Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

С 1883 года начал работать Крестьянский банк, выдававший мелким хозяевам и целым общинам ссуды на приобретение земли. В 1887 году по проекту министра финансов Бунге отменили подушную подать, которая все равно плохо собиралась.

Принятые меры довольно существенно улучшили жизнь аграрного населения. Верной приметой этого было повышение рождаемости, в среднем на один процент в год. Но прироста «среднего класса» за счет крестьянства почти не происходило. Правительство всячески мешало этому процессу, искусственно тормозя его: оберегало общинное землевладение, затрудняло переход к личному хозяйствованию, переезд с места на место.

Отделение Крестьянского банка в Симбирске. Фотография

Та же линия проводилась по отношению к новому, быстро растущему трудовому сословию – рабочим. С одной стороны, правительство не хотело доводить их до озлобления, пыталось сделать жизнь «мастеровых» сносной. Как уже говорилось, были приняты законы, ограничивавшие эксплуатацию детей и женщин, началось регулирование условий оплаты и труда, власти пытались посредничать при возникновении конфликтов между фабрикантами и работниками. С другой стороны, любые попытки самоорганизации рабочих, даже не с политическими, а с профессиональными целями, считались преступлением и жестоко подавлялись.

Недовольство и в крестьянской, и тем более в рабочей среде не стихало, что очень беспокоило власть, но не побуждало ее как-то переменить свою социальную политику.

Ненамного успешней были и попытки улучшить положение дворянства, опоры престола. В 1885 году государь издал велеречивый рескрипт, в котором обращался к дворянам со следующим заверением: «Мы, для пользы государства, признаем за благо, чтобы российские дворяне и ныне, как и в прежнее время, сохраняли первенствующее место в предводительстве ратном, в делах местного управления и суда, в бескорыстном попечении о нуждах народа, в распространении примером своим правил веры и верности и здравых начал народного образования». С этой целью, как мы видели, представителям дворянского сословия – земским начальникам – передавалась административная власть над населением, не ограниченная ничем кроме воли начальства. Но этот шаг никак не менял общего состояния русской аристократии, которая, лишившись крепостных, оказалась перед выбором: либо идти работать, либо прогуливать остаток выкупных денег. В первом случае дворянин становился обыкновенным служащим, во втором – никчемным «осколком прошлого». Многие отправились по более легкому пути, превращаясь в оплакиваемых (и осмеиваемых) Чеховым персонажей «Вишневого сада».

В помощь помещикам был создан Дворянский банк, выдававший льготные долгосрочные ссуды под залог имений. Интерес, вначале составлявший 6%, был затем снижен до 3,5%. Это затянуло агонию сословия, но спасти его не могло. Оно в конце концов исчезло бы и без революции 1917 года.

При Александре III государственная политика империи обрела ярко выраженный националистический характер. Это объяснялось не только великоросскими увлечениями самодержца, но было частью общей стабилизационной стратегии, которую можно сформулировать так: чем население монохромней, тем страна монолитней.

В стомиллионной России, говорившей на множестве языков и придерживавшейся разных верований, всякое внутреннее шатание безусловно было чревато обострением межэтнических конфликтов и сепаратистских настроений. Удерживать эту громаду вместе могла только очень сильная центральная власть – для этой цели, собственно, исторически и сформировалась, а затем поддерживалась самодержавная система. Идея Победоносцева, горячо одобряемая царем, была проста и логична: как можно полнее вовлечь национальные окраины и всяческие меньшинства в единый общеимперский организм. Поскольку никакими иными методами кроме принудительных правительство не владело, осуществлялась эта работа весьма грубо и часто давала обратный эффект. Состояла она из двух направлений: «принуждения к русификации» и «принуждения к православию». К тем этносам и группам, которые противились ассимиляции, применялись репрессии.

«Польский вопрос» начали решать еще в шестидесятые годы, после подавления восстания. Западные польские области, жившие мечтой о национальном возрождении, лишили автономии и превратили в обычные губернии.

Еще Муравьев-Вешатель, подавивший мятеж железной рукой, выработал доктрину «спокойного обладания» этим вечно неспокойным краем. Он считал, что примирение с «польской народностью» невозможно и что держать ее в покорности следует «мерами строгой справедливости, отнюдь не снисходительностью или потворством».

Так и действовали. Упразднили само слово «Польша». Теперь регион назывался «Привисленским краем». Поляков на сколько-нибудь заметные административные должности не назначали, в учреждениях и учебных заведениях использовался только русский язык, запрещены были даже объявления и вывески на польском. В правительственную программу входило «возвышение русской народности», «распространение образования в духе православия», поддержка православного духовенства и «обезвреживание» католического, противодействие любой «польской пропаганде», высылка неспокойных элементов и постепенное увеличение доли русского населения.

При новом императоре антипольские гонения лишь усилились – в том числе из-за польского происхождения Гриневицкого, убийцы Александра II. Полицейский контроль жестко подавлял всякие попытки создания национальных организаций, но ничего кроме раздражения, враждебности и русофобии эти репрессии, разумеется, не вызывали. Сама идея о том, что завоеванную страну, сплоченную языком, культурой, исторической памятью и религией, возможно русифицировать, была опасной бюрократической утопией.

Почти таких же воспаленных размеров достиг другой национальный «вопрос» – еврейский. Здесь тоже было две причины, субъективная и объективная.

Дело в том, что Александр Александрович был заядлым юдофобом и не считал нужным это скрывать.

Корреспондент британской «Дейли телеграф» Э. Диллион, много лет проработавший в России, писал про царя: «Для него не существует просто людей, а «жиды» и «нежиды»… Он до крайности нетерпим, и инициативы всех религиозных гонений исходят от него. Год тому назад на пост директора одного департамента в министерстве юстиции был назначен Х., человек семитского происхождения. Он должен был представляться царю, но его выдающийся нос и другие еврейские черты вызвали такое резкое отношение к нему царя, что несчастный чиновник совершенно растерялся. Вскоре царь, обращаясь к министру, заметил: «Этот Х. – паршивый жид!». «С позволения вашего величества, он православный христианин». «По народности он жид, и следовательно это все равно, а я строго воздерживаюсь назначать жидов на подобные посты».

Объективной же причиной государственного антисемитизма был высокий процент еврейской молодежи в революционном движении – и еврейского капитала в финансовом секторе. И то, и другое произошло в результате политики самого же российского правительства. Со времен Николая I оно принялось насильственно ассимилировать евреев, надеясь превратить членов этой обособленной общины в «нормальных» подданных – и добилось на этом поприще серьезных успехов. Выросло новое поколение, для которого русский язык и культура были родными, а интересы страны – собственными. Предприимчивые люди (а их было много) пустились в бизнес, интеллигентная молодежь прониклась вольнолюбивыми общественными настроениями. Унизительные и несправедливые ограничения в отношении евреев лишь увеличивали число революционеров.

При Александре III положение евреев все время ухудшалось. Контрреформа образования, закрывшая доступ в гимназии «кухаркиным детям», ввела ограничение и для евреев – установила так называемую «процентную норму», по которой в средние учебные заведения нельзя было принимать больше 3% евреев в столицах и 10% в «черте оседлости» (где евреи иногда составляли половину населения). Тот же порядок был установлен и для университетов.

Подозрительно носатый Х. у государя. И. Сакуров

Членов этой многочисленной национальной общины старались не выпускать из мест компактного проживания – словно это были носители какой-то заразной болезни, подлежащие карантину. «Черта оседлости» все время ужималась, и даже внутри нее евреям разрешалось жить только в городах и местечках. За пределами «оседлости» могли селиться только евреи определенных профессий, причем эти правила еще и произвольно менялись. Например, в 1891 году вдруг постановили убрать из Москвы всех евреев-ремесленников – и выселили 17 тысяч человек. Избирать евреев в городские думы с 1892 года воспрещалось. Включать в состав присяжных – тоже.

На низовом уровне государственный антисемитизм откликался еврейскими погромами, которые становятся позорной особенностью российской действительности. В международном глоссарии немного слов русского происхождения, и одно из них – «pogrom». Официально эти стихийные акты насилия были запрещены, но у любителей пограбить сложилось твердое убеждение, что на подобного рода буйство местные власти смотрят сквозь пальцы или даже втайне его поощряют (что в некоторых случаях было правдой). После нижегородского погрома 1884 года губернатор Баранов в своем донесении недвусмысленно сформулировал это: «…В народе сложилось убеждение в полной безнаказанности самых тяжелых преступлений, если только таковые направлены против евреев».

Победоносцев называл всё это «борьбой с тихим наступлением еврейства». В ответ одни евреи «тихо отступали», то есть навсегда покидали Россию, другие – в основном образованная молодежь – переходили в «громкое наступление», включаясь в революционное движение.

Новым направлением имперской национальной политики были усилия по русификации областей, на привычную жизнь которых не покушался даже Николай I, вполне ими довольный: Прибалтики и в особенности Финляндии, которая выбивалась из общего строя российских владений своим автономным статусом. Великое княжество существовало на основе самоуправления, содержало собственное войско, выпускало деньги и – о ужас – даже имело парламент (сейм).

«Приручение» Финляндии официально именовалось унификацией местного законодательства с российским. В ходе этого процесса великое княжество лишилось таможенной автономии, денежной системы, делопроизводство теперь предписывалось вести на русском языке.

В 1891 году вышел специальный манифест, объявлявший, что будут проведены «мероприятия», цель которых «более тесное единение Великого княжества с прочими частями Российской державы». На практике это вылилось в ослабление полномочий Сейма, который отныне не мог рассматривать «вопросы общегосударственного значения», да и любые решения касательно самой Финляндии впредь поступали на утверждение Государственного совета и лично императора. В финской историографии этот период называется «Годы угнетения». В результате подобной национальной политики Петербурга в доселе спокойной части империи возникло движение за независимость. Через несколько лет дойдет до того, что финский патриот застрелит русского генерал-губернатора…

В Балтийском крае правительство тоже вдруг озаботилось тем, что эти области живут иначе, чем другая Россия. В 1882–1883 годах сенатор Манасеин, будущий реакционный министр юстиции, был отправлен ревизовать положение дел в Курляндии и Лифляндии, после чего представил доклад о необходимости «сближения» региона с внутренней Россией. Если до сих пор все административные должности занимали представители местного дворянства, то теперь стали назначать русских чиновников – это квалифицировалось как борьба с немецким засилием. Учреждения должны были перейти на русский язык. В 1888–1889 годах судебная система и административно-полицейское устройство прибалтийских губерний были приведены в соответствие с общероссийскими. Среди остзейских немцев, всегда лояльных империи, никакого организованного протеста не возникло, зато начался национальный подъем у латышей и эстонцев, поначалу воспринятый в Петербурге как поддержка курса на «разнемечивание». (Как мы знаем, после распада романовской империи «разнемеченные» провинции с энтузиазмом отделятся от России и провозгласят независимость.)

Религиозная политика (а это была именно политика) консервативного правительства велась не менее бесцеремонно. «Иноверцы», «инославцы» и всякого рода религиозные диссиденты в России стали чувствовать себя нежелательным элементом.

Тяжелее всего приходилось католическому духовенству западных областей, поскольку там администрация и православная церковь вели двойную атаку, каждая со своей целью. Была закрыта бóльшая часть монастырей, запрещалось строить новые костелы, многие священники находились под полицейским надзором. Периодически организовывались показательные кампании по переходу местных жителей в православие, и каждое такое событие праздновалось с большой помпой. К правящей церкви присоединились чехи, жившие на Волынщине, затем часть эстонцев. Впрочем, реальные цифры были невелики – несколько тысяч человек.

Начались новые преследования раскольников-беспоповцев. Особенную же нетерпимость власть проявляла к сектантам, расценивая этих русских людей как вероотступников, предателей православия.

Миссионерская деятельность, направленная на крещение «язычников», всячески поощрялась Синодом, а затем начальство зорко следило за тем, насколько старательно новообращенные придерживаются христианства. В 1892 году было затеяно «Мултанское дело» о том, что удмурты якобы совершают человеческие жертвоприношения. Оно находилось на особом контроле у императора и Победоносцева, хотя обвинения были дикими и полностью сфабрикованными. Понадобилась широкая общественная кампания, растянувшаяся на несколько лет, чтобы обвиняемых оправдали.

Мултанское дело: обвиняемые и защитники. Фотография

Заметный культурный деятель того времени князь С. Волконский в своих воспоминаниях дал весьма красноречивую оценку официозного национально-клерикального духа победоносцевской эпохи: «Смешение принципов национального и религиозного достигло последних пределов уродства. Только православный считался истинно русским, и только русский мог быть истинно православным. Вероисповедной принадлежностью человека измерялась его политическая благонадёжность. Ясно, что такое отношение к важнейшим вопросам духовной жизни низводило их на степень чего-то служебно-зарегламентированного, в чем проявлению личности не было места и в чем открывался необъятный простор лицемерию. Я не могу иначе назвать всю тогдашнюю систему как школой лицемерия. Это было политическое ханжество, в предмет которого никто в душе своей не верил». Может быть, в это верил только Александр Александрович Романов. Во всяком случае не Победоносцев. Константин Петрович был человеком умным.

В конце XIX века российская экономика стремительно развивалась, опережая среднемировые темпы. Некоторые современные авторы видят в этом доказательство правильности – во всяком случае для России – «государственнического» способа управления национальным хозяйством. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается парадокс. Хотя внутриполитический курс Александра III несомненно был жестко-охранительным, экономикой страны руководили деятели скорее либерального толка: сначала Бунге, затем продолжатель его линии Вышнеградский, а под конец царствования началось время С. Витте, которого «правые» будут считать своим заклятым врагом.

Российская экономика отнюдь не была «командной». Стратегия правительства совмещала весьма умеренное государственное дирижирование с поощрением частной инициативы.

Бюджетные возможности в начале восьмидесятых годов у казны были очень скромны. Государство, собственно, и не могло себе позволить серьезных инвестиций в промышленное развитие. После тяжелых военных трат, подорвавших все достижения кропотливой многолетней работы Рейтерна, финансы находились в плачевном состоянии. Александр III унаследовал от отца бюджетный дефицит в 50 миллионов рублей и 6 миллиардов долгов. Курс рубля был подорван, внешнеторговые связи ослаблены.

Мыслители консервативного толка, вошедшие в силу при новом режиме, считали, что в этих условиях страна должна отгородиться от более развитого Запада защитными таможенными барьерами и развиваться «внутри себя самой». Эта позиция была совершенно логичной для «государственнической» доктрины. Однако министр Бунге смотрел на дело иначе. Он представил государю программу, в которой предлагал идти «правильным путем»: стимулировать рост промышленности дешевым кредитом и «достаточным покровительством»; продолжать развитие железнодорожного транспорта; повысить покупную способность населения за счет реформирования налоговой системы и облегчения жизни крестьян; наконец, добиться профицита при помощи «разумной бережливости».

Последняя задача так и останется невыполненной – пробитая турецкой войной финансовая брешь была слишком велика. В остальном же Бунге свою программу осуществил вполне успешно.

Уменьшение выкупных платежей и учреждение Крестьянского банка заметно улучшили положение сельских жителей. Отмена подушной подати, дававшей бюджету около 70 миллионов в год, в условиях хронического дефицита была мерой отважной, но и благотворной. У крестьян, основной массы населения, образовались средства для развития производства, а кроме того появились деньги на расходы. Возросший денежный оборот обогащал казну за счет введения косвенных налогов: на вино, табак, сахар. Историк Е. Толмачев пишет, что сборы с акцизов за пять лет выросли более чем на 100% (с 16 до 35 миллионов), и еще 27 миллионов за тот же срок принесло увеличение пошлин на импортные товары.

Акцизно-налоговая реформа Бунге (не называвшаяся таковой, ибо слово «реформа» вышло из моды) была широкой и многокомпонентной. Она пересмотрела или заново ввела множество сборов и тарифов, повысила налог на недвижимость, прибыль и наследство, а также предприняла другие шаги, рассчитанные таким образом, чтобы бремя не ложилось на плечи самых бедных. Для контроля над сильно усложнившейся налоговой системой была создана служба податных инспекторов, оказавшаяся чрезвычайно полезной для государства.

Министерство еще активнее, чем во времена Александра II, поощряло развитие железнодорожного транспорта. Дело в том, что при Рейтерне, который был убежденным противником «казенного капитализма», государство лишь предоставляло инвесторам льготные условия, не участвуя в самом строительстве. Из-за этого «железнодорожная лихорадка» подчас принимала уродливые формы. В погоне за прибылью капиталисты создавали дутые, а то и фиктивные компании, которые часто лопались. Качество дорог сплошь и рядом оказывалось неудовлетворительным, происходили крушения поездов. С приходом Бунге железнодорожный транспорт, имевший стратегическое значение для обширной страны, стал рассматриваться как государственное дело. Частные дороги протяженностью в 7 тысяч верст были выкуплены казной, активно строились новые за счет бюджета. Если в 1881 году государство владело только двадцатой частью железных дорог, то десять лет спустя уже одной третью. Вот на это казна средств не жалела, рассматривая такие расходы как инвестицию в будущее. Несмотря на финансовые трудности, правительство истратило на железнодорожное строительство в общей сложности 130 миллионов рублей.

На развитие других отраслей индустрии бюджетных ресурсов не хватало, но государство помогало отечественным промышленникам своей таможенной политикой. С 1887 года повысились пошлины на ввоз той продукции, которую правительство желало развивать в России: машин, паровозов, угля, металлов, сельскохозяйственных орудий, лекарств, инструментов, швейных товаров и так далее. Зато были облегчены условия для того, чтобы иностранные предприниматели импортировали в страну капитал. Эта политика, как будет показано дальше, имела и положительные, и отрицательные стороны.

Когда «правому» лобби наконец удалось заменить немца Бунге на русского Вышнеградского, финансово-экономический курс почти не изменился. Новый министр продолжал увеличивать косвенные налоги и акцизные сборы. У Вышнеградского было две идеи-фикс, осуществления которых он упорно добивался. Первая всё та же – устранение бюджетного дефицита. Вторая – положительное сальдо во внешней торговле.

Новинка: «Храм-вагон». Фотография

Избавиться от дефицита никак не удавалось, но с проблемой экспортно-импортного баланса правительство к концу восьмидесятых годов вроде бы справилось. Этому способствовало не только дальнейшее повышение таможенных тарифов, но и форсированный экспорт главного российского богатства – зерна. Подобная политика, с одной стороны, позволяла наращивать золотовалютные запасы, которые за пять лет выросли более чем вдвое, но в то же время была сопряжена с риском.

Для того, чтобы на рынок поступало как можно больше хлеба, министр разработал специальный податной механизм: срок уплаты налога был совмещен со сбором урожая, что вынуждало производителей оставлять очень мало зерна для собственных нужд. Вышнеградский говорил: «Сами не будем есть, но будем вывозить!» Этот курс называли «голодным экспортом», и в конце концов есть действительно стало нечего. Дело дошло до настоящего голода, чего в России давно уже не случалось. В 1891 году хлеб не уродился. Крестьяне центральных губерний, оставшиеся без запасов, оказались в очень тяжелом положении. Пришлось наложить эмбарго на вывоз зерна, да еще потратить 160 миллионов на помощь голодающим. Внешнеторговое сальдо снова ушло в минус. Эта катастрофическая неудача стоила Вышнеградскому министерского портфеля, и в дальнейшем правительство вело себя в хлебном вопросе осторожнее.

Третьим руководителем финансового ведомства (а тогда оно фактически включало в себя управление всей экономикой) в 1892 году стал Сергей Юльевич Витте (1849–1915), одна из самых ярких фигур позднеимперской эпохи.

Поскольку главные свершения Витте относятся уже ко времени Николая II, подробнее мы поговорим о нем в следующем томе, сейчас же отмечу лишь, что идеологическая трансформация этого деятеля нетипична для российской истории.

Обычно государственные люди, приноравливаясь к реалиям «ордынской» системы, переходят от изначально «розовых» либеральных убеждений к пониманию, что «плетью обуха не перешибешь» и что в России надобно действовать командными, «государственническими» методами. Сергей Юльевич, наоборот, в молодости был крайне правым и даже состоял в нелегальной монархической организации «Священная дружина», созданной после 1 марта для охраны престола любыми, в том числе террористическими средствами. Однако в дальнейшем, занимаясь предпринимательством (железнодорожным бизнесом), Витте переменил свои взгляды. Он уверовал в то, что двигателем развития является частная инициатива, для которой необходим определенной уровень общественных свобод.

Витте возглавлял чрезвычайно успешную компанию «Общество Юго-Западных железных дорог», когда получил предложение проявить свои таланты на государственной службе – в качестве директора новообразованного Департамента железнодорожных дел. Поскольку генеральское жалованье (три тысячи рублей) было намного меньше содержания, которое Витте получал в частном секторе (сорок тысяч), царь доплачивал способному администратору из собственных средств.

Вскоре Витте стал министром путей сообщения, а еще через три месяца – министром финансов. Этот пост он будет занимать больше десяти лет.

Курс нового министра прежде всего был нацелен на то, чтобы модернизировать промышленность, превратить Россию из аграрной державы в индустриальную. При жизни Александра III Витте успел осуществить одну важную акцию: в 1894 году вернул государству винную монополию, некогда отмененную Петром Первым. Эта статья дохода скоро станет обеспечивать до четверти бюджетных поступлений. Развернуться в полную силу Сергей Юльевич сможет уже при Николае II, который будет меньше отца вмешиваться в государственные дела, и тогда рост отечественной промышленности ускорится. Но и при Бунге с Вышнеградским она развивалась весьма неплохо.

В дореформенной России основная масса продукции производилась в мелкотоварном, ремесленном секторе. Даже когда стали появляться заводы и фабрики, крупная промышленность еще долго соседствовала с кустарными промыслами, но все время наращивала темпы.

Этому способствовали три фактора.

Во-первых, с отменой крепостного права наконец возник обширный рынок рабочей силы. Во-вторых, появился частный капитал для развития промышленности. В-третьих, индустриализации способствовали достижения технического прогресса – Россия стала активно закупать иностранные машины, а вскоре начала производить и собственные.

В 1881 году в промышленном секторе было занято менее 800 тысяч рабочих; в середине девяностых – в два с лишним раза больше. Общий объем производства увеличился почти на 50%. Выплавка чугуна – главный тогдашний показатель развития тяжелой индустрии – вырос в два с половиной раза. Выплавка стали – в 18 (!) раз.

В России, как ранее в Европе, совершился великий промышленный переворот.

Легкая промышленность, прежде всего текстильная, успешно развивалась и прежде, но теперь она вышла на совершенно иной уровень, чему способствовал массовый переход на машинное производство и, главное, повышение покупательного спроса. Производство хлопчатобумажных тканей, самого ходового товара, увеличилось впятеро. Другим высокоприбыльным, быстро растущим направлением стала пищевая промышленность, в особенности сахарная.

Но самые большие доходы приносила совершенно новая отрасль – топливная. Наступила эпоха высокого потребления энергии, и здесь у России обнаружилось очень серьезное преимущество. Недра страны были богаты углем и нефтью.

Уголь добывали в Донецком бассейне и в Привисленском крае. Огромные залежи нефти были открыты в Баку. Великие возможности сырьевого экспорта проявятся уже в следующем столетии, но и при Александре III добыча угля выросла втрое, а нефти – в 14 раз. Одной из важнейших статей экспорта стала продажа керосина (сырую нефть вывозить из страны запрещалось). По производству керосина Россия уже в девяностые годы успешно конкурировала с прежним бесспорным лидером – американской нефтяной промышленностью.

Быстрое развитие сильно изменило жизнь целых регионов империи. На ее бескрайнем пространстве появились острова и островки индустриальной активности, где аккумулировались деньги, росло городское население, менялись социальные пропорции. Возникли промышленные районы, каждый со своей специализацией.

Один из корпусов Путиловского завода. Фотография

В столичном была сконцентрирована тяжелая промышленность: металлообрабатывающая, машиностроительная, корабельная, оружейная. Здесь производилось две трети российских станков и машин. Два десятка заводов по критериям того времени считались сверхкрупными (это означало, что там работает больше тысячи человек). На самом большом заводском комплексе, Путиловском, трудились 12 тысяч рабочих.

Московский район лидировал в текстильной и пищевой промышленности. В Уральском и Южном были сконцентрированы металлургические предприятия. Несколько крупных промышленных центров возникли в Польше и Прибалтике.

Характерной чертой «русского экономического чуда» было активное использование иностранного капитала. В стране не хватило бы собственных средств на такой промышленный рывок – ни государственных, ни частных.

Приток инвестиций из-за рубежа возник не сам собой. Этому способствовал уже упомянутый курс правительства, ограничивавшего импорт товаров, но стимулировавшего ввоз капиталов. Заманчивы для иностранцев также были дешевизна труда и отсутствие (во всяком случае поначалу) законодательства, защищавшего права рабочих. Ну и, конечно, инвесторов привлекали российские масштабы, огромное поле деятельности. Вкладываясь в Россию, можно было получить более высокую норму прибыли, чем на европейских рынках – в среднем вдвое.

За время правления Александра III иностранные акционеры вложили в акции российских компаний 138 миллионов рублей.

При этом участие иностранцев в промышленном развитии России не ограничивалось деньгами. В страну приезжали организаторы производства, инженеры, специалисты. Возникали крупные предприятия со стопроцентно иностранным капиталом.

Самым известным деятелем российской металлургии был англичанин, вернее уэльсец, Джон Хьюз, которого русские называли «Юз». Этот изобретатель-самоучка, едва знавший грамоту, разбогател на патентах по бронированию кораблей – флоты всех стран в ту эпоху переходили с деревянных кораблей на стальные. Нуждался в собственном производстве брони и русский флот.

Юз получил большой заказ из Кронштадта и начал строить металлургический комплекс с нуля. Купил землю поближе к месторождениям угля – в Екатеринославской губернии. В 1869 году на восьми кораблях доставил из Англии необходимое оборудование, специалистов, квалифицированных рабочих. За короткий срок организовал весь производственный цикл, с угледобычи до выплавки металла, но стал производить не броню (конъюнктура рынка изменилась), а железнодорожные рельсы, на которые был огромный спрос. Заодно построил город Юзовку (нынешний Донецк). После смерти Юза дело продолжили и расширили его сыновья.

Юзовка. Фотография

Ричард Пайпс пишет, что русский индустриальный бум в значительной степени был «следствием пересадки в нее западных капиталов, техники и, главное, западных организаторов индустрии». Это верно применительно к тяжелой индустрии, в организации которой у иностранных менеджеров имелось гораздо больше опыта. Легкую промышленность русские капиталисты развивали сами, используя в основном собственные средства.

Массовое привлечение западных инвесторов имело и обратную сторону. Оно плохо вязалось с заявленной официальной линией на национальную самодостаточность. В результате промышленного скачка доля иностранного участия в российских компаниях стала чересчур высокой, накрепко привязав национальную экономику к колебаниям и кризисам глобальной капиталистической системы. Треть всей промышленности и половина банковского капитала самодержавной империи принадлежала «людям нерусским», что было очень не по душе Победоносцеву. «Масса иностранных имуществ в России – это великое зло, грозящее бедою», – предостерегал Константин Петрович государя, но тот в вопросах экономических больше прислушивался к «системным либералам».

Несмотря на прорыв в индустриальном развитии Россия все равно продолжала оставаться в первую очередь страной аграрной. Ее благополучие больше всего зависело от сельского хозяйства.