Читать книгу "Лекарство для империи. История Российского государства. Царь-освободитель и царь-миротворец"

В. Ленин в работе «Развитие капитализма в России» (1899) делит население страны по социально-имущественному признаку на следующие группы: «крупная буржуазия, помещики, высшие чины и прочие» – около 3 млн человек; «зажиточные мелкие хозяева» (как деревенские, так и городские) – 23,1 млн; «беднейшие мелкие хозяева» (в том числе крестьяне-середняки) – 35,8 млн; «пролетарии и полупролетарии» – 67,7 млн.

Но тогдашняя статистика оперировала иной терминологией, расписывая россиян по «состояниям», то есть по сословиям. Имущественный уровень при этом не учитывался. Выделялись дворяне, духовенство, купцы, крестьяне, мещане, казаки, инородцы. К концу XIX века эта градация устарела, по ней стало невозможно получить представление об истинном социальном составе народа, не говоря уж о том, что определять одним и тем же термином «состояние» крестьянство (77,5 процентов населения) и, скажем, духовенство (0,2 процента) было странно. Внутри некоторых «состояний» происходило расслоение, разводившее людей в совершенно разные классы (этот термин гораздо точнее). Появились и новые, притом многочисленные и социально важные группы.

Начнем с двух сословий, которые всегда определяли строй российской жизни: крестьян и дворян.

Реформа запустила процесс, получивший название «раскрестьянивания». Основной класс стал усыхать, распадаться на внутренние страты. Из его состава почти сразу выпали прежние «дворовые» – те крепостные, кто обслуживал помещиков и поэтому не обрабатывал землю. Как правило они не получили наделов, да многие и не обладали необходимыми трудовыми навыками. Большинство остались без средств к существованию и подались в города – в рабочие, в прислугу.

Но и крестьяне, оставшиеся в деревне, зажили иначе, чем прежде.

Во-первых, в очень разных обстоятельствах оказались сельские жители, обитавшие на плодородных (в основном южных) и на неплодородных землях.

Во-вторых, в условиях личной свободы стали проявляться естественные различия между людьми. Кто-то оказался хозяйственным, а кто-то не очень; кто-то много работал, а кто-то выпивал; в иных семьях не хватало рабочих рук или были нелады со здоровьем – и так далее, и так далее.

Крестьянская семья. Фотография

Естественным образом началось деление на три социальные группы, разница между которыми увеличивалась год от года. Зажиточные крестьяне («кулаки») прикупали все новую и новую землю, обзаводились современным инвентарем, богатели. Нерадивые и неудачливые, наоборот, впадали в нищету, оставались «безлошадными» и были вынуждены наниматься в батраки. Основная же масса держалась где-то посередине и потому называлась «середняками».

К концу века «кулаки», которые фактически уже перестали быть крестьянами, а представляли собой сельскохозяйственных предпринимателей, владели третью, а в иных губерниях и половиной угодий и скота. Середняков и бедняков в количественном отношении было примерно поровну, но последним принадлежала лишь пятая часть земли, а многие и вовсе ее не имели.

Неизбежный процесс расслоения происходил бы много активней, если бы его не тормозило существование общины. Это учреждение мешало приватизации земли, поскольку рассматривало ее как коллективную собственность. В ходу было «чересполосное» распределение наделов, когда каждая семья получала в разных местах – по справедливости – выгодные и невыгодные участки. Размер определялся по числу мужчин, ибо считалось, что для тяжелой пахотной работы женщины не годятся. Естественно, семьи, где было много дочерей, оказывались в невыгодном положении. Раз в 10–12 лет производилось земельное перераспределение.

При такой системе никто не вкладывался в поддержание качества почвы, а наоборот старался выжать из нее все соки. Это приводило к постоянному падению урожайности, и так, по сравнению с европейскими фермерскими хозяйствами, очень низкой.

Р. Пайпс пишет: «Община препятствовала появлению в России энергичного фермерского класса, потому что трудолюбивые и предприимчивые ее члены были в ответе за налоги состоявших в ней лодырей, разгильдяев и пьяниц». Этот же автор подсчитал, что в скудной Московской губернии при среднем наделе в 7,5 десятин крестьянская семья своим тяжелым трудом зарабатывала всего 40 рублей в год и без побочных заработков выжить не могла.

Унизительная нищета, низкий уровень грамотности, скудость жизненных перспектив, несвобода еще долго после отмены крепостничества поддерживали в крестьянской массе рудименты рабской психологии. В этом смысле государственный курс Победоносцева и Дмитрия Толстого отлично работал: низы знали свое место, их чувство собственного достоинства, столь опасное для авторитарного строя, развивалось очень медленно. Одна из первых русских женщин-социологов Инна Игнатович в 1902 году писала, что, когда после освобождения заработали волостные суды, которые в своих приговорах иногда давали выбор между денежным штрафом и поркой, большинство крестьян предпочитали телесное наказание.

Сельская буржуазия, относившаяся к уже иной страте общества, среднему классу, возникала главным образом в черноземных областях, где земля кормила лучше и где часто вовсе не было общин. Там наделы быстро превращались в собственность, могли продаваться и передаваться по наследству. Соответственно иным было и отношение хозяев к сохранению плодородия почвы.

Революция 1917 года застанет процесс «раскрестьянивания» в самом разгаре, и завершит его только советская власть – своими собственными методами.

Если реформа нанесла мощный удар по вековому крестьянскому укладу, то жизнь дворянства, державшуюся на крепостном праве, она разрушила полностью.

Самодержавие сто лет не решалось освободить крепостных, боясь дворянского бунта, а бояться следовало другого: что эмансипация оставит престол без главной своей опоры. Именно это и случилось. В течение нескольких десятилетий после 1861 года дворянство утратило свою политическую и социальную важность – оно сохранилось лишь по названию и фактически перестало быть классом.

Конечно, и до крестьянского освобождения российская элита была весьма неоднородна. К настоящей земельной аристократии принадлежали менее одного процента дворянских семейств, владевших тысячью и более «душ». Всеми привилегиями сословия – например, правом избирать предводителя – обладали только те помещики, кому принадлежало больше ста душ. Но большинство обладателей «благородного звания» были, как тогда говорили, «малодушны» и не могли существовать лишь за счет крестьянского труда. На один доход от поместья, без службы, перед реформой жили лишь 20 процентов крепостников.

При этом большинство дворян вовсе не имели «живой собственности». Из-за того что на Руси не утвердилась система майората, при которой титул (если он был) и землю наследовал только старший сын, поместья из поколения в поколение все больше дробились, а росло дворянское сословие вчетверо быстрее, чем население в целом – из-за сытного питания и лучшего ухода за младенцами. Русский дворянин середины девятнадцатого века обычно был весьма небогат. Кроме того «личные дворяне» (а они составляли до половины сословия), достигшие этого статуса на офицерской или чиновничьей службе, и по закону не могли владеть «душами».

Эмансипация не просто лишила помещиков права распоряжаться крепостными, она вынудила их самостоятельно решать все хозяйственные вопросы, и оказалось, что очень многим эта задача не под силу.

Самодержавие было кровно заинтересовано в том, чтобы поддержать и сохранить дворянство как класс. По этой причине правительство несправедливо обошлось с огромной частью населения, бывшими крепостными крестьянами, навязав им «временные обязательства» и непомерные выкупные платежи. Как уже говорилось, для помощи помещикам министерство финансов учредило Дворянский банк, который выдавал ссуды на гораздо более льготных условиях, чем Крестьянский банк своим малоимущим клиентам. В первый же год работы двух этих кредитных организаций Дворянский банк раздал шестьдесят девять миллионов рублей, а Крестьянский – только одиннадцать, притом что крестьян в стране было примерно в двести раз больше, чем помещиков.

«Всё в прошлом». Хрестоматийная картина В. Максимова, считающаяся символом угасания русского дворянства

Увы, эти меры мало помогали. Дворяне плохо разбирались в сельском хозяйстве и еще хуже в финансах. Неграмотный «кулак» вел дела много лучше помещика с университетским дипломом. Самым простым способом продлить свое праздное существование для дворянина было заложить имение. К концу века почти половина помещичьих угодий оказались в закладе. Скупали дворянскую землю и богатые крестьяне, а переплачивать они не любили.

Контрреформа местного управления, проведенная при Александре III, была призвана восстановить пошатнувшийся статус «благородного cостояния» – ведь земскими начальниками могли становиться только потомственные дворяне, но подобный политический жест никак не улучшил экономического положения этого сословия.

Материальный кризис заставлял бывших помещиков учиться какой-нибудь профессии, то есть переходить к принципиально иному способу существования. Одни стали государственными служащими, живущими только на жалованье, другие – предпринимателями, третьи влились в состав работающей интеллигенции. Два последних сословия для России были явлением не то чтобы совсем новым, но приобрели новое значение.

Однако ключевую роль в российской истории суждено было сыграть не буржуазии и не интеллигенции, а сословию совершенно новому – рабочим. Словосочетание «рабочий класс» в России утвердилось не сразу, поскольку на первых порах наемные работники промышленных предприятий классом не являлись. Пока не развернулся индустриальный бум, рабочих было мало, а те, что были, в основной своей массе продолжали оставаться крестьянами, подряжавшимися строить железную дорогу, добывать уголь или поработать на заводе в свободное от сельскохозяйственных трудов время.

Объяснялось это особенностями «производственного цикла» в русской деревне. Полевые работы в основном приходились на три напряженных, но довольно коротких периода: посев, покос, сбор урожая. В остальное время года, особенно зимой, наступал период затишья. Ключевский пишет: «Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии». Поскольку денег, которые приносила земля, особенно в центральных и северных губерниях, на жизнь не хватало, люди и после Реформы отправлялись на заработки – совсем как в «оброчные» времена. Но к весне возвращались из города и продолжали считать местом своего жительства деревню.

Однако постепенно ситуация стала меняться. Многие, обретая новые профессиональные навыки, приходили к выводу, что работать на земле тяжелее и невыгоднее, чем на заводе. Другим в поисках трудоустройства приходилось забираться очень далеко от дома и перемещаться туда-сюда становилось накладно.

В семидесятые годы большинство рабочих все еще вело «сезонный» образ жизни. С восьмидесятых такое происходит все реже. Русский рабочий становится горожанином, обеспечивая основной приток населения в индустриальные центры.

Из-за «двойного» существования, которое все же продолжала вести значительная часть наемных работников, а также из-за дискуссии о том, следует ли причислять к рабочему классу батраков, отправлявшихся на заработки в другие сельскохозяйственные регионы, разные историки подсчитывают численность этого сословия неодинаково. По минимальной оценке, ориентирующейся только на городской пролетариат, за последнюю треть столетия он увеличился втрое и, вместе с членами семей, составлял около десяти миллионов человек. Еще столько же или несколько больше было сельских пролетариев, живших только или преимущественно батрачеством.

Условия существования рабочих, как уже говорилось, были ужасающими. Трудиться приходилось до 15 часов в день, так что оставалось время только на сон. Платили вдвое меньше средней английской зарплаты и вчетверо меньше американской (а ведь тамошние рабочие тоже бедствовали). Заводское начальство совершенно бесконтрольно наказывало работников, заставляло их жить в скотских условиях, не обеспечивало лечением, не заботилось о технике безопасности, не компенсировало утрату трудоспособности. Стремительный рост российской промышленности в основном строился на чрезвычайной дешевизне труда. Иными словами, индустриальный скачок оплачивался лишениями, увечьями и искалеченными жизнями рабочих.

Металлургический завод. А. Шильдер

Конечно же, марксисты были совершенно правы, когда призывали сосредоточить агитационную деятельность на городском пролетариате. Полуголодным, униженным, бесправным людям революция должна была казаться единственной надеждой на улучшение их невыносимой жизни. Кроме того, в отличие от рассеянных по огромным пространствам крестьян, рабочие жили компактно, а столичные еще и в непосредственной близости от правительства. Судьба сверхцентрализованного государства всегда решается в центре, и от настроения столичных жителей власть зависит больше, чем от всего остального народа. К концу века в Санкт-Петербурге, где было сосредоточено много промышленности, рабочий пролетариат составлял уже сорок процентов жителей.

Когда царизм при Александре III решительно отказался от любых конституционных проектов, революция, с одной стороны, отсрочилась, с другой стала неизбежной. Ход истории можно притормозить, но повернуть его вспять нельзя. Самодержавный способ правления в новом веке станет анахронизмом. Как известно, ни одна из архаичных империй не переживет макрокризиса, вызванного мировой войной, и самая жесткая монархия, романовская, взорвется с наибольшим грохотом.

Однако революции неодинаковы по степени разрушительности: революция пролетарская много радикальней (и соответственно кровавей) буржуазно-демократической.

Но для того, чтобы победу над абсолютной монархией одержала буржуазия, она должна быть сильной и многочисленной, включая в себя широкий спектр средних и мелких собственников. Российский капитализм развивался иным путем. Мы видели, как этот процесс складывался в деревне, где фермеры-«кулаки» составляли очень небольшую часть крестьянства, а основная масса, по ленинскому определению, была «пролетариями и полупролетариями».

В промышленности ситуация была еще взрывоопасней. Деньги и средства производства скапливались в руках количественно небольшой группы предпринимателей, и в описываемый период никаких политических планов они не вынашивали, озабоченные только борьбой за прибыль.

Буржуазия возникла в России, во-первых, очень поздно, а во-вторых, так и не сложилась в класс, сознающий свою силу и преследующий консолидированные цели.

Причин тому две.

В стране всегда было очень мало частных денег. Коммерческие банки и акционерные общества появляются только во второй половине девятнадцатого столетия. Долгое время главным инвестором продолжает оставаться государство, частный же капитал поступает в основном из-за рубежа. В таких условиях капитализм растет не снизу, «от корней», а сверху. Кто сорвал у государства заказ на строительство железной дороги, тот и магнат. Кто сумел заинтересовать промышленным проектом французских или английских акционеров, тот и заводчик. Поэтому монополии возникали быстрее, чем в промышленно развитых странах, где это было естественной стадией укрупнения капиталов. Россия, можно сказать, «перепрыгнула» через ступеньку среднего предпринимательства. Это, конечно, не означает, что средней и мелкой буржуазии не было, но большим классом она так и не стала – во всяком случае достаточно большим, чтобы в 1917 году удержать власть.

Кроме того крупные предприниматели представляли собой очень пестрое сообщество, которому было трудно объединиться из-за существенной разницы в социальном происхождении, культурном уровне и прочности сословных перегородок.

Можно выделить несколько характерных типов российского капиталиста – в зависимости от корней их богатства.

По-новому заработали «старые деньги», принадлежавшие тем аристократическим семействам, которые исторически строили свое благополучие не на землевладении, а на промышленных интересах:. Таковы были, например, Демидовы, Строгановы, Шуваловы.

Павел Павлович Демидов (1839–1885), потомок тульских оружейников, прожил жизнь гран-сеньором, поражая Европу своим расточительством. В прибавку к отечественному графскому титулу он купил еще итальянский, стал князем Сан-Донато. Сочетался браком с той самой Марией Мещерской, на которой мечтал жениться будущий Александр III. Строил дворцы, коллекционировал произведения искусства, играл на рулетке – одним словом, вел не капиталистический, а скорее аристократический образ жизни, однако на своем уральском металлургическом заводе первым в России наладил выплавку бессемеровской стали и стал производить из нее рельсы, завоевав лидерство в этой сверхприбыльной отрасли. Правда, наследники рано умершего П. Демидова делом интересовались мало, и к началу следующего века былая империя, не выдержав конкуренции, пришла в упадок.

У части дворянства предпринимательские таланты обнаружились по необходимости – эмансипация заставила. Не все бывшие помещики просто проживали выкупные деньги. Примерно пятьдесят тысяч дворян использовали накопленные средства в качестве стартового капитала. Многие разорились, но кому-то удалось и добиться успеха, в том числе значительного.

В качестве примера можно привести князя Вячеслава Николаевича Тенишева (1843–1903), которого за кипучую энергию и деловую хватку прозвали «американцем».

Получив в Германии инженерное образование, он в двадцатишестилетнем возрасте открыл в Петербурге свой первый, очень небольшой завод, обслуживавший железнодорожное строительство. Через несколько лет, сильно разбогатев, построил уже крупное предприятие – Брянский железоделательный комбинат, где выплавлялась треть российской стали. Входил в правление двух больших банков, создал одну из первых русских электротехнических компаний. Во время Всемирной Парижской выставки 1900 года, где все страны в канун нового века демонстрировали свои технические достижения, Тенишев был генеральным комиссаром от России.

Свои огромные средства он щедро жертвовал на общественные нужды: потратив полтора миллиона рублей, создал лучшее в империи коммерческое училище, названное «Тенишевским», а еще четверть миллиона вложил в «Этнографическое бюро», первый в России научно-исследовательский институт по изучению проблем крестьянства.

Появились удачливые капиталисты и из числа быстро сориентировавшихся чиновников, которым помогло их служебное положение.

Николай Иванович Путилов (1820–1880), один из выдвиженцев великого князя Константина Николаевича, сначала строил корабли «за жалованье», имея чин и состоя на казенной службе. Набравшись опыта и заведя связи, получил от государства кредит на строительство четырех металлургических заводов. При своей жизни первый Путилов успел создать знаменитый завод, впоследствии носивший его имя, и построить столичный морской порт, формально числясь чиновником и дослужившись до генеральского чина.

Наследники Николая Ивановича развернули его и без того колоссальное предприятие в целую империю.

Особый разряд крупных капиталистов составляли уже упоминавшиеся «железнодорожники» – предприниматели, нажившие огромные состояния на этом высокодоходном и высокорискованном бизнесе.

Пионером, предметом зависти и образцом для подражания был железнодорожный магнат Павел Григорьевич фон Дервиз (1826–1881). Не имея собственных средств, он получил первый заказ (концессию) на строительство трассы Москва—Рязань в 1864 году благодаря протекции министра финансов Рейтерна, своего старинного приятеля (они вместе учились в лицее).

Modus operandi у фон Дервиза был незамысловат. Он выставлял искусственно завышенные расценки на строительство и клал разницу себе в карман. Например, на линии Коломна—Рязань работы обходились в 40 тысяч рублей за версту, а в смете значилась цифра 62 тысячи. На одном этом заказе фон Дервиз нажил полтора миллиона. И это было только начало.

Потом были новые, еще более прибыльные концессии, фиктивные акционерные общества с дутым капиталом. Фон Дервиз ловко манипулировал ценными бумагами, в случае успеха делаясь владельцем железной дороги, а, если общество лопалось, ответственности не нес. Само имя фон Дервиза стало символом закулисного воротилы.

Баснословно разбогатев, Павел Григорьевич переехал в Ниццу, где его называли «русским Монте-Кристо».

Вышеперечисленные категории объединяет то, что все они использовали некий социальный капитал, обусловленный «правильными» связями. Но количественно в новом сословии преобладали капиталисты, вышедшие из совсем иной, непривилегированной среды. Она тоже была неоднородной.

В.Н. Тенишев

Н.И. Путилов

П.Г. фон Дервиз. Фотографии

Легче всего приспособились к предпринимательству члены купеческих гильдий, располагавшие финансовыми средствами и обладавшие коммерческими навыками. Им достаточно было расширить свою деятельность, перейти от торговли к производству. Так возникли крупные предприятия Бахрушиных, Алексеевых, Солдатенковых, Хлудовых, А.И. Мамонтова.

Биография Алексея Ивановича Абрикосова (1824–1904) наглядно демонстрирует, как это происходило.

Семья Абрикосовых вначале держала лавку, торговавшую сладостями. В пятидесятые годы Алексей Иванович выгодно женился, получил пять тысяч приданого и на эти небольшие деньги основал собственное производство, со временем выросшее в лучшую российскую кондитерскую фабрику «Фабрично-торговое товарищество А.И. Абрикосова сыновей». Она пользовалась сахаром с собственного завода, имела филиалы и магазины по всей стране, даже поставляла свою продукцию императорскому двору. При этом Абрикосов так и остался кондитером. Постоянно увеличивая обороты, корпорация своей профильности почти не меняла, лишь дополнилась в восьмидесятые годы чайной торговлей.

Капиталистам крестьянского происхождения нужно было преодолеть гораздо больше препятствий, поскольку к изначальной бедности и бесправности прибавлялось отсутствие образования, но находились самородки, компенсировавшие все эти гандикапы упорством, ловкостью и удачливостью.

Петр Ионович Губонин (1825–1894) был подмосковным крестьянином, но своей земли у семьи не было, и мужчины зарабатывали наемным трудом. Оборотистый Губонин, начав подмастерьем, со временем завел собственную артель и нажил первый капитал, строя мосты для железных дорог – эти заказы очень хорошо оплачивались.

В отличие от предпринимателей купеческого происхождения, привязанных к определенному роду деятельности, Губонин брался за любое дело, сулившее прибыль. Кроме строительства этот уникум занимался бакинской нефтью, страховым и курортным бизнесом, виноделием. К концу жизни его состояние оценивалось в фантастическую сумму – двадцать миллионов рублей. Бывший каменщик, так и не получивший никакого образования, стал потомственным дворянином и тайным советником. Витте пишет, что Губонин «представлял собою толстопуза, русского простого мужика с большим здравым смыслом».

Среди ударников отечественного капитализма было на удивление много раскольников – представителей весьма специфического слоя, который вроде бы существовал скорее духовными интересами и сторонился всякой модернизации. На самом же деле предприниматели-старообрядцы обладали важными преимуществами перед конкурентами. Они были дисциплинированны, придерживались строгих привычек, а главное – обладали значительными средствами и кредитными возможностями.

Например, Федор Алексеевич Гучков (1768–1856), основатель династии промышленников, по происхождению крепостной, родился на свет православным, но потом перешел в старую веру, что позволило ему получить от новых собратьев беспроцентную ссуду. С нее началось ткацкое дело, выросшее в текстильную фабрику. Наследники Федора Алексеевича, ставшего одним из столпов московской раскольнической общины, перешли в единоверие (разрешенное властями ответвление старообрядчества). После пожара, спалившего фабрику, семья чуть не разорилась, но у предприимчивых людей и несчастье оборачивается выгодой. Гучковы первыми в России поняли перспективность страхования от пожаров и занялись новой деятельностью, весьма успешно.

Выходец из этой семьи Александр Гучков в начале двадцатого века станет самым ярким представителем политического крыла российского капитализма.

А.И. Абрикосов

П.И. Губонин

Ф.А. Гучков

Русские предприниматели, первоначально такие разные по образу жизни, привычкам и даже облику, с поразительной скоростью слились в единую социальную группу, в которой уже ко второму поколению трудно было отличить сына аристократа от сына крестьянина. Деловые качества, размер капитала, уровень культуры и образования стали важнее родословной.

У всего этого сословия считалось хорошим тоном заниматься благотворительностью, меценатствовать, поощрять науки и учиться самим. Современный исследователь Г.П. Черников пишет, что к рубежу ХX века в категорию крупной буржуазии попадало примерно 30 тысяч семейств, вообще же, в широком смысле, предпринимательством разного рода и масштаба в России занималось около пяти миллионов человек. В стране с почти стотридцатимиллионным населением этих 4 процентов было явно недостаточно для того, чтобы частные собственники играли определяющую роль в жизни страны.

Гораздо важнее в общественно-политическом смысле была та часть среднего класса, которую стали обозначать термином «интеллигенция», столь же неопределенным, как и границы этой социальной группы.

В самом общем смысле интеллигент – это человек, обладающий более или менее высоким уровнем образования и живущий интересами, выходящими за пределы частной жизни. (Собственно, получение образования почти всегда побуждает людей интересоваться всякими необязательными для непосредственного выживания материями). В социальном отношении к интеллигентскому сословию обычно относили тех, кто жил не физическим, а умственным трудом. Пайпс пишет, что интеллигенция «сильнее и настойчивее в тех странах, где авторитарное правительство сталкивается с восприимчивой к новым идеям образованной элитой». Неудивительно, что контрастный душ, которому подверглась «образованная элита» России в ходе либеральной «оттепели» при Александре II, а затем полицейских «заморозков» при Александре III, придала отечественной интеллигенции особенную закалку.

При этом образованное сообщество было количественно совсем небольшим. По данным, которые приводит В. Лейкина-Свирская, автор исследования об истории российской интеллигенции, в стране на рубеже ХX века жило около миллиона людей, в свое время посещавших (но необязательно окончивших) в гимназию. Аттестат о среднем образовании ежегодно получали около 15 тысяч человек. При этом далеко не все, поучившиеся в гимназии или реальном училище, автоматически делались «восприимчивыми к новым идеям».

В пореформенные годы из-за большей доступности образования и, главное, из-за возросшей потребности в квалифицированных специалистах, количество «людей, годных к выполнению функций интеллектуального труда» (выражение Лейкиной-Свирской) существенно увеличилось. В начале описываемого периода в России насчитывалось 13 тысяч специалистов-гуманитариев, в основном педагогов, и 4,5 тысячи инженеров, агрономов, механиков – то есть всего 17,5 тысяч работников умственного труда. В конце века эта цифра выросла почти впятеро – до 85 тысяч, хотя для огромной страны этого все равно было недостаточно.

Как и буржуазия, интеллигентское сословие пополнялось из нескольких источников. Первоначально это были исключительно дворяне, первые русские интеллигенты времен Новикова и Радищева. В середине девятнадцатого столетия основное пополнение происходило за счет «разночинцев» – прорвавшихся в университеты сыновей священников, мещан, зажиточных крестьян. После 1861 года снова увеличился приток дворян, которые теперь нуждались в образовании и профессии для поддержания привычного уровня жизни.

Из приблизительно миллиона потенциальных российских «интеллигентов», по своим доходам попадавших в социальную категорию «среднего класса», почти половина состояла на казенной службе и, стало быть, напрямую зависела от государства. По подсчетам П. Зайончковского, в империи было 385 тысяч чиновников. Еще 44 тысячи образованных россиян носили офицерские погоны. В этой среде, конечно, тоже имелись люди передовых взглядов, но в силу личных убеждений, а не по классовой потребности.

Общественный запрос на демократические реформы исходил от количественно очень небольшой группы населения, что в конечном итоге и определит исторический путь страны в ХX веке.