Читать книгу "Преодоление духовного материализма"

Шесть сфер

Когда мы расстались с обезьяной, она находилась в сфере ада и всеми силами старалась пробиться сквозь стены своей тюрьмы, прибегая к помощи когтей и зубов. Её переживания в сфере ада ужасны и устрашающи. Ей представляется, что она шагает по гигантским полям докрасна раскалённого железа, или что она закована в цепи и размечена чёрными линиями, по которым её разрезают на куски, или её жарят на раскалённых железных сковородах, или варят в огромных котлах. Эти и другие галлюцинации ада порождены воздействием клаустрофобии и агрессивности. Она заперта в узком пространстве, где нет ни глотка воздуха, ни пяди свободного места для движения. Находясь в такой западне, обезьяна не только пытается разрушить стены своей вызывающей клаустрофобию тюрьмы, она даже пробует убить себя, чтобы избавиться от постоянной и мучительной боли. Однако в действительности она не в состоянии убить себя, и попытки самоубийства лишь усиливают её мучения. Чем больше обезьяна пытается разрушить стены или как-то подействовать на них, тем более прочными и угнетающими они становятся; но вот наконец в какой-то момент агрессивность обезьяны несколько стихает, и, вместо того чтобы биться о стены, она перестаёт общаться с ними, прекращает с ними взаимоотношения. Она становится как бы парализованной, замороженной, она окутана болью и не прилагает усилий к тому, чтобы избавиться от неё. Здесь она испытывает разнообразные мучения, в числе которых замерзание и пребывание в суровых, бесплодных, пустынных местах.

Однако в конце концов в результате своей адской борьбы обезьяна начинает терять силы. Интенсивность переживаний адской сферы, в свою очередь, начинает уменьшаться, а обезьяна понемногу успокаивается; и внезапно она видит возможность более открытого, просторного способа существования. Она жаждет этого нового состояния; и тут перед ней возникает обитель голодных духов, или прета лока – это чувство оскудения, жажда облегчения. В сфере ада она была так занята борьбой, что у неё даже не было времени подумать, можно ли облегчить своё положение. Сейчас она испытывает сильнейшее желание жить в более приятных условиях, на просторе; при помощи фантазии она создаёт бесчисленные способы удовлетворения своих желаний. Она может вообразить, что видит какое-то открытое пространство вдалеке, но, приблизившись к нему, она обнаруживает бескрайнюю пугающую пустыню. Или ей видится вдалеке огромное дерево, увешанное зрелыми плодами, но, подойдя к нему, она обнаруживает, что на нём ничего нет или что его кто-то охраняет. Или обезьяна как будто прилетает в какую-то плодородную и покрытую буйной растительностью долину, но только для того, чтобы найти там огромное количество ядовитых насекомых и отвратительную вонь гниющих растений. В каждом из своих фантастических образов она усматривает возможности удовлетворения, тянется к ним, но быстро разочаровывается. Всякий раз, когда она почти добивается переживания удовольствия, её грубо пробуждают от идиллического наваждения. Но голод её настолько велик, что она никогда не теряет решимости и всё время продолжает пережёвывать свои фантазии, связанные с будущими удовольствиями. Болезненное разочарование вовлекает обезьяну в особые взаимоотношения любви и ненависти со своими сновидениями. Она очарована ими; но вместе с тем они отталкивают её, поскольку неизбежное разочарование оказывается очень болезненным.

Мучения обители голодных духов – это не столько боль от того, что обезьяна не находит желаемого, сколько сам по себе неутолимый голод, причиняющий боль. Вероятно, если бы обезьяна нашла много пищи, она вовсе не прикоснулась бы к ней; или она бы съела всю эту пищу и сейчас же захотела бы ещё. Так происходит оттого, что в глубине своего существа обезьяна страстно желает быть голодной, а не удовлетворять голод. Быстрое разочарование после всех попыток насытиться даёт ей возможность сейчас же опять почувствовать голод. Так, боль и голод мира голодных духов, как и агрессивность адов и треволнения других сфер, представляются обезьяне чем-то захватывающим, чем она может занять себя; чем-то прочным, с чем можно соотнестись; тем, что даёт ей уверенность в собственном существовании как реальной личности. Она боится утратить свою реальность, свои развлечения, боится рискнуть выйти в неизведанный мир открытого пространства. Она предпочитает оставаться в знакомой тюрьме, каким бы болезненным и угнетающим ни было заключение в ней.

Однако по мере того, как обезьяна испытывает повторные разочарования в попытках осуществить свои фантазии, она начинает делаться несколько обиженной и в то же время смирившейся. Она начинает избавляться от интенсивного голода и излишнего напряжения в установившемся наборе реакций на внешний мир. Она игнорирует другие способы взаимодействия с жизненным опытом и полагается на один и тот же набор реакций, ограничивая таким образом свой мир. Так, собака пытается обнюхать всё, с чем встречается, а кошка не проявляет никакого интереса к телевизору. Это сфера животных, сфера тупости. Обезьяна ослепляет себя по отношению к тому, что находится вокруг неё, отказывается исследовать новую территорию, цепляется за знакомые цели и знакомые раздражители. Она опьянена безопасным, замкнутым в себе, привычным миром и таким образом фиксирует внимание на знакомых целях и стремится к ним с непоколебимой, упрямой решительностью. Так, сферу животных символизирует свинья: она просто пожирает всё, что появляется перед её носом, она не смотрит ни вправо, ни влево, а только двигается вперёд – и больше ничего. Для свиньи неважно, придётся ли ей пересечь огромную грязную лужу или встретиться с другими препятствиями; она просто роет землю носом и ест всё, что придётся.

Но в конце концов обезьяна начинает понимать, что у неё есть возможность различать и выбирать свои удовольствия и страдания. Она становится несколько более разумной, начинает различать приятные и болезненные переживания, чтобы довести до максимума удовольствие, а боль свести к минимуму. Это – человеческая сфера, сфера различающей страсти. Здесь обезьяна перестаёт размышлять о том, чего она добивается. Она больше различает, рассматривает всякие возможности, больше думает, а потому больше надеется и больше опасается. Такова человеческая сфера, сфера страсти и интеллекта. Обезьяна становится более разумной и уже не просто хватает, а исследует, пытается почувствовать текстуру вещей, сравнивает вещи. Решив, что ей чего-то хочется, она старается схватить эту вещь, притянуть её к себе и обладать ею. Если, например, обезьяне захотелось бы получить красивую шёлковую ткань, она посетила бы разные магазины, ознакомилась бы с материалами, с их текстурой, чтобы увидеть, совпадает ли в точности один из них с тем, что ей нужно. Когда же она находит материал, вполне соответствующий её представлению или близко к нему подходящий, она рассматривает и ощупывает его и говорит: «О, вот этот подходящий! Разве это не прекрасная вещь? Думаю, её стоит купить». Затем она платит деньги, приносит покупку домой, показывает её друзьям, просит пощупать и оценить качество этого великолепного материала. В человеческой сфере обезьяна всегда думает о том, как бы добиться обладания прекрасными вещами: «Может быть, мне купить этого плюшевого медвежонка и класть его к себе в кровать? Ведь он такой милый, приятный, мягкий, тёплый и пушистый!»

Но обезьяна обнаруживает, что, хотя она и обладает разумом и может как-то воздействовать на мир, чтобы добиться некоторых удовольствий, она всё же не в состоянии удержать эти удовольствия, а также не всегда способна получить то, чего хочет. Она подвержена болезни, старости, смерти, всевозможным разочарованиям и проблемам. Страдание является постоянным спутником её наслаждений.

И вот она вполне логично приходит к выводу о возможности существования небесного мира, абсолютного избавления от страданий и достижения удовольствия. Её версией небес может оказаться достижение величайшего богатства, власти или славы, в зависимости от того, каким она хочет видеть свой мир. И она погружается в заботы о достижении и соперничестве. Это – сфера асуров, обитель завистливых богов. Обезьяна мечтает об идеальных состояниях, которые выше удовольствий и страданий человеческой сферы; она всегда стремится к достижению этих состояний, всегда пытается быть лучше всех прочих. В постоянной борьбе за достижение какого-то совершенства обезьяна одержима измерением своего прогресса, сравнением себя с другими. Благодаря развитию повышенного контроля над мыслями и эмоциями, а потому большей сосредоточенности она способна манипулировать своим миром более успешно, чем в человеческой сфере. Но её озабоченность тем, чтобы всегда оставаться самой лучшей, всегда господствовать над ситуацией, делает её неуверенной и беспокойной. Она должна постоянно бороться, чтобы контролировать свою территорию, должна преодолеть все препятствия на пути к своим достижениям. Она непрерывно сражается за сохранение господства внутри своего мира.

Честолюбивое стремление всегда одерживать победы и страх перед поражением поддерживают ощущение жизни, но также и вызывают раздражение. Обезьяна всё время теряет из виду свою конечную цель; однако она всё ещё увлечена своими стремлениями быть лучшей. Она одержима соперничеством и достижениями. Обезьяна ищет приятные и привлекательные ситуации, которые кажутся ей недостижимыми, и старается втянуть их на свою территорию. Когда достижение её цели оказывается слишком сложным, она может оставить борьбу и осудить себя за недисциплинированность, за неспособность действовать более энергично. Таким образом, обезьяна поймана в ловушку мира неосуществлённых идеалов, самоосуждения и страха неудачи.

Наконец, обезьяна может и добиться своей цели – стать миллионером, национальным лидером, знаменитым художником. Сначала, по достижении цели, она всё ещё будет чувствовать себя несколько неуверенно, но рано или поздно начнёт понимать, что она достигла желаемого, что находится там, на небесах. Тогда она начинает также освобождаться от напряжения, наслаждаться своими достижениями, погружаться в них, отгораживаться от неприятных, нежелательных вещей. Её состояние подобно гипнотическому трансу; это естественная сосредоточенность, блаженное и гордое состояние, дева лока – обитель богов. Образно выражаясь, тела богов состоят из света. Им не приходится беспокоиться о житейских делах; при желании заняться сексом один лишь взгляд, обмен улыбками удовлетворяют их. Если они хотят есть, они просто устремляют ум к прекрасным образам, и те питают их. Это утопический мир, каким его желают видеть люди. Всё происходит легко, естественно, спонтанно. Всё, что слышит обезьяна, обладает мелодичным звучанием; всё, что она видит красочно и радует глаз; всё, что она чувствует, доставляет удовольствие. Она добилась своеобразного самогипнотического состояния естественной сосредоточенности, которое ограждает её ум от всего, что она могла бы найти раздражающим или нежелательным.

Далее обезьяна обнаруживает, что может пойти дальше чувственных наслаждений и красот обители богов и погрузиться в дхьяну, или состояние сосредоточенности обители богов бесформенного мира. Последняя представляет собой самую утончённую из шести сфер. Обезьяна понимает, что способна достичь чисто ментальных наслаждений, наиболее тонких и длительных из всех; что способна постоянно поддерживать чувство прочности собственного существования при помощи расширения стен тюрьмы, так, словно бы они включали весь космос, преодолевая тем самым непостоянство и смерть. Сначала она сосредоточивается на идее безграничного пространства. Она наблюдает это безграничное пространство; она находится здесь, а безграничное пространство – там; и она наблюдает его. Она навязывает миру свои представления, она создаёт бесконечное пространство и питается этими переживаниями. Затем наступает следующая стадия, сосредоточение на идее бесконечного сознания; здесь она уже не размышляет только о безграничном пространстве, но также сосредоточивается на разумности, которая воспринимает это бесконечное пространство. Таким образом, эго из своей центральной штаб-квартиры наблюдает бесконечное пространство и сознание. Империя эго расширяется до крайних пределов; так, что даже центральная власть не в состоянии вообразить, как далеко раскинулась её территория. «Я» становится огромным, гигантским зверем.

Итак, эго расширилось так далеко, что начинает терять из виду границы своей территории. Где бы оно ни пыталось установить границу своей территории, ему кажется, что она не включает ещё какую-то часть принадлежащей ему территории. Наконец, эго приходит к заключению, что установить границы вообще нет возможности; размеры его царства не поддаются воображению или постижению. Поскольку оно включает в себя всё, его нельзя определить как «это» или «то». Таким образом, эго размышляет об идее «не это, не то», об идее невозможности постичь или вообразить самого себя. Но в конце концов даже это состояние ума оказывается превзойдённым, когда «я» постигает тот факт, что идея собственной непостижимости и невообразимости сама по себе является понятием. Тогда «я» размышляет об идее «не не то» и «не не это», т. е. об идее невозможности какого бы то ни было утверждения; эта идея являет собой нечто такое, чем эго питает себя, чем оно гордится, с чем отождествляет себя, а потому и использует для поддержания непрерывности своего существования. Таков наивысший уровень сосредоточенности, наивысшее достижение, на которое способен этот заблуждающийся сансарический ум.

Обезьяне удалось дойти до самого высокого уровня достижений; однако она не вышла за пределы двойственной логики, от которой это достижение зависит. Стены дома, в котором находится обезьяна, всё ещё прочны, всё ещё обладают качеством «другого», но уже в более тонком смысле. Возможно, при помощи кажущегося объединения со своими проекциями обезьяне удаётся достичь временной гармонии, мира и блаженства; однако всё это оказывается хотя и тонким, но неподвижным и замкнутым миром. И сама обезьяна стала такой же прочной, как эти стены; она достигла состояния полного проявления эго. Она всё ещё озабочена сохранением и укреплением своего существования, самой себя, всё ещё захвачена фиксированными понятиями и представлениями о мире, о себе, всё ещё принимает всерьёз фантазии пятой скандхи. Поскольку состояние её сознания основано на сосредоточенности, на размышлениях о другом, ей необходимо постоянно проверять и поддерживать своё достижение. «Какое облегчение находиться здесь, в обители богов! В конце концов я сделала это! Да, теперь я действительно достигла этого. Однако минутку!.. Неужели я сделала это? Да, вот оно!.. Да, сделала! Это сделала я!» Обезьяна думает, что достигла нирваны; но на самом деле она достигла лишь временного состояния совершенного «я».

Рано или поздно её поглощённость пойдёт на убыль, иссякнет, и обезьяна начнёт испытывать панический страх. Она почувствует себя в опасности, в смятении, почувствует себя уязвимой и погрузится в обитель завистливых богов. Но озабоченность и ревность обители завистливых богов превыше её сил, и она снова оказывается занятой выяснением того, что пошло не так. Так она возвращается в сферу людей. Но и человеческая сфера для неё весьма болезненна: непрерывные усилия понять происходящее, выяснить, что же произошло неправильно, только усиливают её страдание и смятение. И вот обезьяна, спасаясь от сомнений и критического взгляда человеческого интеллекта, погружается в сферу животных, где просто медленно тащится вперёд, не обращая внимания на то, что делается вокруг, притворяясь глухонемой по отношению к посланиям внешнего мира, которые могли бы угрожать ей в её безопасном следовании по узкому и знакомому пути. Но эти послания всё же пробиваются внутрь её мира, и опять развивается жажда чего-то большего. Ностальгия по обители богов становится очень сильной; нарастает напряжение борьбы за возврат туда. В своих фантазиях обезьяна видит, как наслаждается удовольствиями сферы богов. Но удовлетворение, получаемое от воображаемого утоления голода, оказывается кратким, и скоро обезьяна снова ощущает голод. Этот голод продолжается непрестанно, пока наконец, не имея сил противостоять ему, противостоять разочарованию вследствие повторных приступов голода, она не бросится в ещё более напряжённую борьбу за осуществление своего желания. Агрессивность обезьяны настолько интенсивна, что окружающая её среда реагирует на неё с равной агрессивностью; развивается атмосфера жара и клаустрофобии. Обезьяна ещё раз оказывается в аду. Она сумела проделать полный круг: от ада до небес и снова в ад. Этот вечный цикл борьбы, достижения, разочарования и боли есть колесо сансары, кармическая цепная реакция двойственной одержимости.

Как же обезьяне вырваться из этого циклического, кажущегося бесконечным тюремного заключения? Именно в человеческой сфере возникает возможность разрыва кармической цепи, преодоления круговорота сансары. Интеллект существ, родившихся в мире людей, и возможность различающего действия создают пространство для того, чтобы поставить под вопрос весь процесс борьбы. Для обезьяны представляется случай исследовать свою одержимость соотношения с чем-либо, одержимость получения чего-то, подвергнуть сомнению прочность тех миров, которые она переживает. Для этого обезьяне нужно развить всеохватывающую осознанность и запредельное знание. Всеохватывающая осознанность позволяет ей увидеть то пространство, в котором возникает борьба, так что она оказывается способной увидеть весь её комизм и иронию. Вместо того чтобы просто продолжать борьбу, обезьяна начинает переживать её, видеть её тщетность. Галлюцинации вызывают у неё смех. Она обнаруживает, что, если не бороться против этих стен, стены оказываются не такими уж неприступными и прочными; на самом деле они теплы, мягки и проницаемы. Оказывается, что ей не нужно метаться от окна к окну, крушить стены или даже думать о них: она может пройти сквозь них в любом месте. Вот почему сострадание, или каруна, описывается как «мягкое и благородное сердце». Это процесс общения, который обладает мягкостью, открытостью, теплотой.

Ясность и точность запредельного знания позволяют обезьяне увидеть стены в ином свете. Она начинает понимать, что мир никогда не существовал вне её, что это её собственное двойственное отношение, разделение на «я» и «другого», создало всю проблему. Она начинает понимать, что сама придаёт прочности стенам, сама удерживает себя в тюрьме своим тщеславием. И вот она начинает понимать, что для освобождения из тюрьмы ей необходимо отбросить своё тщетное стремление к бегству, необходимо принять стены такими, какие они есть.

Вопрос: Как быть, если вы никогда по-настоящему не чувствовали необходимости бороться, никогда не доходили до точки, где вам хотелось бы выбраться из дома? Может быть, вам немного страшно очутиться за стенами и вы пользуетесь ими как прикрытием?

Ответ: В какой-то мере стены более не будут стенами как таковыми, если вы окажетесь способными установить с ними дружеские отношения. Тем более если вам хочется иметь эти стены для защиты, их уже более не будет. Это весьма парадоксальный факт: чем сильнее ваша неприязнь по отношению к стенам, тем прочнее и толще они становятся; чем больше вы с ними дружите, тем скорее они исчезают.

Вопрос: Я хотел бы знать, имеют ли удовольствие и страдание то же самое основание, что и это интеллектуальное различие между хорошим и плохим, правильным и неправильным? Является ли это различие следствием субъективного подхода?

Ответ: Я думаю, что удовольствие и страдание порождены одной глубинной основой. Обычно люди считают страдание плохим, а удовольствие – хорошим, так что удовольствие рассматривается как радость и духовное блаженство, связанное с небесами, тогда как страдание связывается с адом. Поэтому, если мы способны увидеть бессмысленность и иронию стараний достичь удовольствия, отвергая при этом страдание, бессмысленность боязни сильной боли и стремления к удовольствиям, всё это представляется нам весьма смешным. Отношение людей к удовольствию и страданию как-то лишено чувства юмора.

Вопрос: Ранее вы говорили, что мы видим феноменальный мир в галлюцинации и хотим выбраться из него. Как я понимаю, буддийское учение утверждает, что феноменальный мир – это просто проявление пустотности; тогда откуда же нам выбираться?

Ответ: Дело здесь в том, что «я» воспринимает феноменальный мир как нечто очень реальное, прочное, довлеющее. Может быть, на самом деле он является галлюцинацией; но что касается обезьяны, для неё эта галлюцинация вполне реальна и прочна. С её омрачённой точки зрения, даже мысль становится очень прочной и ощутимой. Вовсе недостаточно сказать, что этих галлюцинаций не существует, потому что форма – это пустота, а пустота есть форма. Попробуйте сказать это невротичной обезьяне. Что касается её, то для неё форма существует, и это очень прочная и тяжёлая форма. Для неё она реальна: она настолько одержима ею, что просто не допускает пространства, где можно увидеть факты по-иному. Она чересчур занята, стараясь подкрепить собственное существование; она никогда не допускает просвета. Таким образом, здесь нет места для вдохновения, нет зазора, чтобы увидеть другие аспекты, рассмотреть ситуацию под различными углами. С точки зрения обезьяны, смятение реально. Когда вам снится кошмарный сон, в момент сновидения он реален, он невероятно ужасен. С другой стороны, когда вы оглядываетесь на это переживание впоследствии, оно кажется просто сном. Вы не можете одновременно пользоваться двумя видами логики, и вам необходимо полностью увидеть аспект заблуждения, чтобы узреть его сущность, осознать его абсурдность.