Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

Внутреннее умиротворение тоже было обманчивым и временным. Полицейский порядок способен решить только одну проблему: заткнуть рты и запретить публичные протесты. Излечить социальные недуги он не в состоянии. Будучи загнаны внутрь, они только быстрее развиваются, и, поскольку сигнализировать о них запрещено, государство обнаруживает болезнь, когда она уже запущена или даже неизлечима.

Именно это при Александре III и происходило. Перестали греметь выстрелы и взрываться бомбы, прекратились уличные демонстрации, пресса присмирела. Казалось, шторм иссяк, волны улеглись, но под гладкой поверхностью закручивались водовороты, представлявшие для государства куда бóльшую опасность, чем отчаянные боевики «Народной воли».

С самой-то «Народной волей», как уже говорилось, полиция после 1 марта расправилась довольно быстро. После разгрома Исполнительного комитета какое-то время действовали осколки организации. Полиция «подчистила» их с помощью перевербованного народовольца Дегаева, выдавшего своих товарищей. Было произведено около двухсот задержаний по разным городам. В конце концов раскаявшийся предатель признался во всем товарищам и убил своего «куратора» жандармского офицера Судейкина, но к 1883 году деятельность «Народной воли» прекратилась. Прошло несколько судебных процессов, на которых самым частым приговором была вечная каторга – фактически та же смертная казнь, только медленная и мучительная.

Вот, для примера, судьба участников одного из этих судилищ, «Процесса двадцати» (1882). К смертной казни приговорили только одного, морского офицера Н. Суханова. К остальным проявили «милосердие», которое выглядело следующим образом.

«Отказ от исповеди» И. Репина. Картина, разумеется, была запрещена к показу

В сыром каземате Петропавловской крепости умерли: А. Баранников – через год, от чахотки; Н. Клеточников (тот самый, что внедрился в Третье отделение) – тоже через год, после протестной голодовки; Н. Колодкевич – через два года, от цинги (его жена Геся Гельфман умерла в тюрьме через несколько месяцев после приговора, после родов); М. Ланганс – через год, от чахотки; А. Михайлов (руководитель Исполнительного комитета, автор исторической фразы «Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, то этим самым развязывают руки») – через два года, от отека легкого; двадцатилетняя Людмила Терентьева – через год, от отравления; М. Тетерка (нечастый среди народовольцев рабочий) – через год, от плеврита. В Шлиссельбургской крепости умерли А. Арончик – через шесть лет, полностью парализованный, и Г. Исаев – через пять лет, от чахотки. Наталья Лебедева умрет через пять лет от цинги на Нерчинской каторге.

В 1884 году вернувшийся из эмиграции Герман Лопатин попробовал восстановить организацию, но это привело лишь к новым арестам. Еще одна попытка, столь же безрезультатная, была предпринята народовольцами в Екатеринославе. Они создали типографию, которая даже успела выпустить два номера подпольной газеты «Народная воля», но этим дело и закончилось. Полиция полицейского государства свою основную работу выполняла хорошо.

Отдельным эпизодом небогатой на события революционной деятельности этой эпохи было дело так называемой «Террористической фракции «Народной воли» (что звучит как «масло масляное»). К той самой «Народной воле» организация отношения не имела, но для ее участников была важна преемственность.

Это было совершенно дилетантское, юношеское предприятие, затеянное несколькими студентами Петербургского университета, которые увлеклись романтикой революционного террора. Не имея никакого понятия о конспирации, они переписывались между собой о своих великих планах. Уже через месяц после создания организации с грозным названием полицейские перлюстраторы вышли на ее след и быстро установили всех причастных. Но арестовывать их сразу не стали, потому что настоящую награду от начальства можно было получить лишь за раскрытие серьезного заговора. Всё сложилось для полиции как нельзя лучше. Террористы решили взорвать царя в шестую годовщину 1 марта, изготовили метательные снаряды, начиненные страшной смесью свинцовых обрезков и стрихнина. Тут-то полиция их всех и взяла, доложив о предотвращении сатанинского цареубийственного умысла.

Даже по тем временам дело выглядело раздутым. Из 74 арестованных к суду смогли привлечь только пятнадцать человек. Пятерых из них повесили.

Громкую историческую известность «Террористическая фракция» получила из-за того, что одним из казненных участников этого «контролируемого заговора» был симбирский уроженец студент Александр Ульянов.

Александр Ульянов держался на суде мужественно, пытался взять основную вину на себя: «Если в одном из прежних показаний я выразился, что я не был инициатором и организатором этого дела, то только потому, что в этом деле не было определенного инициатора и руководителя; но мне, одному из первых, принадлежит мысль образовать террористическую группу, и я принимал самое деятельное участие в ее организации». Сначала он отказывался подавать прошение о помиловании, потом уступил просьбам матери и все-таки подал: «Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить ваше величество…». Но его величество прошение отверг, и Александра повесили вместе с остальными.

Один из его «малолетних братьев», семнадцатилетний Владимир скажет: «Мы пойдем другим путем» – и пойдет (путем не индивидуального терроризма, а массового террора).

За исключением одиночных инцидентов вроде вышеописанных, политическая ситуация была до мертвенности стабильной. На поверхности не происходило ничего, да при таком режиме и не могло происходить. Но внутри общества шло брожение. Карательные меры, нередко чрезмерные, подчас иррациональные, порождали чувство протеста, настраивали даже умеренную, но чуткую к несправедливости часть общества против правительства. В отличие от времен, когда власть пыталась расколоть оппозицию на «вменяемую» и «невменяемую», теперь идейными противниками существующего строя стали и либеральные круги. Высказываться в поддержку власти делается зазорно для репутации. «Трудами самого правительства было совершено на первый взгляд невозможное: сложился союз представителей всех слоев общественного мнения», – пишет Р. Пайпс. В интеллигентской среде подобные настроения в основном ограничивались ворчанием и мелким фрондерством – плата за любой активизм могла оказаться слишком высокой. Но с каждым годом количественно увеличивался новый класс, которому, по формулировке Маркса и Энгельса, было нечего терять кроме своих цепей.

Восьмидесятые и девяностые годы стали временем, когда начали политизироваться российские рабочие.

Виновато в этом было опять-таки государство. Студенты, лишенные возможности создавать легальные клубы и объединения, были вынуждены делать это подпольно, что неминуемо приводило к радикализации. То же явление наблюдалось и у мастеровых. Они не имели права добиваться лучших экономических условий законным образом, с помощью профсоюзов – и стали пробовать иные способы борьбы.

Промышленному пролетариату во всех странах жилось несладко, но в России к нищенской оплате труда прибавлялось полное бесправие. Заводчики и фабриканты часто обходились с рабочими, как с крепостными. Это по большей части и были вчерашние крепостные, но, оторванные от земли, патриархальной семьи, крестьянской общины, они ощущали и вели себя иначе. Чем меньше человек связан, тем он свободней – в этом «Коммунистический манифест» был совершенно прав.

Первые рабочие волнения начались еще в шестидесятые годы. В семидесятые они иногда достигали довольно значительных размеров. Например, в 1872 году в неполитической стачке на Кренгольмской мануфактуре участвовало пятьсот человек.

В восьмидесятые годы рабочие беспорядки становятся обычным явлением. За десятилетие их произошло около ста семидесяти. Причиной обычно становилось понижение зарплаты или штрафование, то есть никаких политических требований еще не выдвигалось. Власти как правило реагировали на частный конфликт между работодателями и наемными работниками как на бунт: нагайками, штыками, арестами и ссылками.

В январе 1885 года на огромной Никольской мануфактуре, принадлежавшей текстильному фабриканту Тимофею Морозову, произошли волнения такого масштаба, что пришлось вмешиваться государю императору.

Стачка разразилась из-за того, что зарплату все время понижали, да еще до половины высчитывали под видом штрафов.

Из 11 тысяч рабочих в забастовке приняли участие больше двух третей. Особенно власти были встревожены согласованностью действий забастовщиков. После первого столкновения с солдатами (а их прибыло целых два батальона) толпа не присмирела, а выдвинула пакет требований, призванных ограничить произвол администрации. Это было новое и тревожное событие. Царь лично приказал проявить твердость. Что-что, а это местное начальство умело. Бараки, где проживали рабочие, были окружены войсками, шестьсот человек арестовали, остальных погнали к станкам насильно.

Но победы над стачкой не получилось. Правота рабочих была настолько очевидна, что суд присяжных оправдал всех обвиняемых.

После Морозовской стачки правительство наконец озаботилось «рабочим вопросом» и стало решать его двумя способами. Пряником – ввело поминавшиеся ранее основы трудового законодательства – и кнутом: указом об аресте любого, кто примет участие в забастовке. Но пряник оказался недостаточно сладок, а кнут недостаточно страшен. Рабочего движения эти меры не затормозили. Более того, оно стало приобретать политическую окраску.

Монумент скульптора О. Кирюхина, поставленный к столетию Морозовской стачки

Это происходило под воздействием марксистской агитации. Она объединила два компонента мины, на которой подорвется монархия: рабочую массу и пропагандистов-интеллигентов.

Демократы шестидесятых и семидесятых мало интересовались рабочими, потому что этот класс был еще недостаточно многочислен. «Хождение в народ» предполагало агитацию среди крестьян – само слово «народ» тогда ассоциировалось с крестьянством.

Теоретики революции спорили о том, как лучше вести работу в деревне: сразу звать ее к топору или сначала подготовить. Но разочарование в революционности сельского населения, с одной стороны, и стихийное стачечное движение, с другой, заставили русских борцов за свободу обратиться к марксизму, считавшему надеждой революции именно рабочих. Сказывалось и влияние Интернационала, постепенно набиравшего силу в Европе.

Неудивительно, что первыми русскими марксистами стали эмигранты. Самой яркой и значительной фигурой среди них был Георгий Плеханов (1856–1918), бывший землеволец, перешедший оттуда не в боевую «Народную волю», а в пропагандистский «Черный передел». С двадцатичетырехлетнего возраста Плеханов жил за границей, откуда вернется на родину только после Февральской революции. Он заново перевел на русский язык «Коммунистический манифест», а в 1883 году создал в Женеве группу «Освобождение труда», которая совершенно отошла от народничества и поставила своей задачей пропаганду социализма среди рабочих.

Как водится у революционных теоретиков, Плеханов и его единомышленники основные усилия тратили на борьбу не с царизмом, а с другими революционными теоретиками. Главной помехой на пути освободительного движения они объявили народничество, к которому сами недавно принадлежали. Всё последующее десятилетие у русской оппозиции прошло в битвах между марксистами и народниками. Плеханов доказывал, что расчет на бунтарские инстинкты русского крестьянства – «сентиментальный туман», что крестьяне никакого социализма не хотят, ибо они по своей натуре собственники. Рассчитывать надо только на городской пролетариат, и главная задача на данном этапе – «развивать его классовое сознание».

Г. Плеханов в молодости. Фотография

Народники давали отпор. Они обвиняли плехановцев в раскольничестве, в оскорблении памяти мучеников, в оторванности от российских реалий, в оппортунизме и даже – очень обидное для настоящего революционера слово – в либерализме. Особенно пылкие оппоненты даже устраивали акции с сожжением плехановских сочинений.

Но ход событий доказывал правоту марксистов. В восьмидесятые годы крестьяне, избавившись от «временнообязанности», усердно занялись своим хозяйством и о бунте не помышляли. Рабочие же, наоборот, вели себя всё активней.

Группа «Освобождение труда» никак в этом движении не участвовала, но исправно сочиняла и переводила марксистскую литературу, которая окольными путями добиралась до России. Кроме того эмигранты составляли программу социал-демократической партии, которой еще не было, но появление которой Плеханов считал важнейшей задачей момента. В условиях тотального полицейского надзора сделать это было очень непросто.

Первые попытки создать революционную организацию рабочих предпринимались еще в семидесятые годы. В 1875 году в Одессе возник «Южнорусский союз рабочих», а в 1878 году в Петербурге «Северный союз русских рабочих», но верховодили там не марксисты, а бывшие землевольцы. К началу восьмидесятых годов от этих групп ничего не осталось. Кого-то выловила полиция, другие разбрелись сами.

Наконец в 1883 году появляется первый рабочий кружок марксистского толка. Его организовали петербургские студенты, целенаправленно работавшие на заводах и фабриках. Руководил группой болгарин Димитр Благоев, поэтому в исторической литературе ее именуют «благоевской». Сами они называли себя «Партией русских социал-демократов» и даже составили «Проект программы» (1884), но партией еще не являлись и особенных организационных успехов не достигли. В 1885 году полиция выслала Благоева на родину (где он создаст-таки партию – но болгарскую). И, тем не менее, благоевцы выполнили очень важную задачу: сформулировали комплекс идей и целей. Первые были привлекательны, вторые – понятны, а это сочетание обладает энергетикой, которая рано или поздно должна была материализоваться.

Вот основные положения «Проекта». С вариациями и дополнениями они будут воспроизводиться во всех последующих марксистских программах:

«1) Отмена частного землевладения и переход всей земли в государственную собственность; переход фабрик и заводов в руки рабочих ассоциаций.

2) Коренная реформа податного обложения – замена всех прямых налогов прогрессивным подоходным налогом.

3) Организация политических форм государства на федеративных началах.

4) Даровое начальное обучение.

Для осуществления этих требований в полной мере необходима организация государственной власти на демократических началах, что достижимо лишь при следующих условиях.

5) Свобода совести, слова, печати, преподавания и сходок.

6) Передача государственной власти представительному собранию, члены которого избираются путем прямой и всеобщей подачи голосов, и организация по тому же типу местного самоуправления.

7) Перевод постоянной армии в милицию (земское ополчение)».

Попытки создать рабочую партию предпринимались и в последующие годы. Инициатива обычно исходила от интеллигентов, которые искали контакта с рабочими, устраивали «кружки самообразования», кассы взаимопомощи, библиотеки. Выглядело это как новое хождение в народ, но только не в деревенский, а в городской. Движение пока не имело централизованного вида, так что о партии говорить было рано, но понемногу ширилось, распространяясь из столиц в провинцию.

У читателя может создаться впечатление, что муравьиная деятельность нескольких мелких диссидентских групп и оторванных от жизни швейцарских «мечтателей» не заслуживает столь подробного описания на фоне несравненно более крупных явлений и событий эпохи, однако это будет та же ошибка, которую совершила полиция. Она, разумеется, пресекала марксистскую пропаганду, но до поры большого значения ей не придавала, потому что привыкла бояться не «говорунов», а террористов. Время покажет, что правильно подобранные слова – оружие помощнее пистолетов, просто оно медленно заряжается.

В 1888–1889 годах в университетском городе Казань действовал маленький кружок недоучившегося гимназиста Николая Федосеева (он потом покончит с собой в сибирской ссылке). Там собирались студенты, разговаривали о марксизме – и только. Но имя одного из них было Владимир Ульянов. С этого момента начинается его путь в революцию.

Часть третья
Россия меняется

Население империи

Перемены в условиях жизни народа всегда сказываются на его численности, социальной мобильности, миграционных процессах и множестве других параметров. В 1861 году ход российской истории ускорился. Конечно, будет преувеличением сказать, что к середине девяностых годов Россия стала совсем другой страной, но все же для столь небольшого срока метаморфозы были поразительны.

Начать с того, что очень увеличилось население империи. По данным последней дореформенной ревизии конца пятидесятых годов, в России обитало 78 миллионов человек. Всероссийская перепись 1897 года показала цифру в 129 миллионов – это рывок на 60 процентов. Ни одна другая европейская страна не имела подобных темпов прироста.

Объяснялось это не только высокой рождаемостью, сильно превышавшей европейскую (в российской семье в среднем имелось четверо детей), но и некоторым улучшением качества низового медицинского обслуживания – вернее сказать, тем, что оно возникло. Раньше крестьяне, да и городские бедняки лечили себя сами, теперь почти повсеместно появились земские врачи и больницы.

При этом продолжительность жизни оставалась очень низкой. Средний возраст россиянина равнялся 21 году. И четыре пятых не умели читать.

Национальный состав по результатам переписи в точности установить трудно, поскольку людей считали не по этнической принадлежности, а по вероисповеданию. Православные, к которым причисляли и старообрядцев (хоть те к официальной церкви себя не относили), составили 70 процентов. Тут были и русские, и украинцы (в том числе униаты), и белорусы, и представители многих других национальностей.

Рисунок времен переписи 1897 года

Следующей по размеру конфессией был ислам, который, в отличие от христианства, переписчики на ветви не делили. Мусульман насчитывалось почти 11 процентов – эта пропорция сильно возросла вследствие присоединения среднеазиатских ханств.

Далее шли католики (9%), протестанты (5%), иудеи (4%).

Географически население было расселено по-прежнему весьма неравномерно, хоть обозначились некоторые сдвиги. Большинство (94 миллиона человек), как и прежде, обитали в европейской России, но появился густонаселенный среднеазиатский анклав, а также заметно приросла Сибирь, где теперь жили почти шесть миллионов.

Сдвинулся баланс между горожанами и сельчанами. Прежде доля городского населения увеличивалась главным образом на бумаге – как при Николае I, который росчерком пера перевел четыреста сел в разряд городов, и обыватели, не переменив прежних занятий, теперь стали считаться не крестьянами, а мещанами. Ныне же в города массово потянулись вчерашние крестьяне в поисках трудоустройства. Однако и в середине девяностых годов горожан насчитывалось всего шестнадцать с половиной миллионов (13%).

При этом степень урбанизации собственно «великороссов» была существенно ниже среднеимперской. Из десяти крупнейших городов лишь Москва (1 млн) находилась на изначально русской земле, а девять остальных располагались на территориях, присоединенных в процессе роста российского государства: Санкт-Петербург (1,2 млн), Варшава (700 тысяч), Одесса (400 тысяч), Лодзь (300 тысяч), Рига (250 тысяч), Киев (250 тысяч), Харьков (170 тысяч), Тифлис (160 тысяч), Вильна (150 тысяч).

Одной из самых существенных примет нового времени была активная миграция. Народ, веками прикованный к земле и, казалось, приросший к ней навсегда, пришел в движение. Раньше большинство крестьян за всю свою жизнь не отдалялись от своей деревни дальше, чем на десяток-другой верст – максимум до уездного центра. Теперь переезд в другую часть страны стал обычным явлением.

Происходило это не от любви к странствиям, а потому что у бывших крепостных появилась возможность искать лучшей доли, и случилось это даже не в 1861 году, а после отмены «временнообязанничества», то есть двадцатью годами позднее.

Уезжали временно, на заработки, из мест, где не хватало пахотной земли: батрачить в других краях или в город, где на фабриках и заводах требовались рабочие руки. Переселялись и навсегда, целыми семьями – туда, где можно было получить больше земли.

Новые села и хутора вырастали в южных степях, в Предкавказье, в Приуралье, в Средней Азии. Активно заселялись менее суровые области Сибири, от Томска на западе, до Приамурья на востоке. Начало строительства Транссиба и разнообразные льготы со стороны правительства, очень заинтересованного в переезде крестьян, ускорили восточную миграцию. В первый же год великой стройки в Сибирь подалось 56 тысяч человек, а всего за тридцать лет русское население субконтинента увеличилось вдвое.

Но менялись не только численность и география расселения. Менялась социальная структура: прежние сословия внутренне трансформировались, возникали и развивались новые.