Читать книгу "Преодоление духовного материализма"

Вопрос: Побывав в разных духовных центрах, я чувствую, что личность, подобная Марпе, должна представлять весьма проблемное явление для большинства приверженцев этих учений. Потому что перед нами человек, который как будто не делает ничего из того, что, как утверждают, приводит на путь. Он не аскет, не отрекается от мирской жизни; он занят своими повседневными делами. Это обыкновенный человек и вместе с тем, несомненно, это учитель с громадным потенциалом. Является ли Марпа единственным человеком, который использовал большую часть возможностей нормальной жизни, не подвергая себя при этом невероятным лишениям аскетизма и тяготам очистительной дисциплины?

Ответ: Конечно, Марпа – это пример возможностей, которые открыты для нас всех. Однако в действительности он следовал строжайшей дисциплине и усердно упражнялся во время пребывания в Индии. Упорно занимаясь под руководством индийских учителей, он подготовил свой путь. Но я думаю, что нам необходимо понять истинный смысл слов «дисциплина» и «аскетизм».

Основная идея аскетизма – вести жизнь в соответствии с Дхармой, т. е. обладать фундаментальным здравым смыслом. Если вы находите, что вести обычную жизнь разумно, то это и есть Дхарма. В то же время вы можете найти, что жизнь аскета-йогина, как она описана в текстах, могла бы оказаться выражением безумия. Всё зависит от индивида. Вопрос здесь в том, что будет разумным для вас, что окажется по-настоящему прочным, здравым, устойчивым подходом к жизни. Будда, например, не был религиозным фанатиком, который пытается действовать в соответствии с каким-то высоким идеалом. Он всего лишь общался с людьми – просто, открыто и очень мудро. Его мудрость возникла из запредельного здравого смысла; его учение было разумным и открытым.

Проблема заключается в том, что людей беспокоит конфликт между религиозным и мирским. Они находят очень трудным примирить так называемое «высшее сознание» с практическими делами повседневной жизни. Но категории высшего и низшего, религиозного и мирского никак не связаны с тем подходом к жизни, который основан на глубинном здравом смысле.

Марпа был всего лишь обычным человеком; он был поглощён переживанием каждой детали своей жизни. Он никогда не старался быть кем-то особенным; когда он терял самообладание, выходил из себя и бил учеников, он просто делал это, никогда не играл и не притворялся. С другой стороны, религиозные фанатики всегда стараются жить согласно какой-то предполагаемой модели того, как всё должно быть; они пытаются расположить к себе людей, действуя упорно и яростно, как будто сами являются совершенно чистыми и добрыми людьми. Но я полагаю, что такие старания доказать, что вы хороши, указывают на своеобразный страх. А Марпе ничего не надо было доказывать; он был просто очень разумным, обычным уважаемым человеком – и в то же время весьма просветлённой личностью. Фактически он является отцом линии кагью; от него проистекают все учения, которые мы изучаем и практикуем.

Вопрос: Есть одно дзенское выражение: «Сначала горы – это горы, ручьи – это ручьи. Затем горы – это не горы и ручьи – не ручьи. Но в конце горы – снова горы и ручьи – снова ручьи». Так вот, не находимся ли мы на той ступени, где горы – не горы и ручьи – не ручьи? Однако вы здесь подчёркиваете качество обычности. Не должны ли мы пройти через период «необычного», прежде чем сможем быть действительно обычными людьми?

Ответ: Марпа был сильно потрясён, когда погиб его сын; один из учеников спросил: «Вы говорили нам, что всё иллюзия; а как насчёт смерти вашего сына? Не иллюзия ли это?» Марпа ответил: «Верно, но смерть моего сына – это сверхиллюзия».

Когда мы впервые переживаем подлинную обычность – это нечто весьма необычайно обычное, настолько, что мы можем сказать, что горы – это не горы или ручьи – не ручьи. Ибо мы видим их столь обычными, видим их с такой чёткостью, такими, «как есть». Эта необычайность проистекает из переживания открытия. Но в конце концов такая сверхобычность, такая чёткость становятся повседневным событием, чем-то таким, с чем мы живём всё время, чем-то подлинно обычным, – и мы оказываемся опять там, откуда начали: горы – это горы, а ручьи – это ручьи. Тогда мы способны избавиться от напряжения.

Вопрос: А как вы сбрасываете доспехи? Как вы раскрываетесь?

Ответ: Вопрос не в том, как вы это делаете. Для раскрытия не существует какого-то ритуала, церемонии или формулы. Первое препятствие – сам вопрос «как?». Если вы не сомневаетесь в себе, не следите за собой, вы просто делаете это. Мы не размышляем над тем, как вызвать рвоту, нас просто рвёт. Нет времени раздумывать об этом; это просто происходит. Если мы сильно напряжены, то мы почувствуем сильнейшую боль и не сумеем как следует очиститься. Мы будем пытаться проглотить рвоту, бороться с этим нездоровым состоянием. Нам надо научиться расслабляться, когда мы испытываем тошноту.

Вопрос: Когда жизненные ситуации становятся вашим гуру, имеет ли значение то, какую форму они принимают? Имеет ли значение, в какой ситуации вы себя обнаруживаете?

Ответ: У вас нет никакого выбора. Всё, что происходит, есть выражение гуру. Ситуация может быть болезненной или вдохновляющей; но в этой открытости, когда вы видите ситуацию как гуру, страдание и наслаждение суть одно и то же.

Посвящение

В большинстве своём люди, которые пришли ко мне учиться, сделали это потому, что слышали лично обо мне, о моей репутации учителя медитации, тибетского ламы. А сколько людей пришло бы, столкнись мы впервые на дороге или в каком-нибудь ресторане? Такая встреча очень немногих побудила бы изучать буддизм и медитацию. Людей, кажется, скорее вдохновляет тот факт, что я – учитель медитации из экзотического Тибета, одиннадцатое воплощение Трунгпа тулку.

И вот люди приходят ко мне в поисках посвящения, посвящения в буддийское учение и в сангху, т. е. общину людей, практикующих путь медитации. Но что же в действительности означает посвящение? Существует давняя великая традиция передачи мудрости линии буддизма от одного поколения медитирующих к следующему, и эта передача связана с посвящением. Но что же это такое?

Кажется, полезно проявить в этом вопросе некоторый цинизм. Людям хотелось бы получить посвящение – хотелось бы стать членом некого клуба, получить титул, приобрести мудрость. Лично я не желаю играть на людских слабостях, на желании людей получить нечто экстраординарное.

Есть люди, которые купят картину Пикассо просто из-за имени художника, заплатят тысячи долларов, не размышляя, является ли то, что они покупают, истинным произведением искусства. Они покупают отзывы о художнике, его имя, принимая репутацию и молву за гарантию художественной ценности. В таком действии нет обоснованной разумности.

Или может случиться так, что какой-то человек вступает в некий клуб, получает посвящение в особую организацию, потому что чувствует себя изголодавшимся, ничего не стоящим. А группа является сытой, богатой, и ему хочется, чтобы кто-то подпитал и его. Он получает пищу, становится упитанным, как он и ожидал. Но что же дальше? Кто кого обманывает? Не себя ли самого обманывает какой-нибудь гуру, раздувая своё эго? «У меня огромная толпа последователей, и все они получили посвящение». Или же он обманывает своих учеников, приводя их к убеждению, что они стали более мудрыми и более духовными просто потому, что вступили в его организацию и получили удостоверения монахов, йогинов или какие-то иные титулы? Можно получить так много разных титулов; но разве эти названия, эти удостоверения приносят нам хоть какую-нибудь реальную пользу? Как вы думаете? Будем смотреть фактам в лицо: получасовая церемония не приводит нас к следующей ступени просветления. Я лично испытываю огромную преданность и доверие к буддийской линии и силе учений, но не в такой же простодушной форме.

Мы должны подходить к духовности с обоснованной разумностью. Если мы идём слушать какого-то учителя, нам не следует позволять себе увлекаться его репутацией и харизмой; нам необходимо должным образом пережить каждое слово его лекции, каждый аспект той техники медитации, которой он учит. Мы должны установить ясные и разумные взаимоотношения с учением и человеком, который нас учит. Такая разумность не имеет ничего общего с чрезмерной эмоциональностью или идеализированием гуру, ничего общего с легковерным приятием впечатляющих рекомендаций, со вступлением в какой-то клуб, способный обогатить нас.

Дело не в том, чтобы найти мудрого гуру, у которого можно купить или украсть мудрость. Истинное посвящение означает честные и открытые взаимоотношения между нами и духовным другом. Поэтому нам нужно сделать некоторое усилие, чтобы обнажить самих себя и свой самообман. Мы должны покориться и раскрыть неприглядные и грубые качества своего эго.

Санскритский эквивалент слова «посвящение» – абхишека, что означает «окропить», «излить», «помазать». А если есть излияние, то должен быть и сосуд, куда можно излить нечто. Если мы действительно преданно стремимся раскрыться перед духовным другом должным образом, всецело, если мы становимся сосудом, куда может излиться общение, тогда гуру тоже раскроется – произойдёт посвящение. Таково значение понятия «абхишека», или «встреча двух умов» – учителя и ученика.

В таком раскрытии нет заискивания, попыток понравиться духовному другу или произвести на него благоприятное впечатление. Это скорее похоже на ситуацию, когда врач понял, что ваши дела плохи. Он забирает вас из дома, если нужно – насильно, и делает операцию, не применяя при этом обезболивания. Возможно, вы сочтёте такой способ жестоким и болезненным, однако впоследствии вы начнёте понимать, как дорого стоит подлинное общение, подлинное соприкосновение с жизнью.

Денежные пожертвования на какое-нибудь духовное дело, физическое служение, оказываемое конкретному гуру, – ничто из этого не означает, что мы на самом деле посвятили себя раскрытию. Более вероятно, что все эти обязательства просто являются способом доказать, что мы стоим на стороне «правого дела». Гуру кажется мудрой личностью; он знает, что делает, и нам хотелось бы оказаться на его стороне, на стороне добра, на безопасной стороне, чтобы обеспечить себе благополучие и успех. Но как только мы присоединились к его стороне, стороне здравомыслия, устойчивости и мудрости, мы, к своему удивлению, обнаруживаем, что нам совершенно не удалось обезопасить себя, потому что мы посвятили этому лишь наш фасад, наше внешнее обличье, наши доспехи. Мы себя не посвятили целиком и полностью.

Тогда мы вынуждены раскрываться сзади. С ужасом мы обнаруживаем, что нет места, куда можно было бы убежать и укрыться. Нас застигли в тот момент, когда мы прячемся за фасадом, мы обнажены со всех сторон, с нас сорваны все доспехи и вся защита, которые мы носили. Больше негде спрятаться. Какой ужас! Всё раскрыто: и наше мелкое притворство, и наше самомнение. В этот момент мы можем осознать, что наши неуклюжие попытки натянуть на себя маску всегда были бессмысленными.

И всё же мы пытаемся дать разумное объяснение этой болезненной ситуации, найти какой-то способ предохранить себя, истолковать наше затруднительное положение таким образом, чтобы удовлетворить эго. Мы смотрим на своё положение, рассматриваем его и так, и эдак; наш ум оказывается чрезвычайно занят. Эго обладает своеобразным профессионализмом, оно невероятно действенно. Когда мы думаем, что работаем над продвижением вперёд, пытаясь очистить и опустошить себя, оказывается, что на самом деле мы движемся назад, стремясь обезопасить и заполнить себя. Путаница продолжается и усиливается до тех пор, пока мы в конце концов не обнаружим, что полностью растеряны, утратили почву под ногами, что у нас нет ни исходного пункта, ни середины, ни конца, поскольку наш ум настолько переполнен нашими собственными защитными механизмами, что единственной альтернативой для него остаётся сдаться и не вмешиваться. Наши остроумные решения и мудрые идеи не приносят никакой пользы, потому что мы переполнены невероятным множеством идей; мы не знаем, какие из них выбрать, какие из них снабдят нас наилучшим способом работы над собой. Наш ум загромождён выдающимися, интеллектуальными, логичными, научными и хитроумными предположениями. Но их оказывается так много, что мы не можем сообразить, какое из них принять.

В конце концов мы могли бы отбросить все эти сложности и просто дать возможность проявиться пространству, просто прекратить прилагать усилия. Это и есть тот момент, когда действительно имеет место абхишека – окропление и излияние, – потому что мы оказываемся открыты, мы по-настоящему отбрасываем все попытки что-либо сделать, отбрасываем всю свою занятость и загромождённость. Наконец-то мы вынуждены по-настоящему остановиться, а это случается с нами так редко!

Мы располагаем огромным множеством защитных механизмов, сформированных из тех знаний, которые мы получили, из книг, которые мы прочли, из переживаний, которые мы испытали, из мечтаний и фантазий, которые нам пригрезились. Но в конце концов мы начинаем задаваться вопросом: что же в действительности значит духовность? Или это просто попытки быть религиозными, благочестивыми и добрыми? Или это стремление узнать больше, чем знают другие люди, узнать больше о смысле жизни? Что такое духовность на самом деле? Нам всегда доступны знакомые теории и доктрины нашей традиционной религии, но каким-то образом они дают не те ответы, которые мы ищем; они оказываются слишком уж неэффективными, неприменимыми. Поэтому мы отходим от доктрин и догм той религии, в которой были рождены.

Возможно, мы решим, что духовность представляет собой что-то очень захватывающее и красочное. Это некое предприятие по исследованию самих себя согласно традиции какой-нибудь экзотической или необычной секты или религии. Мы принимаем духовность какого-то другого рода, определённым образом корректируем своё поведение, пытаемся изменить тон голоса, привычное питание и образ жизни в целом. Но спустя некоторое время мы начинаем чувствовать, что эти неловкие попытки быть духовной личностью оказываются чересчур неуклюжими, показными, слишком для нас знакомыми. Мы намерены сделать так, чтобы эти образцы поведения стали для нас привычными, стали нашей второй натурой; но почему-то они не становятся частью нас самих. Хотя нам очень хочется, чтобы стандарты «просветлённого» поведения стали естественной частью нашего психического склада, в нашем уме всё ещё присутствует невроз. Мы начинаем недоумевать: «Как же это могло случиться, если я действовал в соответствии со священными писаниями такой-то традиции? Конечно же, это обстоятельство должно быть следствием моего смятения. Но что же делать дальше?» Смятение продолжается, несмотря на нашу ревностную приверженность писаниям. Невротические явления и неудовлетворённость по-прежнему существуют. Ничто на самом деле не проясняется; мы не обрели связи с учениями.

В этот момент мы действительно нуждаемся во «встрече двух умов». Без абхишеки наши попытки достичь духовности закончатся не более чем огромной духовной коллекцией, но не подлинной покорностью. Мы собираем различные образцы поведения, разнообразные манеры речи, стили одежды и мышления, всевозможные способы действия. Но всё это – лишь только коллекция, которую мы стараемся навязать себе.

Абхишека, истинное посвящение, рождается из покорности. Мы открываемся ситуации как она есть, и тогда происходит подлинное общение с учителем. Так или иначе, гуру всегда с нами в состоянии открытости; и если мы сами открываемся, если мы готовы отказаться от своих коллекций, тогда имеет место посвящение. Для этого нет необходимости в какой-то «священной» церемонии. Фактически отношение к посвящению как к некому священнодейству, по всей вероятности, и есть искушение, которое буддисты подразумевают, говоря о «дочерях Мары». Мара олицетворяет невротическую склонность ума, неуравновешенное состояние бытия; и он посылает своих дочерей соблазнять нас. Когда дочери Мары принимают участие в посвящении, где в действительности происходит встреча двух умов, они говорят: «Вы чувствуете умиротворённость? Это потому, что вы получаете духовные наставления; то, что происходит с вами, – духовно; оно сакрально!» У них сладкие голоса; они несут нам приятную чудесную весть, они склоняют нас к мысли, что это общение, эта «встреча двух умов» есть нечто «великое». Тогда мы начинаем порождать новые сансарические стереотипы в уме. Это сходно с христианской идеей вкушения запретного плода; это искушение. Когда мы считаем абхишеку священной, сразу же пропадают её чёткость и острота, потому что мы принялись оценивать происходящее. Мы слышим голоса дочерей Мары, поздравляющих нас с тем, что нам удалось совершить такое святое дело. Они пляшут вокруг нас и играют на музыкальных инструментах, нарочито чествуя нас на этой торжественной церемонии.

В действительности встреча двух умов происходит весьма естественно. Наставник и ученик встречаются в состоянии открытости, в котором оба понимают, что открытость есть самая незначительная вещь в мире. Она совершенно несущественна, поистине обычна, абсолютное ничто. Когда мы способны видеть себя и мир таким образом, именно тогда имеет место передача. В тибетской традиции этот способ видеть вещи называется «обычным умом», тхамел-гьи шепа. Это самая незначительная из всех вещей, полная открытость, отсутствие каких бы то ни было коллекций или оценок. Мы могли бы сказать, что такая незначительность очень значительна, такая обычность в действительности необычна. Но это было бы дальнейшим искушением дочерей Мары. В конечном счёте нам необходимо оставить попытки быть кем-то особенным.

Вопрос: Мне кажется, что я не могу избавиться от попыток обезопасить себя, что же мне делать?

Ответ: Вы так сильно желаете безопасности, что идея попытаться не обезопасить себя стала игрой, большой издёвкой, способом обезопасить себя. Вы всё время заняты самонаблюдением и наблюдением за самонаблюдением, и наблюдением за наблюдением за самонаблюдением. И так всё дальше, дальше и дальше. Это весьма распространённое явление.

Что вам действительно нужно – это полностью прекратить тревожиться, совершенно отбросить всяческое беспокойство. Перекрывающие друг друга сложности, создающие чрезвычайно чувствительный детектор лжи, а также детектор лжи этого детектора – такие усложнённые структуры необходимо отмести прочь. Вы стараетесь обезопасить себя и, достигнув безопасности, пытаетесь обезопасить и это состояние. Подобные укрепления могут распространяться всё дальше, образуя бесконечную империю. Вы можете владеть крошечным замком, а размах ваших защитных сооружений может простираться так далеко, что охватит всю Землю. Если вы на самом деле желаете совершенно обезопасить себя, тогда буквально нет границ тем усилиям, которые вы должны прилагать.

Поэтому необходимо совсем отбросить идею безопасности как таковую и увидеть всю иронию своих попыток обезопасить себя, смехотворность вашей многоуровневой структуры самосохранения. Вы должны отказаться от наблюдателя, наблюдающего за наблюдающим наблюдателя. Чтобы сделать это, нужно отбросить первого наблюдателя – само намерение защитить себя.

Вопрос: Я не знаю, какую национальность использовать для примера, но если бы мы, например, были индийцами, ведь вы не говорили бы с нами так, как сейчас, не правда ли? Я хочу сказать, что вам приходится так разговаривать с нами, потому что мы американцы, потому что мы так сильно вовлечены в делание. А если бы мы не были ничем заняты, просто сидели бы и ничего не делали, вы ведь говорили бы с нами иначе.

Ответ: Это очень интересный вопрос. Я думаю, что стиль подачи учений зависит от того, насколько сильно аудитория захвачена динамикой материализма. Америка достигла небывалого уровня материализма в физической сфере. Однако потенциальные возможности вовлечённости в эту динамику не ограничиваются лишь американцами; они универсальны и охватывают весь мир. Если Индия достигнет тех ступеней экономического развития, каких достигла Америка, где люди достигли высот физического материализма и разочаровались в нём, – тогда и индийцы придут слушать такую лекцию. Но я думаю, что в настоящее время для лекции такого рода аудитория найдётся только на Западе, ибо в других местах люди ещё недостаточно устали от физического материализма. Они всё ещё продолжают копить деньги на покупку велосипеда, мечтая в дальнейшем приобрести автомобиль.