Читать книгу "Преодоление духовного материализма"

Развитие эго

Поскольку мы собираемся рассмотреть буддийский путь от начала до конца, от ума начинающего до ума просветлённого, я думаю, что лучше всего будет начать с чего-то очень конкретного и реалистического – с поля, которое мы будем возделывать. Было бы глупо изучать более сложные предметы до того, как мы ознакомимся с исходными пунктами, с природой эго. У нас в Тибете есть пословица: «Пока голова не сварилась, бесполезно хвататься за язык». Для всякой духовной практики необходимо начальное понимание отправного пункта – материала, с которым мы работаем.

Если же мы не знаем материала, с которым работаем, наше исследование будет бесполезным, и рассуждения о цели окажутся просто фантазией. Подобные спекуляции могут принять форму передовых идей и описаний духовных переживаний; но они только эксплуатируют слабые стороны природы человека, наши ожидания и желания увидеть и услышать нечто красочное, нечто необыкновенное. Если же мы начнём наше исследование с мечтаний о необычных, «просветляющих» и драматических переживаниях, тогда мы возведём целую стену из таких ожиданий и предубеждений, так что впоследствии, когда мы действительно будем двигаться по пути, наш ум окажется большей частью занят тем, что будет, а не тем, что есть. Играть на человеческих слабостях, ожиданиях и мечтах, вместо того чтобы представить людям реальное исходное положение – то, что они есть на самом деле, – будет по отношению к ним деструктивно и несправедливо.

Поэтому необходимо начинать с того, чем мы являемся, с того, почему мы ищем. Вообще все религиозные традиции имеют дело с этим материалом, хотя называют его по-разному: алайя-виджняной, первородным грехом, грехопадением, основой эго. Большинство религий относится к этому материалу с некоторым осуждением, но я не считаю его такой уж постыдной или ужасной вещью. Нам не стоит стыдиться того, кем мы являемся. Как сознающие существа, мы обладаем чудесными исходными данными. Они, возможно, не особенно просветлённые, мирные или разумные. Тем не менее мы обладаем почвой, достаточно пригодной для возделывания; мы можем выращивать на ней всё что угодно. Так что, имея дело с данным материалом, мы не осуждаем психологию нашего эго, не пытаемся устранить её. Мы всего лишь признаём её, видим такой, какая она есть. Фактически понимание эго представляет собой основу буддизма. Итак, рассмотрим процесс развития эго.

В самой глубокой основе существует просто открытое пространство, изначальная основа, то, чем мы действительно являемся. Наиболее фундаментальное состояние ума, ещё до создания эго, таково, что в нём есть безусловная открытость, изначальная свобода, качество обширного пространства; мы обладаем такой открытостью сейчас и всегда обладали ею. Возьмём для примера нашу повседневную жизнь и её мыслительные модели. Когда мы видим какой-то объект, в первое мгновение имеет место внезапное восприятие, в котором отсутствует какая бы то ни было логика или концептуализация; мы просто воспринимаем объект в открытом пространстве. Но тут же мы впадаем в панику, начинаем метаться по сторонам, стараемся что-то прибавить к этой вещи, найти для неё название, локализовать её и классифицировать. Отсюда постепенно развивается и всё остальное.

Это развитие не принимает форму некоего плотного образования; оно скорее представляет собой иллюзорное, ошибочное верование в существование «собственной личности» или «я». Заблуждающийся ум склонен считать себя чем-то устойчивым и непрерывным; но это лишь коллекция тенденций и событий. В буддийской терминологии эта коллекция называется пятью скандхами, или «пятью совокупностями». Таким образом, нам, пожалуй, стоит рассмотреть полное развитие этих пяти скандх.

Исходный пункт – это существование открытого пространства, которое никому не принадлежит. Всегда существует изначальная разумность, связанная с пространством и открытостью. Это – видья, что на санскрите означает «разумность» – точность, чёткость, определённость по отношению к пространству, к месту, в котором помещены вещи, определённость в обмене вещей. Это подобно просторному залу, где есть место для того, чтобы потанцевать, где нет опасности опрокинуть предметы или споткнуться о них, потому что пространство совершенно открыто и свободно. И мы являем собой это пространство, мы едины с ним, с видьей, с разумностью, с открытостью.

Но если мы всегда являем собой это, откуда же приходит заблуждение? Куда вдруг исчезла открытость пространства? Что произошло? Фактически ничего не случилось: просто мы стали слишком активными в этом пространстве. Поскольку оно так обширно, оно возбуждает стремление танцевать; но наш танец стал чересчур активным; мы начали вертеться больше, чем это необходимо, чтобы выразить этот простор. На этом этапе мы стали осознающими себя, мы осознаём, что это «я» танцую в пространстве.

Теперь пространство не является пространством как таковым. Оно становится плотным. Вместо того чтобы оставаться едиными с пространством, мы чувствуем плотное пространство в качестве отдельной ощутимой сущности. Это первое переживание двойственности – пространство и «я», я танцую в пространстве, и этот простор становится плотной отдельной вещью. Двойственность значит «пространство и я», а не состояние полного единства с этим пространством. Таково рождение «формы», «другого».

Затем происходит своего рода помрачение сознания – в том смысле, что мы забываем то, что делали. Возникает внезапная остановка, пауза; мы как бы оборачиваемся и «обнаруживаем» плотное пространство, как будто мы никогда прежде ничего не делали, как будто мы сами не были творцами всей этой плотности. Возникает некий разрыв: уже создав уплотнённое пространство, мы затем оказываемся подавленными им, начинаем теряться в нём. Наступает помрачение, а затем внезапно происходит пробуждение.

Когда мы пробуждаемся, мы отказываемся видеть пространство как открытость, отказываемся видеть его качество плавности и проницаемости, мы совершенно игнорируем его, и это называется авидья. В этом слове «а» означает отрицание, «видья» – разумность; таким образом, авидья – это «неразумность», или «неведение». Поскольку эта наивысшая разумность преобразилась в восприятие плотного пространства, поскольку эта разумность, обладая качеством остроты, точности, струящейся лучезарности, сделалась статичной, она и называется авидьей, неведением. Мы преднамеренно не ведаем. Мы не довольствуемся тем, чтобы просто танцевать в пространстве, но хотим иметь партнёра для этого танца; и вот мы избираем пространство в качестве такого партнёра. Если же вы избираете пространство в качестве партнёра в танце, тогда вам, разумеется, хочется, чтобы оно танцевало вместе с вами. Чтобы обладать им в качестве партнёра, вы должны уплотнить его, игнорируя качество текучести и открытости. Это и есть авидья, неведение, игнорирование разумности. Такова кульминация первой скандхи, создание неведения-формы.

Фактически эта скандха, скандха неведения-формы, обладает тремя аспектами, или стадиями, которые мы можем рассмотреть, пользуясь другой метафорой. Сначала предположим, что существует открытая равнина, где нет ни гор, ни деревьев; это совершенно открытая земля, простая пустыня без каких-либо особых качеств. Это и есть способ нашего существования, это то, чем мы являемся. Мы весьма просты и фундаментальны. И всё же здесь существует сияние солнца и свет луны, благодаря которым возникают свет и цвета, проявляется текстура этой пустыни. Здесь есть чувство энергии, её игры между небом и землёй. И это продолжается и продолжается.

Затем странным образом внезапно появляется кто-то, замечающий всё происходящее. Как будто одна из песчинок вытянула шею и начала оглядываться по сторонам. Мы и являемся этой песчинкой, которая приходит к выводу о своём отдельном существовании. Это «рождение неведения» на его первой стадии, род химической реакции. Возникла двойственность.

Вторая стадия «неведения-формы» называется «неведение, рождённое внутри». Заметив свою отдельность, мы чувствуем, что всегда были отдельными. Это неловкость, инстинктивное движение в сторону осознания себя. Это также наше оправдание того, что мы остаёмся отдельными; остаёмся индивидуальной песчинкой. Это агрессивный тип неведения, хотя данное понятие не вполне точно, если под агрессивностью понимать гнев. До гнева ещё дело не дошло. Вернее будет сказать, что это агрессивность в том смысле, что мы чувствуем неловкость, неуравновешенность – и потому стараемся обеспечить себе почву под ногами, создать для себя убежище. Такой взгляд означает, что мы ощущаем себя заблуждающимся и отдельным индивидом, вот и всё. Мы установили, что являемся отдельными от основного ландшафта пространства и открытости.

Третий тип неведения – «самонаблюдающее неведение», или наблюдение за собой. Существует особое чувство: мы видим себя как внешний объект, и это ведёт к первому понятию «другие». Мы начинаем вступать во взаимоотношения с так называемым «внешним» миром. Вот почему эти три стадии неведения составляют скандху «неведение-форма»: мы начинаем создавать мир форм.

Говоря о неведении, мы вовсе не хотим сказать, что это глупость. В некотором смысле неведение очень разумно; однако оно представляет собой лишь двухмерную разумность. Иначе говоря, мы реагируем исключительно на свои проекции, а не просто видим то, что есть. Для нас никогда не существует ситуации «невмешательства», потому что мы постоянно игнорируем то, чем на самом деле всё время являемся. Это основное определение неведения.

Следующий этап развития заключается в создании особого защитного механизма для сохранения своего неведения. Этот защитный механизм есть чувство, вторая скандха. Поскольку мы уже игнорируем открытое пространство, нам хочется теперь почувствовать качество плотного пространства, чтобы полностью завершить развиваемое нами качество схватывания. Разумеется, пространство не означает просто голое пространство, ибо оно содержит цвет и энергию. Существуют грандиозные, величественные проявления цвета и энергии, прекрасные и живописные. Но мы целиком игнорируем эти проявления. Вместо них у нас имеется всего лишь уплотнённая версия цвета; и цвет становится фиксированным цветом, а энергия – фиксированной энергией. Ибо мы сделали плотным всё пространство целиком, превратили его в «другое». Поэтому мы начинаем тянуться к «другому», ощущать качества «другого»; этим самым мы убеждаем себя в собственном существовании: «Если я могу чувствовать то, что находится там, значит, я, должно быть, существую здесь».

Всякий раз, когда что-либо происходит, мы устремляемся к нему, чтобы почувствовать, какая ситуация возникла: привлекательная, угрожающая или нейтральная. Всякий раз, когда существует внезапный разрыв, когда мы чувствуем, что не знаем взаимоотношений между «этим» и «тем», мы стремимся ощутить почву под ногами. Мы начинаем отстраивать этот чрезвычайно действенный чувствующий механизм, образующий вторую скандху.

Следующее приспособление для дальнейшего утверждения эго – это третья скандха, восприятие-побуждение. Мы начинаем чувствовать очарование своего собственного творения – статических цветов и статических энергий. Мы хотим вступить во взаимоотношения с ними, поэтому начинаем постепенно исследовать своё творение.

Но для действенного исследования должна существовать своего рода панель управления, особое контролирующее устройство механизма чувств. Чувство передаёт свою информацию на центральную панель, то есть происходит акт восприятия. В соответствии с полученной информацией мы выносим суждение, мы реагируем. Должны ли мы реагировать в пользу нового фактора, против него, или безразлично – это автоматически определяется формальным механизмом чувства и восприятия. Если мы чувствуем ситуацию и находим её угрожающей, мы оттолкнём её от себя; если мы находим её соблазнительной, мы притянем её к себе; если же мы находим её нейтральной, мы остаёмся безразличными. Таковы три типа побуждения: ненависть, желание и глупость. Таким образом, восприятие связано с получением информации из внешнего мира, а побуждение – с нашим ответом на эту информацию.

Следующий этап развития – четвёртая скандха, понятие, или концепция. Восприятие-побуждение представляет собой некоторую автоматическую реакцию на интуитивное чувство. Однако этот вид автоматической реакции в действительности не является достаточной защитой, которая могла бы уберечь наше неведение и гарантировать нам безопасность. Для того чтобы по-настоящему, полностью, как следует защитить и обмануть самого себя, мы нуждаемся в интеллекте, в способности давать вещам наименования и, классифицируя, распределять их по категориям. Так мы наклеиваем на вещи и события ярлыки «хорошее», «плохое», «красивое», «уродливое» и т. д. Это делается в соответствии с тем побуждением, которое мы сочтём для них подходящим.

Итак, структура эго постепенно становится всё более тяжёлой, всё более сильной. До этого момента развитие «я» было исключительно процессом действия и реагирования; но в дальнейшем эго мало-помалу развивается дальше простого обезьяньего инстинкта и становится более хитроумным. Мы начинаем заниматься интеллектуальными спекуляциями, находим подтверждение своего существования, даём объяснения, ставим себя в определённые ситуации, поддающиеся логическому объяснению. Базовая природа интеллекта вполне логична. Очевидно, что возникает тенденция работать ради положительных условий, т. е. подтверждать свой опыт, объяснять слабости как силу, фабриковать логику безопасности, поддерживать неведение.

В некотором смысле можно сказать, что изначальная разумность функционирует всё время, но её эксплуатирует двойственная одержимость, неведение. На начальных стадиях развития эго эта разумность действует как интуитивная острота чувства. Позднее она проявляется в форме интеллекта. На деле такой вещи, как эго, не существует вовсе; не существует никакого «я есть». Это просто огромное скопление хлама, «блестящее произведение искусства», продукт интеллекта, который говорит: «Дадим этому факту имя; назовём его как-нибудь; назовём его “я есть”». Придумано весьма умно; «я» – это продукт интеллекта, особая этикетка, которая объединяет неупорядоченное и разбросанное строительство эго в одно целое.

Последняя стадия развития «я» – это пятая скандха, сознание. На этом уровне имеет место слияние: интуитивная разумность второй скандхи, энергия третьей скандхи и интеллектуализация четвёртой объединяются друг с другом для производства мыслей и эмоций. Таким образом, на уровне пятой скандхи мы обнаруживаем шесть сфер, а также неконтролируемые и алогичные шаблоны рассудочного мышления.

Такова полная картина структуры эго. Именно в этом состоянии мы все пришли к изучению буддийской психологии и медитации.

В буддийской литературе часто используется метафора для описания всего процесса создания и развития «я». Там говорится об обезьяне, запертой в пустом доме с пятью окнами; последние символизируют пять типов чувственного восприятия. Обезьяна весьма любопытна, она высовывает голову из каждого окна и непрестанно прыгает вверх-вниз. Итак, эта обезьяна заперта в пустом доме. Дом прочен: это не джунгли, где обезьяна прыгала и качалась среди деревьев, где она могла слышать шум ветра, шелест листьев и ветвей. Все эти вещи стали совершенно плотными. Фактически сами джунгли стали её прочным домом, её тюрьмой. Вместо того чтобы прыгать по деревьям, любопытная обезьяна оказалась внутри стен плотного мира, как если бы что-то текучее, скажем, волнующий и прекрасный водопад, внезапно застыло, превратившись в лёд. Этот замороженный дом, построенный из замёрзших цветов и энергий, полностью неподвижен; это та точка, в которой начинается время: прошлое, будущее и настоящее. Поток вещей становится плотным, ощутимым временем, плотной идеей времени.

Любопытная обезьяна пробуждается от своего глубокого сна, однако не вполне. Проснувшись, она обнаруживает себя внутри прочного и тесного дома, где всего пять окон. Ей становится скучно – ведь это всё равно что находиться за железными прутьями зоопарка; и вот она пытается исследовать эти прутья, карабкается по ним вверх и вниз. То, что она находится в заключении, не так уж и важно; но сама идея заключения усиливается в тысячу раз игрой воображения. При неумеренном воображении чувство клаустрофобии становится всё более отчётливым, всё более интенсивным, потому что мы начинаем исследовать условия своего заключения. В действительности воображение и есть частичная причина того, что обезьяна остаётся запертой в тюрьме. Она удерживается там своим воображением. Разумеется, вначале имело место внезапное помрачение сознания, которое подтвердило её веру в существование прочного мира. Но теперь, сочтя плотность доказанной, она попала в ловушку вследствие вовлечённости в эту плотность.

Конечно, любопытная обезьяна не занимается исследованиями всё время. Иногда она приходит в возбуждение, начинает чувствовать, что её окружение монотонно и неинтересно. Обезьяна становится невротичной. В своей жажде развлечений она пытается ощутить и оценить текстуру стен, удостовериться в том, что их кажущаяся прочность является действительной прочностью. Затем, уверившись в плотности пространства, обезьяна пытается вступить с ним во взаимоотношения – захватывает его, отталкивает или не замечает. Если она пытается захватить пространство, чтобы овладеть им как собственным переживанием, собственным открытием, собственным пониманием, то это будет желанием. Если пространство кажется ей тюрьмой, она всеми силами пытается пробиться наружу, сражается с ним неустанно, то это будет ненавистью. Ненависть – это не только лишь ментальность разрушения; это даже в большей степени стремление защитить – защитить самого себя от клаустрофобии. Обезьяна не должна непременно чувствовать приближение противника или врага, она просто хочет вырваться из тюрьмы.

Наконец, обезьяна может просто попытаться не обращать внимания на своё заключение или на то, что в этом окружении есть нечто соблазнительное. Она притворяется глухонемой, а потому делается безразличной и вялой по отношению ко всему, что происходит вокруг. Это будет тупостью.

Вернёмся немного назад. Мы могли бы сказать, что обезьяна родилась в этом доме, когда пробудилась от своего помрачения. Она не знает, как попала в тюрьму, а потому предполагает, что всегда находилась в ней, забыв, что она сама уплотнила пространство, превратив его в стены. Затем она чувствует текстуру этих стен; это вторая скандха, чувство. После этого она вступает во взаимоотношения с домом, проявляющиеся в виде желания, ненависти и тупости. Это третья скандха, восприятие-побуждение. Затем, выработав три способа взаимоотношений с домом, обезьяна начинает давать названия и распределять по категориям части дома: «Это окно. Этот угол комнаты приятен. Эта стена пугает меня; она плохая». Она создаёт целую систему понятий, при помощи которых классифицирует предметы в своём доме, оценивает их, относит к различным категориям. Всё это совершается в соответствии с чувством желания, ненависти или безразличия. Это четвёртая скандха, понятие.

Развитие обезьяны до четвёртой скандхи включительно было довольно логичным и предсказуемым. Но когда она вступает в пятую скандху, в скандху сознания, стереотип развития начинает ломаться. Тип мышления становится неровным и непредсказуемым; обезьяна начинает галлюцинировать и грезить.

Когда мы говорим о «галлюцинациях», или «грёзах», это означает, что мы приписываем вещам и событиям смысл, которым они не обязательно обладают. Мы имеем определённые мнения относительно того, какими являются вещи и какими они должны быть. Это и есть проекции: мы проецируем свою версию вещей на то, что существует. Благодаря этому мы полностью погружаемся в собственный вымышленный мир, мир относительных ценностей и мнений. Галлюцинация в этом смысле есть неверное истолкование вещей и событий, усматривание в феноменальном мире такого смысла, каким он не обладает.

Вот что начинает переживать обезьяна на уровне пятой скандхи. Безуспешно попытавшись вырваться из тюрьмы, она чувствует себя отвергнутой, беспомощной, приходит в совершенное безумие. Поскольку она до крайности утомлена борьбой, она чувствует большое искушение расслабиться, разрешить своему уму блуждать и галлюцинировать. Это приводит к созданию шести лок, или шести сфер. В буддийской традиции существует много споров по поводу обитателей ада, небожителей, человеческих существ, сферы животных и других психологических состояний бытия. Это всевозможные проекции, миры грёз, которые мы создаём для самих себя.

После борьбы и тщетных попыток сбежать, пережив клаустрофобию и боль, обезьяна начинает желать чего-то хорошего, чего-то прекрасного и соблазнительного. Таким образом, её галлюцинации начинаются со сферы богов. Дева лока, или «небеса»; это место, наполненное прекрасными, великолепными вещами. Обезьяна начинает мечтать о том, как она выходит из дома, гуляет по цветочным лугам, ест спелые плоды, сидит и качается на ветвях деревьев, живёт свободной и беззаботной жизнью.

Затем она начинает галлюцинировать также об обители асуров, или сфере ревнивых и завистливых богов. Пережив грёзы о небе, обезьяна хочет защитить и удержать своё великое блаженство и счастье. Она мучается от безумной паранойи, тревожится о том, что другие могут попытаться отобрать у неё её сокровища; и вот она начинает испытывать чувство ревности. Она горда собой, она наслаждается своим творением, обителью богов; это приводит её к сфере асуров.

Затем она также ощущает земные качества своих переживаний. Вместо того чтобы колебаться между гордостью и завистью, она начинает чувствовать себя удобно и спокойно в «человеческом мире», «земном мире». Это мир, где она живёт простой, размеренной жизнью, делает обычные вещи в мирской манере. Это сфера людей.

Однако в дальнейшем обезьяна чувствует, что обстановка вокруг неё несколько скучна; что-то происходит не совсем гладко. Это случается потому, что по мере того, как развитие идёт от обители богов к обители завистливых богов, а потом к сфере человека, её галлюцинации делаются всё более плотными, и само это развитие ощущается как нечто довольно тяжёлое и тупое. На этом этапе она рождается в сфере животных. Ей больше хочется ползать, мычать или лаять, чем наслаждаться чувством гордости или зависти. Это простота животного.

Затем процесс интенсифицируется; обезьяна начинает испытывать чувство отчаянного голода, потому что действительно не желает опускаться в более низкие сферы бытия. Ей хочется вернуться к приятным обителям богов; и вот она начинает чувствовать голод и жажду, невероятное чувство ностальгии по тому, чем она, помнится, когда-то обладала. Это сфера, где обитают преты, голодные духи.

Затем возникает внезапная утрата веры; обезьяна начинает сомневаться в своём существовании и в окружающем мире, начинает реагировать со всей яростью. Жизнь её превращается в сплошной кошмар. Она понимает, что хуже просто быть не может; она ненавидит себя за то, что создала весь этот ужас. Таковы видения адской сферы, последней из шести сфер, или лок.

На протяжении всего развития в шести сферах обезьяна также переживает поток рассудочных мыслей, идей, фантазий и различных целостных мысленных стереотипов. До самого уровня пятой скандхи процесс её психологической эволюции был весьма систематическим и предсказуемым. Начиная с первой скандхи каждая последующая ступень развития следовала по схематическому образцу, как накладываются слои черепицы на крыше. Но теперь состояние ума обезьяны становится крайне беспокойным и беспорядочным, как будто разрушается мозаика её психики, и мыслительные стереотипы становятся хаотичными и непредсказуемыми. Кажется, именно таково состояние нашего ума, когда мы приходим к учению и практике медитации. Это как раз то место, откуда мы должны начинать свою практику.

Я думаю, что очень важно рассмотреть основу нашего пути – эго, наше смятение, – до того, как мы станем говорить об освобождении и свободе. Если бы я говорил только о переживании освобождения, это было бы очень опасно. Вот почему мы начинаем с рассмотрения развития эго. Это своеобразный психологический портрет наших ментальных состояний. Боюсь, что беседа не была особенно приятной, но нам нужно смотреть фактам в лицо. По-видимому, это и есть процесс работы на пути.

Вопрос: Не можете ли вы рассказать подробнее о том, что вы имеете в виду, говоря о «помрачении»?

Ответ: Здесь нет ничего особо мудрого. Просто всё дело в том, что на уровне первой скандхи мы усердно трудимся, стараемся уплотнить пространство. Мы трудились с такими усилиями и с такой скоростью, что наша разумность внезапно свернулась, схлопнулась. Можно было бы назвать это состояние противоположностью сатори, противоположностью переживания просветления, переживанием неведения. Вы вдруг впадаете в транс, потому что трудились так напряжённо. Это нечто такое, чего вы действительно достигли, особый шедевр – вся эта плотность. И, полностью добившись её, вы внезапно оказываетесь переполнены ею. Это своеобразная медитация, своеобразное «антисамадхи».

Вопрос: Думаете ли вы, что людям надо осознавать смерть, чтобы в действительности быть живыми?

Ответ: Не думаю, что вам как-то по-особенному надо осознавать смерть, то есть анализировать её. Вы просто должны видеть то, чем вы являетесь. Зачастую мы склонны искать положительную сторону, красоту духовности и игнорировать самих себя, таких, каковы мы есть на самом деле. Это величайшая опасность. Если мы заняты самоанализом, наша духовная практика становится попыткой обнаружить какой-то наивысший анализ, наивысший самообман. Эго чрезвычайно талантливо в своей разумности; оно способно с её помощью исказить всё что угодно. Если мы хватаемся за идеи духовности, самоанализа или пытаемся превозмочь эго, незамедлительно само эго завладевает этими идеями и превращает их в очередной самообман.

Вопрос: Когда обезьяна начинает галлюцинировать, галлюцинирует ли она о чём-то, что она знала раньше? Откуда появляются эти галлюцинации?

Ответ: Это своеобразный инстинкт, вспомогательный инстинкт, обезьяний инстинкт, который имеется у всех нас. Если существует боль, тогда мы по контрасту создаём галлюцинацию удовольствия. Это стремление к самозащите, к удержанию собственной территории.

Вопрос: Располагая лишь нынешним уровнем сознания, не обречены ли мы продолжать безнадёжную борьбу на этом уровне, если только мы не сможем вернуться в то пространство, которое вы описываете?

Ответ: Конечно, мы будем бороться всё время, борьбе нет конца. Мы можем говорить до бесконечности о постоянной, непрекращающейся борьбе, которую мы продолжаем. Нет другого ответа, кроме того, который вы только что сами дали – попытаться вновь найти изначальное пространство. Иначе мы останемся привязанными к такому психологическому подходу, где «это» противопоставляется «тому», что и является препятствием. Мы всегда сражаемся с каким-то противником. Не бывает такого мгновения, когда мы прекращаем борьбу. Проблема заключается в двойственности, в существовании войны между «я» и моим противником.

Совершенно другой способ работы – это практика медитации. Необходимо изменить весь подход в целом, весь образ жизни, так сказать, всю свою стратегию. А это может быть очень болезненным. Нам внезапно приходит в голову мысль: «Если я не стану бороться, как же мне быть с врагами? Для меня не сражаться – это прекрасно, но как же они? Ведь они по-прежнему будут существовать…» Это интересный момент.

Вопрос: Видеть стену, признать факт, что вы здесь, и не идти дальше – такая позиция кажется весьма опасной.

Ответ: Как раз в этом-то всё и дело – она не опасна. Возможно, будет мучительно осознать одновременно, что стена прочна, а вы заключены внутри; но это весьма занимательное положение.

Вопрос: Но разве вы не говорили только что о существовании инстинктивного желания вернуться к другому состоянию, к открытому пространству?

Ответ: Конечно, но эта обезьяна не даст себе покоя, не оставит всё таким, как оно есть. Она или постоянно сражается, или поглощена галлюцинациями. Она никогда не останавливается, не даёт себе возможности по-настоящему прочувствовать что-либо должным образом. В этом вся проблема. Вот почему просто остановиться, просто дать возможность промежутку случиться – это первый шаг в практике медитации.

Вопрос: Допустим, у нас имеется какая-то преграда, какая-то помеха, и вы остро её сознаёте. Должна ли эта помеха просто исчезнуть благодаря вашему осознаванию её?

Ответ: Всё дело в том, что нам не надо пытаться вычислить, как избежать этой дилеммы; в настоящее время нам необходимо думать обо всех этих вызывающих клаустрофобию помещениях, в которых мы находимся. Это первый шаг к обучению. Мы должны по-настоящему понять себя, по-настоящему себя почувствовать. Это даст нам вдохновение для дальнейшего изучения. Нам лучше пока не говорить об освобождении.

Вопрос: Вы утверждаете, что все эти вызывающие клаустрофобию помещения суть творения нашего разума?

Ответ: Интенсивность изначальной разумности всё время приводит нас в действие. Поэтому нельзя считать все эти действия обезьяны чем-то таким, от чего нам нужно избавиться; их необходимо рассматривать как некоторый продукт изначальной разумности. Чем больше мы будем стараться вести борьбу, тем больше будем убеждаться, что стены действительно прочны. Чем больше энергии мы будем вкладывать в борьбу, тем больше этим будем укреплять стены, потому что стены, чтобы остаться прочными, нуждаются в нашем внимании. Всякий раз, когда мы обращаем на них больше внимания, мы начинаем чувствовать безнадёжность побега.

Вопрос: Что же видит обезьяна, выглядывая из пяти окон дома?

Ответ: Ну, она видит восток, запад, юг и север.

Вопрос: Чем они ей представляются?

Ответ: Прямоугольным миром.

Вопрос: А как насчёт того, что находится за пределами дома?

Ответ: Там просто прямоугольный мир, ведь она видит его сквозь окна.

Вопрос: А видит ли она что-нибудь вдали?

Ответ: Может быть, но это также прямоугольная картина, всё равно что повесить картину на стену, не так ли?

Вопрос: А что произойдёт с обезьяной, если она примет немного ЛСД или мескалина?

Ответ: Она уже приняла его.