Читать книгу "Преодоление духовного материализма"

Вопрос: А если в этот момент вы не обладаете истинным состраданием и мудростью?

Ответ: Вы не подвергаете сомнению свою мудрость, не тревожитесь о ней, вы просто делаете то, что требуется. Ситуация, с которой вы встретились, достаточно мудра сама по себе, чтобы её можно было рассматривать как знание. Вы не нуждаетесь в дополнительных источниках информации; нет надобности в поддержке или руководстве, особых линиях поведения. Поддержка автоматически обеспечивается самой ситуацией. Когда нужно действовать жёстко, вы прямо так и поступаете, потому что ситуация требует от вас такого ответа. Вы не навязываете жёсткость, вы являетесь орудием данной ситуации.

Вопрос: Что вы делаете, чтобы создать мост, когда не чувствуете сострадания?

Ответ: Вам не надо чувствовать сострадание. В этом и разница между эмоциональным состраданием и сострадательным состраданием. Вы не обязательно чувствуете его, вы сами и есть это сострадание. Обычно, если вы открыты, сострадание появляется потому, что вы не поглощены каким-либо самопотаканием.

Вопрос: Требует ли мост сострадания постоянной поддержки?

Ответ: Не думаю. Он требует скорее признания, а не поддержки. Это мировосприятие, основанное на изобилии; вы просто признаёте, что такой мост уже существует.

Вопрос: Что вы делаете, когда боитесь кого-то, и, возможно, не без причины? У меня это обстоятельство разрушает сострадание.

Ответ: Сострадание не смотрит свысока на того, кто нуждается в помощи, в заботе; это широкое, сущностное, органичное, положительное мышление. Страх перед кем-то обычно порождён неуверенностью относительно того, кто вы такой. Именно потому вы боитесь данной отдельной ситуации или личности. Страх возникает из неуверенности. Если вы в точности знаете, как будете обращаться с этой пугающей ситуацией, тогда у вас нет страха. Страх приходит от паники, от замешательства, неуверенности. Неуверенность связана с недоверием к себе, с чувством своей неадекватности в подходе к той таинственной проблеме, которую вы считаете угрожающей. Если вы действительно обладаете сострадательными взаимоотношениями с самим собой – страха не существует, потому что тогда вы знаете, что делаете. Если же вы знаете, что делаете, тогда ваши проекции становятся в известном смысле методическими, предсказуемыми. Тогда вы развиваете в себе праджню, знание того, как отнестись к любой конкретной ситуации.

Вопрос: Что вы понимаете в этом контексте под проекциями?

Ответ: Проекция – это зеркальное отражение вас самих. Поскольку вы чувствуете неуверенность по отношению к самому себе, мир отражает эту неуверенность на вас, и отражение начинает вас преследовать. Ваша неуверенность преследует вас, но это всего лишь ваше отражение в зеркале.

Вопрос: Что вы имеете в виду, когда говорите, что, если вы обладаете состраданием к себе, тогда вы знаете, что делаете?

Ответ: Эти два аспекта медитации всегда проявляются одновременно. Если вы раскрываетесь по отношению к себе, если вы положительно относитесь к самому себе, тогда вы автоматически знаете, что делаете, потому что вы не представляете загадку для самого себя. Это джняна, «мудрость», «самосущая мудрость осознанности». Вы знаете, что вы существуете, знаете, что ваше существование спонтанно; вы знаете, кто вы есть; поэтому вы можете в то же время позволить себе доверять самому себе.

Вопрос: Значит, если бы я по-настоящему подружился с самим собой, тогда я не боялся бы постоянно совершить ошибку?

Ответ: Так оно и есть. Тибетское слово, обозначающее мудрость, – еше, т. е. «изначальная разумность». Вы являетесь собой в начале всякого начала. Вы, пожалуй, могли бы назвать это «безначальным доверием к самому себе». Вам не надо находить начало; это изначальная ситуация, так что нет смысла пытаться логически отыскать начало. Оно уже есть. Оно безначально.

Чувство юмора

Было бы интересно рассмотреть этот предмет с противоположной точки зрения: что не является чувством юмора? Отсутствие чувства юмора проистекает из отношения к жизни как к «суровому факту». Всё весьма сурово, донельзя правдиво, беспощадно серьёзно; пользуясь аналогией, скажем, что это подобно живому трупу. Этот труп живёт среди боли, с постоянным выражением боли на лице. Он пережил особого рода суровые факты, то, что он называет «реальностью». Он смертельно серьёзен. В своей серьёзности он зашёл так далеко, что сделался ходячим мертвецом. Несгибаемость этого живого трупа являет собой яркую противоположность чувству юмора. Его серьёзность подобна тому, как если бы кто-то стоял за вами с острым мечом; если вы не медитируете как следует, если не сидите спокойно и прямо, этот кто-то готов нанести вам удар. И если вы не будете относиться к жизни должным образом, честно и непосредственно, кто-то готов дать вам пинка. Таково осознание себя, следящего за собой, наблюдающего за собой без необходимости. Всё, что мы делаем, находится под наблюдением и подлежит цензуре. Фактически за вами наблюдает не какой-то «большой брат», а ваше большое «я»! Ещё один аспект меня самого наблюдает за мной, готовый нанести удар, готовый поймать меня на любой моей неудаче. В подобном подходе нет никакой радости, нет совершенно никакого чувства юмора.

Серьёзность подобного рода связана также с проблемой духовного материализма. «Поскольку я представляю собой часть определённой линии практикующих медитацию, поскольку я связан с какой-то церковью и её иерархией, связан с ними силой своих религиозных убеждений, я должен быть добродетельным молодым человеком (или добродетельной девушкой), честной, добропорядочной особой, примерным прихожанином. Я должен соответствовать стандартам церкви, её правилам и предписаниям. Если я не выполняю своих обязательств, я буду осуждён, превращусь в маленькое сморщенное тельце». Такова угроза формальности и смерти – смерти в смысле окончания какого-либо дальнейшего творческого процесса. Такое отношение обладает качеством ограниченности и окоченелости; оно совсем не оставляет места для движения.

Тогда можно спросить: «А как же великие религиозные традиции и учения? Они говорят нам о дисциплине, правилах и предписаниях. Как нам привести их в соответствие с понятием чувства юмора?» Хорошо, изучим этот вопрос внимательно. Действительно ли все эти предписания, дисциплина, практика нравственности основаны на чисто рассудочной позиции противопоставления «хорошего» «дурному»? Действительно ли великие духовные учения призывают нас бороться со злом потому, что мы находимся на стороне света, на стороне мира? Говорят ли они нам, чтобы мы сражались против той, другой, «нежелательной» стороны, против плохого и тёмного? Это большой вопрос. Если в священных учениях существует мудрость, тогда не должно быть никакой войны. Пока человек вовлечён в войну, пока он пытается нападать или защищаться, до тех пор его действия не являются священными; это мирская, двойственная ситуация, ситуация поля битвы. Не стоит ожидать, что великие учения настолько простодушны, что требуют быть хорошими, требуют бороться с плохим. Это был бы подход голливудских фильмов из жизни Дикого Запада: там даже до того, как вы увидите финал, вам уже точно известно, что «хорошие парни» обязательно уцелеют, а «чужих» обязательно сотрут в порошок. Очевидно, что такой подход оказывается наивным; но, оперируя понятиями «духовной» борьбы, «духовных» достижений, мы создаём ситуацию именно такого типа.

Я не говорю, что чувство юмора должно проявляться в крайней развязности. Я говорю о том, чтобы видеть в жизни нечто большее, чем только борьбу, войну, двойственность. Если мы считаем путь духовности полем битвы, тогда мы слабы и немощны; тогда наш прогресс на духовном пути будет зависеть от величины завоёванного нами пространства, от обуздания наших собственных и чужих недостатков, от числа устранённых нами отрицательных качеств. В зависимости от того, как много «тьмы» нам удалось устранить, будет зависеть, сколько света мы способны произвести. Это очень слабое основание; едва ли можно назвать его освобождением, свободой, мукти, нирваной. Вы достигли освобождения, нанеся поражение чему-то другому, – это чисто относительное освобождение.

Но я не хочу превращать чувство юмора в нечто священное; боюсь, что люди именно так и сделают. Для того чтобы действительно понять неподвижность, представленную в образе трупа, не нужно закрывать глаза на опасность превращения чувства юмора в серьёзную вещь. Чувство юмора означает умение видеть оба полюса ситуации, как они есть; мы как бы видим их с высоты птичьего полёта. Существует хорошее, существует и плохое, а вы видите обе эти стороны в панорамном обзоре, как бы с высоты. Тогда вы начинаете чувствовать, что эти маленькие люди на земле, которые убивают друг друга, занимаются любовью или просто остаются маленькими людьми, весьма незначительны, в том смысле, что, если они начнут превращать свою борьбу или свои занятия любовью во что-то чрезвычайно важное, мы увидим иронический аспект их суеты. Если мы очень усердно стараемся построить что-то грандиозное, действительно значительное, могучее – «я на самом деле ищу чего-то, по-настоящему стараюсь бороться со своими недостатками», или «я по-настоящему стараюсь быть хорошим» – тогда это всё теряет свою серьёзность, становится «бумажным тигром»; и это чрезвычайно иронично.

Кажется, что чувство юмора приходит от всепоглощающей радости, той радости, которая обладает пространством для расширения в совершенно открытую ситуацию, потому что она не вовлечена в битву между «этим» и «тем». Радость переходит во всеохватывающую ситуацию видения и ощущения всей ситуации целиком, открытого горизонта. Эта открытая ситуация не имеет даже малейшего намёка на ограничения, на навязанную значимость. И если вы действительно стараетесь относиться к жизни как к «серьёзному делу», если стараетесь навязать ей значимость, как будто всё в ней представляет чрезвычайную важность, то это просто смешно. К чему такая важность?

К примеру, какой-то человек пытается практиковать медитацию в позе, которая правильна на сто или двести процентов. Велика важность. Просто забавно! С другой стороны, может случиться, что человек старается выработать чувство юмора, старается всегда представлять вещи в смешном свете, находит юмор в каждом углу, в каждой трещине. Это само по себе оказывается очень серьёзной игрой, что столь же несуразно. Если вы доводите физическое напряжение до такой точки, что стискиваете зубы, прикусываете язык, тогда неожиданно что-то вызывает в вас щекотку, потому что вы нагромоздили слишком много, доходить до таких крайностей будет уж совсем нелепо. Эта чрезмерная напряжённость сама по себе автоматически производит смешное впечатление.

Есть тибетская история об одном монахе, который отказался от сансарической жизни, решил уйти в пещеру и жить в ней, чтобы всё время заниматься медитацией. До этого он постоянно думал о боли и страдании; и его звали Нгонагпа из Лангру, т. е. «чернолицый из Лангру», потому что он никогда не улыбался, жизнь представлялась ему в виде боли. Многие годы он оставался в уединении, очень торжественный и смертельно серьёзный. Но вот однажды, взглянув на святилище, он увидел, что кто-то принёс ему в дар большой кусок бирюзы. Когда он смотрел на этот дар, то заметил, что к нему подкралась мышь и попыталась утащить бирюзу к себе в норку, но не смогла этого сделать. Тогда она юркнула в нору и позвала другую мышь; теперь уже две мыши старались тянуть кусок бирюзы и не смогли его сдвинуть. Они писком позвали ещё восемь мышей, и в конце концов им удалось втащить в нору весь кусок бирюзы. Тогда Нгонагпа из Лангру впервые улыбнулся и стал смеяться. Это было его первым шагом к раскрытию, внезапной вспышке просветления.

Таким образом, чувство юмора – это не просто попытки шутить или сыпать каламбурами, непреднамеренные усилия быть смешным. Чувство юмора заключает в себе умение видеть глубинную иронию сопоставления крайностей, не принимая их слишком всерьёз, не участвуя в их серьёзной игре надежд и страхов. Вот почему опыт духовного пути так важен, вот почему практика медитации – самое незначительное из всех переживаний. Оно незначительно, ибо вы не даёте ему субъективной оценки. А когда вы поглощены этой незначительной ситуацией открытости без вовлечения в субъективные оценки, тогда вы начинаете видеть всевозможные игры, происходящие вокруг вас. Кто-то пытается быть строгим и духовно торжественным, пытается быть хорошим человеком. Такой человек может принять всерьёз чьё-нибудь оскорбление, может даже захотеть подраться.

Если же вы работаете в соответствии с глубинной незначительностью того, что есть, тогда перед вами открывается юмористическая сторона подобного рода торжественности людей, которые всё превращают в дела чрезвычайной важности.

Вопрос: В большинстве своём доводы в пользу того, чтобы поступать хорошо и совершать добрые дела, утверждают: прежде накопи заслуги, будь добрым, отбрось зло; и впоследствии тебе будет даже легче отбросить эти «добрые пунктики». Что вы скажете о таком подходе?

Ответ: Если мы посмотрим на это с точки зрения чувства юмора, идея «отбрасывания чего-то» кажется чересчур буквальной и наивной. Вы стараетесь быть хорошим и отказываетесь от всего, но – вот ирония – это совсем не отказ; вы берёте на себя ещё больше. Такова смешная сторона вопроса. Кто-то, может быть, подумает о себе и решит, что он способен отбросить тяжёлую ношу, которую несёт, но оказывается, что отсутствие ноши, отказ от неё – тяжелее, в сотни раз тяжелее, чем то, что этот человек оставил позади. Легко отказаться от чего-то; но побочный продукт такого отречения может состоять из какой-то очень тяжёлой добродетели.

Каждый раз, встречаясь с кем-нибудь, вы будете думать или прямо говорить: «Вот я отбросил то и это». «Отказ» может становиться всё более и более тяжёлым, как если бы вы несли на спине большой мешок со спорами грибов; в конце концов он становится огромным грибом – вы его тащите, а он растёт всё быстрее и быстрее. На некотором этапе человек начинает становиться совершенно невыносимым, потому что он отбросил столь многое.

Поэтому, если мы будем рассматривать практику медитации как очень серьёзное дело, если мы сочтём её важным занятием, тогда она станет затруднительной, тяжкой, подавляющей. Мы неспособны будем даже думать о ней. Ваше положение уподобится состоянию человека, съевшего чрезвычайно плотный обед; ещё немного – и его стошнит, и он думает: «Как бы мне хотелось быть голодным! По крайней мере, я чувствовал бы лёгкость; а теперь в желудке вся эта пища, меня вот-вот стошнит! Лучше бы я никогда её не ел!» Нельзя принимать духовность чересчур всерьёз – это будет собственным поражением, противоположным истинному смыслу «отказа».

Вопрос: В таком случае и чувство трагичности – это что-то такое, что просветлённая личность преодолела?

Ответ: Вам не обязательно быть просветлённым, чтобы отбросить трагичность. Если вы вовлечены в напряжённость разворачивающихся ситуаций, в напряжённость трагедии, тогда вы, может быть, начнёте видеть также и комичность этих ситуаций. Как и в музыке, когда мы слышим нарастание крещендо, внезапно, в момент остановки музыки, мы начинаем слышать и тишину как часть этой музыки. Это вовсе не необычное переживание; это весьма обыкновенное, земное переживание. Вот почему я сказал, что такое переживание – вообще одно из самых незначительных, потому что мы не связываем с ним никаких субъективных суждений. Едва ли здесь существует какое-либо переживание. Конечно, если мы воспользуемся основным ухищрением эго, то сможем пойти дальше и сказать, что, поскольку это переживание так незначительно, оно и является одним из самых ценных и необыкновенных переживаний. Но это был бы только ещё один спекулятивный способ попытаться доказать, что мы участвуем в чём-то чрезвычайно важном. Однако такое переживание не является чем-то важным.

Вопрос: Родственно ли чувство юмора в каком-либо отношении переживанию внезапного просветления, сатори?

Ответ: Конечно. Есть рассказ об одном человеке, который умер смеясь. Это был простой деревенский житель; однажды он спросил учителя о цвете Амитабхи, который в традиционной иконографии изображается красным. В силу какой-то ошибки он решил, что учитель назвал цвет Амитабхи цветом золы в костре. И это повлияло на всю его практику медитации: когда он практиковал визуализацию образа Амитабхи, Амитабха был серым.

И вот пришло время этому человеку умирать. Лёжа на смертном одре, он захотел удостовериться в правильности своей практики и спросил другого учителя о цвете Амитабхи. Учитель ответил, что цвет Амитабхи красный; тогда умирающий внезапно разразился хохотом: «Так вот оно что! Я представлял его цвета золы, а теперь вы мне говорите, что он красный!» Он опять расхохотался и умер смеясь. Таким образом, всё дело в преодолении излишней серьёзности.

Есть много рассказов о людях, которые оказались действительно способны увидеть пробуждённое состояние во время смеха, – они видели контраст, иронию полярных ситуаций. Например, был один отшельник; а его почитатель жил в нескольких милях в деревне. Он оказывал поддержку отшельнику – поставлял пищу и другие необходимые припасы. Чаще всего он посылал всё это с женой, дочерью или сыном, но вот однажды отшельник услышал, что благодетель собирается прийти к нему сам. Отшельник подумал, что надо произвести на него приятное впечатление, почище прибрать алтарь и навести порядок в келье. Он принялся за работу – всё вычистил, всё привёл в порядок, добился того, что алтарь стал выглядеть весьма впечатляюще с чашами воды и ярко горящими масляными светильниками. Окончив работу, он присел и стал любоваться и разглядывать помещение. Всё выглядело таким опрятным, даже как будто не вполне настоящим, даже алтарь выглядел ненастоящим. Внезапно, к своему удивлению, он понял, каким оказался лицемером. Тогда он отправился на кухню, стал горстями хватать золу и швырять её на алтарь, пока не устроил повсюду полный беспорядок. Когда пришёл покровитель, его чрезвычайно поразил такой естественный вид комнаты, отсутствие в ней опрятности. Отшельник не смог удержаться от смеха и с хохотом сказал: «Я попытался прибраться и привести в порядок комнату, но потом подумал, что, пожалуй, надо показать вам всё в таком виде». И оба, покровитель и отшельник, разразились хохотом. Для обоих это стало великим моментом пробуждения.

Вопрос: В каждой лекции вы описываете какую-нибудь ситуацию, которая кажется безвыходной, которая захватила нас, в которой мы уже запутались. Мне интересно, подразумеваете ли вы под этим существование какого-нибудь выхода?

Ответ: Видите ли, здесь дело в том, что, если мы всё время говорим о каком-то выходе, тогда оказывается, что мы заняты фантазиями, мечтами о спасении, об избавлении, о просветлении. Нам надо быть практичными; мы должны рассматривать то, что существует здесь и сейчас, а именно – наш невротический ум. Когда мы полностью ознакомились с отрицательными аспектами нашего существования, тогда нам автоматически становится известно, в чём заключается «выход» из положения. А если мы разговариваем о том, каким прекрасным и радостным будет достижение цели, тогда мы вдаёмся в чрезмерную правильность и романтическое фантазирование; а такой подход становится препятствием.

Надо проявлять практичность. Это как посещение врача во время болезни. Если врач собирается лечить вас, ему прежде всего необходимо знать, что у вас не в порядке. Здесь вопрос не в том, каким здоровым вы могли бы быть; последнее к делу не относится. Если вы скажете врачу, что с вами не так, тогда это и будет выходом из вашей болезни. Вот почему первым учением Будды было учение о Четырёх благородных истинах. Нужно начать с понимания боли, страдания, дукха. Затем, постигнув существование дукхи, мы идём дальше – к причине страдания и к пути, ведущему к освобождению от страдания. Будда не начинал с учения о красоте переживания просветления.

Вопрос: Следуя обычным моделям оценочных суждений, я обнаруживаю, что представляю описываемые вами в последних лекциях ошибки и препятствия как более глубокие, чем те, которые были описаны в ранних лекциях. Так ли это?

Ответ: Это верно. Даже после вступления на путь, как это бывает в случае бодхисаттвы, если вы начали пробуждаться, у вас может существовать склонность анализировать своё пробуждённое состояние. Это включает процессы наблюдения за собой, анализа и оценки; они продолжаются до тех пор, пока практикующий не испытает резкого удара, называемого ваджраподобное самадхи. Это последнее состояние самадхи в медитации. Достижение просветления называется «подобным ваджре», потому что оно не выражает что-то незначительное; оно глубоко рассекает все наши уловки. Как свидетельствует история жизни Будды, имеют место искушения Мары, которые бывают чрезвычайно тонкими. Первое из них – это страх физического разрушения; последнее – обольщение со стороны дочерей Мары. Это – соблазн духовного материализма, и он чрезвычайно могущественен, ибо представляет собой мысль о том, что «я» чего-то достигло. Если мы думаем, что мы чего-то достигли, что-то «сделали», значит, мы были обольщены дочерьми Мары, впали в соблазн духовного материализма.