост и удержаться на нем могли только «природные нерусские» исключительных дарований. Самые успешные стороны правительственного курса – внешнеполитическая и экономическая – связаны с именами министра иностранных дел Н. Гирса и министра финансов Н. Бунге.

Николай Карлович Гирс (1820–1895), по происхождению швед, принял российское подданство в уже немолодом возрасте. Это был, если использовать терминологию нашего времени, карьерный дипломат, долгое время занимавшийся азиатским направлением, в конце царствования Александра II – заместитель А. Горчакова. Пост министра он занял в 1882 году и оставался на нем до самой смерти.

Николай Карлович Гирс. Фотография

По своим взглядам это был человек умеренный, приверженец «средней линии», которая сочетала отстаивание имперских интересов с уклонением от серьезных конфликтов. За это Гирс часто подвергался нападкам со стороны «ура-патриотов», очень сильных при дворе, но упорно противился всякому ужесточению дипломатический риторики и в противоречие официальной доктрине держался проевропейской, прежде всего профранцузской направленности – притом что республиканская Франция у отечественных консерваторов симпатии не вызывала. Царь неизменно поддерживал Гирса, иногда защищая его от собственного окружения. Проправительственный (даже еще более реакционный, чем правительство) издатель влиятельнейших «Московских ведомостей» М. Катков требовал «русского министерства иностранных дел» во главе с «русским министром», но тщетно. Больше всего Александр III опасался потрясений – как внутренних, от которых его оберегало министерство внутренних дел, так и внешних, от которых Россию защищал Гирс.

Безусловно позитивной стороной противоречивой эпохи Александра III был стремительный экономический рост. Он был следствием не только общественной стабильности и мирного времени после революционных и военных бурь предыдущего десятилетия, но и результатом весьма здравого хозяйственного курса, который выстраивал министр финансов Николай Христианович Бунге (1823–1895). Это тоже был человек тихий, даже смирный, старавшийся ни с кем не ссориться и во всем угождать императору, но при этом знающий и дельный.

Николай Христианович являл собой редкое сочетание ученого и администратора. Он вышел из академической среды, трижды возглавлял киевский Университет Святого Владимира. Писал яркие полемические статьи, отстаивая концепцию свободного предпринимательства с умеренным государственным регулированием – она и сегодня не кажется устаревшей. Резко критикуя Маркса за то, что тот потакает низменным инстинктам масс и поощряет паразитизм, Бунге выступал за «государственный социализм», при котором государство следит за тем, чтобы частная инициатива не превращалась в хищничество.