Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

Политическая полиция, одна из вспомогательных опор «ордынского» государства, приобретала в России первостепенное значение всякий раз, когда верховная власть желала «закрутить гайки».

Иван Грозный, боровшийся с боярством и тешивший собственную паранойю, учредил Опричнину. Парвеню царь Борис, неуверенный в прочности своего положения, наводнил царство шпионами, принадлежавшими к ведомству Семена Годунова. Петр проводил свои непопулярные реформы при помощи грозного Преображенского приказа. Суровая Анна Иоанновна наводила страх кнутом и дыбой Тайной Канцелярии. В годы французской революции особые полномочия были предоставлены Тайной экспедиции. Николай Первый после декабристского восстания держал империю в ежовых рукавицах Третьего Отделения и Жандармского корпуса.

Но все эти сменявшие друг друга «органы госбезопасности» главным образом выполняли функцию устрашения. Они исправно собирали слухи и вылавливали говорунов, однако с настоящими заговорами справляться не умели.

Неконтролируемый рост оппозиционных настроений и их трансформация в подпольное революционное движение потребовали создания полицейской системы, способной к настоящей оперативной работе. И оказалось, что это совсем другая профессия, которую еще нужно изобрести.

В эпоху Александра Второго организация политического сыска в России еще только начинается, он действует методом проб и ошибок. Этот процесс не менее интересен, чем история революционного движения, потому что оно в конце концов выполнит свою задачу и прекратится, а государственные спецслужбы со всеми наработанными навыками останутся.

Реформа тайной полиции проводилась поэтапно и связана с именами двух «сильных людей» (обоих современники называли «вице-императорами») – графа Шувалова и графа Лорис-Меликова. Толчком к преобразованиям в обоих случаях стали попытки цареубийства.

Петр Андреевич Шувалов, возглавивший Третье отделение после каракозовского выстрела, укреплял свое влияние, пугая императора революционными кознями. Введенные графом новшества состояли в следующем.

Во-первых, в Санкт-Петербурге было учреждено «Отделение по охранению порядка и спокойствия в столице», зародыш будущей Охранки. Задачей этого подразделения было своевременное выявление злоумышленников, для чего использовались тайные агенты, внедрявшиеся в антиправительственные кружки. Пока революционное движение не вошло в конспиративную фазу, этой методики было в общем достаточно.

Во-вторых, в 1867 году появились губернские жандармские управления, которым предписывалось заниматься пресечением антигосударственной деятельности. Вводились и уездные жандармские управления.

Синие мундиры. П. Губарев

С 1871 года Третье отделение завело секретную картотеку – «Алфавит лиц, политически неблагонадежных», периодически составляло аналитические отчеты. Писали их очень неглупые люди. В одном, например, от 1869 года, говорилось: «Нигилизм в последние годы видоизменился. Из гадкой шалости небольшого числа молодых людей обоего пола, видевших в непризнании наружных общепринятых приличий способ доказать свою самостоятельность, он перешел в положительное учение, преследующее определенные социальные и политические цели». В докладе высказывалось суждение, что «прямым гонением» это зло искоренить уже невозможно, «надобно приискать другое оружие», но при Шувалове этим никто не занимался. Структура политической полиции сражалась не столько с революцией, сколько с обществом, раздражая его неумными репрессиями. На поверхности вплоть до взрыва, произошедшего во второй половине семидесятых, всё выглядело довольно спокойно. Иногда колобродили студенты – их исключали и высылали; по деревням бродили какие-то чудаки – их вылавливали сами крестьяне. Даже первые теракты, начавшиеся в 1878 году, не побудили полицию всерьез взяться за охрану самодержца, поэтому Александр и оказался под обстрелом на его счастье неметкого Соловьева.

Граф Лорис-Меликов, возглавивший в 1880 году новое чрезвычайное правительство (оно получило название «Верховной распорядительной комиссии»), стал бороться с революцией двумя способами: дальнейшим усовершенствованием работы спецслужб и приручением общества, то есть и кнутом, и пряником. На обоих фронтах этот феноменально ловкий администратор за короткий срок добился нешуточных успехов. Суть его политики состояла в том, чтобы помирить власть с теми, кто согласен мириться, а непримиримых психологически изолировать и уничтожить.

В первом же своем обращении к публике граф объявил: «На поддержку общества смотрю как на главную силу, могущую содействовать власти к возобновлению правильного течения государственной жизни, от перерыва которого наиболее страдают интересы самого общества». Императору Лорис-Меликов излагал то же самое в ином тоне: «Государь, по глубокой преданности вам дерзаю всеподданнейше высказать, что задача эта [победа над революционным движением] не может быть исполнена только карательными и полицейскими мерами». Необходимо «побудить правительственные учреждения и лица к более внимательному отношению к выразившимся насущным потребностям народа, общества и к его представителям».

Это был тон, которого и следовало держаться в диалоге с общественным «мейнстримом». Миролюбивые заявления сопровождались смягчением полицейских строгостей, направленных против широкой публики. Повальные аресты, обыски и ссылки прекратились, кого-то даже вернули из Сибири, смертные приговоры теперь в большинстве случаев заменялись тюремными сроками. Земствам правительство благоволило, городским думам выказывало почтение, открывались новые газеты, и цензура вела себя весьма умеренно. Потерял пост министра просвещения ненавистный либералам и студентам Д. Толстой. Главное же – власть опять завладела общественной повесткой: пошли толки о готовящейся конституции. Уже через несколько месяцев Верховную распорядительную комиссию отменили, вернувшись к обычной форме правления – настолько в стране стало спокойней.

Это объяснялось еще и тем, что народовольцы отказались от практики террора против отдельных чиновников, все их усилия теперь были сосредоточены на главной цели: убить императора. Но Лорис-Меликов и не рассчитывал, что подпольщики откажутся от борьбы. Он перестроил систему государственной полиции, пытаясь сделать ее работу более эффективной.

Упразднив Верховную комиссию как примету ненормального времени, Лорис-Меликов взял себе портфель министра внутренних дел, а заодно прибрал к рукам и главное учреждение политического сыска. Третье отделение, создававшееся при Николае I в совсем иных условиях и для совершенно других задач, было не в состоянии бороться с настоящими заговорщиками – хотя бы потому, что в его штате состояло всего 72 сотрудника. Теперь Третье отделение было переименовано в Департамент государственной полиции, а раз это полиция, то подчинялась она непосредственно министру. Бывший орган «искоренения крамолы» превращался в оперативно-розыскное учреждение.

Лорис-Меликов стал лично управлять и Жандармским корпусом, командир которого отныне становился заместителем министра внутренних дел. Сосредоточение руководства обеих спецслужб в одних руках безусловно было на пользу делу.

Учитывая важность второй столицы и ее революционные настроения, Лорис-Меликов создал там, вслед за Петербургом, особый орган агентурной работы – «Секретно-розыскное отделение при канцелярии московского обер-полицмейстера».

В семи больших городах – Петербурге, Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Тифлисе, Варшаве – появились перлюстрационные пункты, где работали специалисты, в том числе умевшие «читать между строк». Перехват и расшифровка корреспонденции помогут полиции разгромить «Народную волю».

Кроме того, министерство внутренних дел решило всерьез заняться политической эмиграцией, вожди которой, оставаясь недосягаемыми для российского суда, традиционно координировали и направляли революционное движение. Началась систематическая работа заграничной резидентуры по сбору информации, слежке, налаживанию контактов с европейскими полициями.

Но во всей этой громоздкой системе было и слабое звено – причем именно в том месте, в которое целили народовольцы. Личная охрана самодержца министру не подчинялась. Она была устроена довольно допотопным образом. Существовала особая «Дворцовая полицейская команда», служившая при царских резиденциях, и «охранная стража», следовавшая за государем в поездках и на прогулках. Этих людей обычно отбирали из бравых и видных полицейских унтер-офицеров. Специального обучения они не проходили. Например, сопровождая царя, телохранители имели обыкновение смотреть на него, а не на публику. Во время каракозовского покушения один охранник держал царскую шинель, другой откидывал полог саней. Соловьева горе-телохранители подпустили к Александру на десять шагов.

Притом Каракозов с Соловьевым были экзальтированные одиночки, у которых от волнения тряслись руки. В «Народной воле» же состояли люди хладнокровные и обстоятельные.

Давайте познакомимся с этими (как к ним ни относись) яркими личностями ближе, ведь они определили дальнейший ход отечественной истории.

Вот перечень ключевых участников фантасмагорической охоты, в которой царь был дичью, а на охотников, в свою очередь, охотилась полиция всей Российской империи.

Единого руководителя в Исполнительном комитете не было, но ведущую роль вначале там играл 24-летний Александр Михайлов, обладавший незаурядными способностями организатора, конспиратора и финансового распорядителя. Он был, как почти все они, из студентов, поверивших в революцию. Ушел в народ, много бродил по Руси, жил среди раскольников, привлеченный их духом антигосударственного сопротивления. Состоял в «Земле и воле», был одним из инициаторов перехода к террору. Знаменитая впоследствии революционерка Вера Фигнер сказала про него: «Неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяина-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности». Готовя убийство царя, Михайлов изучил все проходные дворы Петербурга, за что получил кличку Дворник. Вот кредо Михайлова-Дворника, его собственными словами: «Жизнь для меня – это постоянная борьба всеми силами существа во имя идеи. Смерть же много лучше прозябания и медленного разрушения. Поэтому я так спокойно и весело жду приближающегося момента небытия». Он действительно был человек веселый. Все мемуаристы про это пишут.

Другим руководителем был волевой, всеми уважаемый 28-летний Андрей Желябов по кличке «Борис», выходец из крепостного крестьянства, получивший образование благодаря своим способностям и упорству. По словам другого народовольца, это был «генерал между всеми социалистами» – имелись в виду лидерские качества Желябова. Он был прекрасным оратором, хорошо разбирался в людях, обладал неиссякаемой энергией. «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать», – так объяснял Желябов мотивы своей вовлеченности в революцию. Впоследствии профессиональных подпольщиков в России появится много, но Желябов был одним из первых. На допросе он скажет: «Жил на средства из фонда для освобождения народа. Жил под многими именами; называть их считаю неуместным».

У Желябова была гражданская жена (церковного брака в этой среде не признавали), товарищ по партии, 26-летняя Софья Перовская. Она принадлежала к совсем другой страте общества, высшей аристократии. В шестидесятые годы ее отец служил столичным губернатором, затем – одним из руководителей министерства внутренних дел. Софья семнадцатилетней ушла из дома, была учительницей в народной школе, фельдшерицей. Будучи арестована, бежала от жандармов и перешла на нелегальное положение. Тоненькая, хрупкая, она выглядела подростком, но имела железный характер. «Мы затеяли большое дело, – сказала она однажды. – Быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо».

23-летний Степан Халтурин, в отличие от большинства товарищей, образования не имел. Он вырос в крестьянской семье, выучился на краснодеревщика и до ухода в революцию зарабатывал на жизнь физическим трудом. Относил себя к рабочему классу, попробовал создать первую русскую рабочую партию, а когда ее разгромила полиция, стал мечтать о том, что тирана-царя убьет именно рабочий. Халтурин не был ни теоретиком, ни организатором, это был исполнитель, человек действия.

Когда стало ясно, что после соловьевского покушения «на прямой выстрел» к царю уже не подобраться и что убить его можно только бомбой, очень важной фигурой в организации стал талантливый химик-самоучка Николай Кибальчич. В 1879 году ему было 26 лет, но он уже отсидел три года в тюрьме за распространение нелегальной литературы. Выпущенный под надзор полиции, ушел в подполье. Кибальчич в домашней лаборатории производил динамит и нитроглицерин, разработал переносные взрывные снаряды собственной конструкции. Эти, как тогда говорили, «адские машины» работали безупречно.

Народовольцы:

А. Желябов

Н. Кибальчич

Н. Клеточников

С. Халтурин

С. Перовская

 А. Михайлов

Еще один важный член тайной организации напрямую в подготовке не участвовал, но без него предприятие не состоялось бы. Николай Клеточников, самый старший по возрасту, но все равно лишь 32-летний, тоже был из людей особенных, однако иного рода. Неизлечимо больной чахоткой, он решил посвятить остаток жизни великому делу освобождения, сам вышел на подпольщиков и предложил использовать его на пользу революции. С начала 1879 года он служил в канцелярии Третьего отделения, имел доступ к секретным сведениям и передавал их народовольцам, благодаря чему полиции очень долго не удавалось выйти на их след. Вот как объяснял Клеточников на суде свою двойную жизнь: «До тридцати лет я жил в глухой провинции, среди чиновников, занимавшихся дрязгами, попойками, вообще ведущими самую пустую, бессодержательную жизнь. Среди такой жизни я чувствовал какую-то неудовлетворенность, мне хотелось чего-то лучшего. Наконец попал в Петербург, но и здесь нравственный уровень общества не был выше. Я стал искать причины такого нравственного упадка и нашел, что есть одно отвратительное учреждение, которое развращает общество, которое заглушает все лучшие стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ее пошлые темные черты. Таким учреждением было III отделение. Тогда, господа судьи, я решился проникнуть в это отвратительное учреждение, чтобы парализовать его деятельность».

Единоборство небольшой группы заговорщиков-народовольцев и государственной махины продолжалось полтора года и завершилось победой не Голиафа, а Давида. После нескольких неудачных попыток террористы все же своего добились.

К этому времени Александр II уже трижды становился объектом покушения. Кроме Каракозова и Соловьева в царя еще стрелял польский эмигрант – в 1867 году, во время высочайшего визита в Париж. Пятифранковый пистолет разорвался в руке стрелявшего, девятнадцатилетнего Антона Березовского, поэтому французы несостоявшегося цареубийцу не казнили, а всего лишь отправили на каторгу (что ухудшило отношения между двумя странами и вскоре, во время прусской войны, дорого обойдется Луи-Наполеону).

«Народная воля» действовала по-другому. Было решено, что проще всего убить царя в дороге – когда он осенью будет возвращаться из Крыма. Техники приготовили не одну, а три бомбы – для подстраховки. Три тщательно законспирированные группы заложили динамит под рельсы близ Одессы, Александровска и на подъезде к Москве. Кропотливая работа длилась три месяца и не привлекла внимания полиции.

Одесская мина не понадобилась, потому что царский поезд поехал по другой ветке. Под Александровском не сработал механизм. Московский заряд 19 ноября 1879 года взорвался и пустил состав под откос, но это был поезд, в котором ехала свита. Заговорщики были неправильно информированы о порядке следования кортежа.

И сам факт покушения, и новаторский метод, и масштаб потрясли всю страну. На следующий день после благодарственного молебна в Успенском соборе Александр обратился с речью к «представителям сословий»: «Я надеюсь на ваше содействие, чтобы остановить заблуждающуюся молодежь на том пагубном пути, на который люди неблагонамеренные стараются ее завлечь. Да поможет нам в этом Бог». Обращаться за помощью к обществу и уповать на Бога царю пришлось, потому что полиция не имела ни малейшего понятия, как разыскивать злодеев, осуществивших столь сатанинский замысел. Не вызывало сомнения только одно: виновата какая-то молодежь – до такой степени очевидно было противостояние «старой» и «молодой» России.

Известно было только, что организация называется «Народная воля» и что ею руководит таинственный Исполнительный комитет, еще с октября начавший выпускать свои воззвания. Для Михайлова, Желябова и их товарищей психологическая война против государства была не менее важна, чем цареубийство. Ведь и его смысл заключался не в уничтожении человека по имени Александр Николаевич Романов, а в сотрясении самодержавных основ.

Конечно, полиция производила массовые обыски и аресты во всех сколько-нибудь подозрительных местах. Никого из настоящих заговорщиков (благодаря работе Клеточникова) не задержали, но в руки полиции по случайности попал загадочный рисунок: план Зимнего дворца, где крестиком была отмечена царская столовая. При большом объеме разнообразных бумаг, изъятых во время облав, полиция не придала рисунку значения. А зря.

Не обескураженные провалом железнодорожного покушения народовольцы сразу же начали готовить следующую акцию – прямо в главной царской резиденции. Расчет был на то, что силам охраны и в голову не придет искать злоумышленников в дерзкой близости от императора.

Степан Халтурин под чужим именем нанялся в артель плотников, которая работала в подвале под дворцом. В течение нескольких месяцев небольшими порциями он приносил с собой динамит и прятал его в комнате, которая находилась под столовым залом (тем самым, что был помечен крестиком). Накопилось почти 50 килограммов взрывчатки – этого казалось достаточно.

Однажды произошел эпизод, ярко показывающий, что за люди были кровожадные народовольцы.

Как-то раз Степана вдруг вызвали произвести починку в царском кабинете. В разгар работы туда вошел император. У Халтурина в руке был топор. Всю громоздкую операцию по подрыву дворца с неизбежными посторонними жертвами можно было не устраивать. Хватило бы одного удара, и самодержавие осталось бы без самодержца. Но разрубить человеку голову ужасный террорист не мог. Он ведь был не мясник, а революционер…

Пятого февраля 1880 года в шесть часов вечера, когда царское семейство собиралось ужинать, Халтурин запалил шнур, подсоединенный к капсюлю с гремучекислой ртутью, и покинул дворец. Грянул взрыв чудовищной мощи, но и ее не хватило, чтобы пробить два перекрытия (столовая находилась на втором этаже). Вылетели стекла, погасло газовое освещение; караульное помещение, расположенное на первом этаже, между подвалом и столовой, было разнесено в щепки. Находившиеся там солдаты охраны все были убиты или ранены. Но в царской столовой лишь треснул пол.

Взрыв в Зимнем дворце. Гравюра

Хоть августейшая семья и уцелела, покачнулись не только стены Зимнего дворца, зашаталась вся империя. Великий князь Константин Константинович пишет в дневнике: «Мы переживаем время террора с той только разницей, что парижане в революции видели своих врагов в глаза, а мы их не только не видим и не знаем, но даже не имеем ни малейшего понятия о их численности… всеобщая паника».

Тогда-то Александр и ввел чрезвычайное правление, наделив энергичного Лорис-Меликова диктаторскими полномочиями.

«Охота на охотников» не была безрезультатной. Полиция подбиралась к подпольщикам всё ближе. Ей удалось захватить «паспортное бюро» народовольцев – конспиративную квартиру, где делали фальшивые документы. Оттуда ниточка протянулась к типографии «Народной воли». Брать ее пришлось с боем. Взяли двух членов Исполнительного комитета, но они никого не выдали.

Однако весной 1880 года ловкому следователю удалось «расколоть» активного участника организации Григория Гольденберга, который годом ранее застрелил харьковского губернатора, потом участвовал в «железнодорожном заговоре» и попался при случайном задержании. Гольденберга, поначалу стойко державшегося, разжалобили встречей с матерью, а потом увлекли идеей примирения революционеров с правительством. «Добрый и преданный делу, но глупый» (по характеристике А. Михайлова) молодой человек поверил Лорис-Меликову, когда тот лично явился в тюрьму и сказал, что готов вести с «Народной волей» переговоры об Учредительном собрании. Желая показать, как велика организация и что за прекрасные люди в ней состоят, Гольденберг составил список из 143 членов партии с именами и характеристиками. Он писал: «Я решился раскрыть всю организацию и всё мне известное и таким образом предупредить все то ужасное будущее, которое нам предстоит в виду целого ряда смертных казней и вообще репрессивных мер». Но когда товарищей начали арестовывать, благонамеренный предатель понял, что его обманули, и повесился.

Показания Гольденберга нанесли тяжелейший удар по «Народной воле». Теперь полиция знала, кого ищет. Но вместо того, чтобы бежать или затаиться, народовольцы развили лихорадочную активность.

В 1880 году они еще дважды пытались убить императора при помощи заранее заложенных мин. Сначала в Одессе, когда царь по пути в Ливадию будет пересаживаться с поезда на корабль. Группа Софьи Перовской делала подкоп на Итальянской улице, между вокзалом и пристанью, но не успела в срок.

Потом заложили бомбу в Петербурге, под Каменным мостом, на дороге между Зимним дворцом и Царским Селом. Опять не получилось. Кортеж проехал раньше ожидаемого времени.

Из-за череды неудач руководители Исполнительного комитета, не отказываясь от «стационарного» покушения, начинают разрабатывать и «мобильное». Закладка мины требует больших затрат и долгой, рискованной подготовки, а результат зависит от слишком большого количества непредсказуемых факторов. Проще и надежнее воспользоваться метательным снарядом, который полетит прямо в царя. При втором варианте, правда, покушающийся приносит в жертву и себя, но это соображение никого не пугало. «Революционер – человек обреченный».

Одна группа делала подкоп для новой мины, другая изучала график императора и все маршруты его передвижения на случай, если представится возможность уличного нападения. Талантливый Кибальчич изобрел компактные, но мощные «снаряды». С добровольцами-«метальщиками» тоже проблемы не возникло.

Но круг продолжал сжиматься. При Лорис-Меликове полиция стала работать лучше. Засады, провалы, аресты следовали один за другим. В ноябре ведущий член Исполнительного комитета Михайлов-Дворник был случайно опознан и задержан. Но он никаких показаний не давал, и во главе предприятия встал Желябов. Подготовка продолжилась.

В конце января 1881 года, опять по невезению, был разоблачен Клеточников. Теперь революционеры действовали вслепую, ничего не зная о планах полиции.

Когда всё уже было спланировано и дата исполнения назначена, арестовали Желябова. Но оставалась Софья Перовская, которая довела дело до конца.

В назначенный день, первого марта, император должен был посетить Михайловский манеж. Каким бы маршрутом царь ни поехал, повсюду его поджидала смерть. На углу Невского и Малой Садовой под мостовую была заложена мина. Четверо бомбистов стерегли экипаж на углах. Сама Перовская расположилась у площади, чтобы подать сигнал, куда повернет кортеж.

Александр поехал вдоль Екатерининского канала. Перовская взмахнула платком. Первым из «метальщиков» на пути царя оказался 19-летний Николай Рысаков, по свидетельству одного из товарищей, «еще совсем юный, добродушный и жизнерадостный провинциал», привлеченный в организацию Желябовым. В цареубийцы он вызвался по мальчишескому задору.

Убийство Александра II. И. Сакуров

Рысаков кинул бомбу раньше, чем подъехала карета. Были пострадавшие, но император уцелел. Охрана хотела немедленно увезти государя из опасного места, но Александр полагал, что угрозы уже нет. Ему хотелось ободрить раненых. В толчее и сумятице другой террорист, 24-летний Игнатий Гриневицкий, имевший ласковую партийную кличку «Котик», сумел подобраться к самодержцу вплотную. Гриневицкий бросил бомбу прямо под ноги императору – и самому себе. Он знал, что погибнет, и в прощальной записке написал: «Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».

Оба были смертельно ранены. Убийца скончался тем же вечером, не назвав своего имени. Истекающий кровью Александр успел сказать, что хочет умереть во дворце, и потерял сознание. Его последнее желание исполнилось. Он умер не на глазах у толпы, а в своем кабинете.

Народовольцев, еще остававшихся на свободе, в ближайшие несколько дней арестовали, отдали под суд. Пятерых – Михайлова, Желябова, Перовскую, Кибальчича, Рысакова – повесили. Помилования попросил (и не получил) только последний, совершенно раздавленный случившимся. Остальные были твердокаменны, с жалким Рысаковым на эшафоте не попрощались. Они чувствовали себя героями и надеялись, что цареубийством «подтолкнули историю».

Они действительно ее подтолкнули, только не туда, куда рассчитывали. Народ поахал, что «баре» убили царя (наверно, за то, что он крестьянам дал волю). Либералы разделились на тех, кто ужаснулся и кто втайне аплодировал. Государственное здание не развалилось, а принялось со всех сторон укреплять свои стены контрфорсами.

На смену оттепели в очередной раз пришли заморозки. Наступило ледяное время Александра Третьего.