Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
– Ты ведешь себя совсем как Железный герцог, тетя, – сказала она. – Разве что реже чертыхаешься.
– Чертыхается, – сказала леди Генриетта, – да еще как!
– Ваш удар, Ген, – сказала польщенная тетя Уилмет.
Оставив их, Динни отправилась к себе. Там она переоделась и заглянула к Флер.
Горничная подстригала крошечной машинкой затылок своей хозяйки, а в дверях стоял Майкл и завязывал белый галстук.
Флер обернулась.
– А, Динни! Входите и садитесь. Довольно, Пауэрс, спасибо. Иди сюда, Майкл.
Горничная исчезла, а Майкл подошел к жене, и та поправила ему галстук.
– Вот так! – сказала Флер и, взглянув на Динни, добавила: – Вы пришли насчет Саксендена?
– Да. Сегодня вечером я буду читать ему отрывки из дневника Хьюберта. Но я не знаю: где именно приличествует мне, девушке молодой и…
– Только не невинной, Динни; вы никогда не были невинной, правда, Майкл?
Майкл улыбнулся.
– Невинной – никогда, но добродетельной – всегда. В детстве, Динни, ты была очень хитрым ангелочком, у тебя был такой вид, будто ты пытаешься сообразить, куда делись твои крылышки. Выглядело это ужасно трогательно.
– Наверно, я думала, что ты мне их повыдергивал.
– А тебе полагалось бы носить панталончики и ловить бабочек, как те две девочки на картине Гейнсборо в Национальной галерее.
– Довольно вам любезничать, – сказала Флер, – слышите гонг? Динни, я могу уступить вам мою маленькую гостиную; в случае чего постучите, и Майкл прибежит, вооруженный ботинком, словно он думал, что там крысы.
– Отлично, – сказала Динни, – только, по-моему, лорд Саксенден будет тих, как ягненок.
– Кто знает, – заметил Майкл, – он скорее похож на козла.
– Вот эта комната, – сказала Флер, когда они проходили мимо. – Cabinet particulier[23]23
Отдельный кабинет (франц.).
[Закрыть]. Желаю успеха!..
Глава десятая
Сидя между Халлорсеном и молодым Тасборо, Динни сбоку видела во главе стола тетю Эм и лорда Саксендена, а справа от него – Джин Тасборо. «Она была тигрица, но, боги, как прекрасна!» Ее бронзовая кожа, овальное лицо и необыкновенные глаза пленяли Динни. Кажется, они пленяли и лорда Саксендена, – лицо его было и краснее и приветливее, чем обычно, и он уделял Джин столько внимания, что леди Монт оказалась целиком предоставленной косноязычному Уилфриду Бентуорту. «Помещик» хоть и был куда более благородного происхождения, чем Саксенден, – такого благородного, что даже не нуждался в титуле, – согласно табели о рангах, все же сидел по левую руку хозяйки дома. Рядом с ним Флер занимала разговором Халлорсена, так что Динни очутилась под обстрелом молодого Тасборо. Он говорил без всякого стеснения, искренне, как человек, не избалованный женским обществом, и отнюдь не скрывал того, что Динни мысленно называла «явным преклонением перед ее чарами»; и все же раза два она впадала, как он подметил, в «мечтательное забытье»; откинув голову, не шевелясь, она разглядывала его сестру.
– Ага! – сказал он. – Она вам нравится?
– Просто прелесть!
– Если я ей это скажу, она и глазом не моргнет. Самое прозаическое существо на свете. Кажется, она совсем покорила своего соседа. Кто это?
– Лорд Саксенден.
– Да ну! А кто этот чистопородный англичанин в конце стола, с нашей стороны?
– Уилфрид Бентуорт, у нас его зовут «Помещиком».
– А рядом с вами – тот, что говорит с миссис Монт?
– Профессор Халлорсен из Америки.
– Красивый парень.
– Да, говорят, – сухо сказала Динни.
– А вы не согласны?
– Мужчине неприлично быть красивым.
– Рад, что вы так считаете.
– Почему?
– Значит, и некрасивые могут на что-то надеяться.
– Вот как? Вы всегда напрашиваетесь на комплименты?
– Знаете, я ужасно рад, что мы наконец познакомились.
– Наконец? Еще сегодня утром вы не знали, что я существую.
– Да, Но это не мешает вам быть моим идеалом.
– Боже мой! Это у вас на флоте так полагается?
– На флоте нас прежде всего учат не зевать.
– Мистер Тасборо…
– Алан.
– Я начинаю верить в «девушку в каждом порту».
– У меня, – серьезно сказал молодой Тасборо, – нет ни одной. И вы первая, кого мне хотелось бы назвать своей девушкой.
– Да ну? А может, даже – ну и ну!
– Факт! Видите ли, служба на флоте – штука нелегкая. Когда видишь то, что тебе нужно, лови момент. Возможностей не так уж много.
Динни рассмеялась.
– Сколько вам лет?
– Двадцать восемь.
– Значит, вы не участвовали в бою у Зеебрюгге?
– Участвовал.
– Тогда понятно. Вы привыкли брать на абордаж.
– И идти за это ко дну.
Она ласково на него взглянула.
– Теперь я поговорю со своим врагом.
– Это ваш враг? Хотите, я им займусь?
– Его гибель не принесет мне пользы, если он прежде не сделает того, что мне надо.
– Жаль; на вид он опасен.
– Вас давно уже подкарауливает миссис Маскем, – шепнула Динни и повернулась к Халлорсену.
Тот произнес с полупоклоном: «Мисс Черрел!..» – словно она свалилась с луны.
– Говорят, профессор, вы замечательный стрелок.
– Ну, знаете, я не привык, как вы тут, чтобы птица сама просилась в ягдташ. Может, в конце концов и привыкну. Но пока все для меня здесь так ново.
– И жизнь вам улыбается?
– Еще бы! Быть с вами в одном доме – большая честь для меня, мисс Черрел.
«Артиллерия бьет справа, артиллерия бьет слева», – подумала Динни.
– А вы уже придумали, – спросила она вдруг, – как вам загладить свою вину перед моим братом?
Халлорсен понизил голос.
– Я глубоко уважаю вас, мисс Черрел, и сделаю все, что вы захотите. Если угодно, я напечатаю в ваших газетах опровержение и откажусь от всего, что написал о нем в книге.
– А что вы потребуете взамен?
– Разумеется, ничего, кроме вашего расположения.
– Брат передал мне свой дневник для опубликования.
– Если это для вас лучше – публикуйте.
– Наверно, оба вы никогда и не пытались понять друг друга.
– Пожалуй, нет.
– А ведь вас там было только четверо белых. Можно спросить, что именно раздражало вас в моем брате?
– Если я скажу, вы на меня рассердитесь.
– Нет, я умею быть справедливой.
– Что ж, прежде всего я убедился, что у него обо всем есть предвзятое мнение и он отнюдь не собирается его менять. Вот мы попали в страну, которой совсем не знаем, живем среди индейцев и других малоцивилизованных людей, а капитан Черрел хочет, чтобы все было как в Англии, по всем правилам, и чтобы правила эти соблюдались. Я думаю, если бы ему позволили, он надевал бы к ужину фрак.
– Но помилуйте, – сказала, немного растерявшись, Динни, – мы, англичане, убедились на опыте, что строжайшее соблюдение правил – наша главная опора. Мы добились своего в самых диких и забытых богом местах только потому, что везде оставались англичанами. Читая дневник брата, я, наоборот, думала: беда его в том, что ему не хватило твердости и выдержки.
– Да, не в пример лорду Саксендену или мистеру Бентуорту, – Халлорсен кивком головы указал на конец стола, – он у вас не типичный Джон Буль; может, потому-то я его и не понял. Нет, он человек очень нервный и уж слишком скрытный – стиснет зубы и грызет себя втихомолку. Похож на породистого скакуна, запряженного в извозчичью пролетку. Вы, видно, из очень старинного рода, мисс Черрел?
– Да, но мы еще не впали в детство.
Она заметила, как он перевел глаза на сидевшего напротив Адриана, потом посмотрел на тетю Уилмет и на леди Монт.
– Мне бы хотелось побеседовать о старинных семьях с вашим дядей, хранителем музея, – сказал он.
– А что еще вам не понравилось в брате?
– Понимаете, я чувствовал себя перед ним дубиной.
Динни чуть подняла брови.
– Вы только представьте себе, – продолжал Халлорсен, – мы попали в распроклятое – извините за выражение! – место, в страну примитивную, грубую. Что ж, я и сам становился примитивным, грубым – под стать этой стране; а он этого не желал, и все тут. Или не мог? А может, все дело в том, что вы – американец, а он – англичанин? Сознайтесь, профессор, мы, англичане, вам не нравимся.
Халлорсен рассмеялся.
– Вы мне очень нравитесь.
– Спасибо, но нет правил без…
– Что ж, – лицо его стало жестче, – я не люблю претензий на превосходство, в которое не верю.
– А разве мы одни этим отличаемся? Как насчет французов?
– Будь я орангутангом, мисс Черрел, мне было бы наплевать, что шимпанзе задирают нос.
– Понимаю, это уже совсем другая порода. Но, простите, профессор, как насчет вас самих? Разве вы не избранная раса? Разве вы этого не твердите все время? Разве вы согласитесь поменяться местами с каким-нибудь другим народом?
– Ни за что.
– А разве это не равносильно претензии на превосходство, в которое не верим мы?
Он рассмеялся.
– Тут вы меня поймали; но до сути дела мы еще не добрались. В каждом человеке есть своя спесь. Мы – молодая нация; у нас нет ваших корней и вашей старины; у нас нет вашей привычки считать себя солью земли; мы еще не устоялись – слишком уж нас много и слишком мы разные. Но, кроме наших долларов и наших ванных комнат, у нас есть еще кое-что, чему вы можете позавидовать.
– Что именно? Назовите, пожалуйста.
– Видите ли, мисс Черрел, мы твердо знаем, что у нас есть достоинство и энергия, вера и возможности, которым вы можете позавидовать; а вы не завидуете, и тогда нас возмущает ваша косность и высокомерие. Вы похожи на шестидесятилетнего старика, который смотрит свысока на молодого человека тридцати лет, а это, простите, идиотство.
Динни глядела на него молча; его доводы произвели на нее впечатление.
– Вы, англичане, раздражаете нас тем, что утратили всякое чувство нового; а если оно у вас и есть, вы уж больно ловко его прячете. Наверно, мы, в свою очередь, чем-то раздражаем вас. Но мы раздражаем только вашу кожу, а вы – наши нервные центры. Вот, пожалуй, и все, мисс Черрел.
– Понимаю, – сказала Динни, – все это страшно интересно и, я думаю, в общем, справедливо. Но тетя встала, поэтому я должна унести свою кожу и дать успокоиться вашим нервным центрам.
Она поднялась и улыбнулась ему через плечо.
Молодой Тасборо был уже у дверей. Она улыбнулась и ему, прошептав:
– Поговорите с моим другом-недругом; он того стоит.
В гостиной она подсела к «тигрице», но разговор у них не клеился: мешало взаимное восхищение, которого ни та, ни другая не хотели выказывать. Джин Тасборо только что исполнился двадцать один год, но Динни казалось, что собеседница много старше ее. Она привыкла веско и категорически – хоть и не глубоко – судить о вещах и людях; о чем бы ни заходила речь, у нее обо всем было свое мнение. Она незаменима в беде – решила Динни; вот уж кто постоит за своих, – но зато будет править ими железной рукой. Под ее напористой деловитостью Динни чувствовала какое-то странное, хищное очарование, – стоит ей захотеть, и она вскружит голову любому мужчине. Хьюберта она покорит с первого взгляда! И, придя к такому выводу, Динни серьезно задумалась, хочет ли она этого. Вот та самая девушка, которая сразу же заставит брата забыть обо всех его злоключениях. Но хватит ли у него сил и энергии, чтобы с ней совладать? А вдруг он влюбится, а ей не нужен будет совсем? Или влюбится и попадет к ней под башмак? И к тому же… деньги! Если Хьюберт не получит назначения или вынужден будет уйти в отставку, – на что они будут жить? Не считая жалованья, у него только триста фунтов в год, а у девушки, по-видимому, – ни гроша. Да, все это – палка о двух концах. Если Хьюберту дадут снова окунуться в армейскую жизнь, ему ничего больше и не нужно. Если же он и дальше останется без дела, ему нужно отвлечься, но он не может себе этого позволить. И в то же время разве такая девушка не сделает карьеру тому, за кого выйдет замуж? Они продолжали беседовать об итальянской живописи.
– Между прочим, – сказала вдруг Джин, – лорд Саксенден говорит, что вам от него что-то нужно.
– Да?
– Что именно? Я заставлю его это сделать.
Динни улыбнулась.
– Как?
Джин бросила на нее взгляд из-под ресниц.
– Да очень просто. Чего вы от него хотите?
– Я хочу, чтобы моего брата вернули в полк или – еще лучше – дали ему какую-нибудь должность. У него неприятности из-за боливийской экспедиции профессора Халлорсена.
– Этого высокого? Поэтому его сюда и пригласили?
Динни показалось, что ее просто раздевают донага.
– Откровенно говоря, да.
– Что ж, он довольно красивый.
– Это говорит и ваш брат.
– Алан – человек благородный. Он ведь просто бредит вами.
– Он мне и это уже сказал.
– Наивное дитя. Но, говоря серьезно, взяться мне за лорда Саксендена?
– Зачем вам беспокоиться?
– Люблю совать нос в чужие дела. Дайте мне только волю, и я принесу вам это назначение на блюдечке.
– Мне сообщили из вполне достоверных источников, – сказала Динни, – что лорду Саксендену палец в рот не клади.
Джин потянулась.
– Ваш брат Хьюберт похож на вас?
– Ничуть; у него темные волосы и карие глаза.
– Знаете, наши семьи когда-то были в родстве. Вас интересует проблема наследственности? Я развожу эрдель-терьеров и не очень-то верю во всякие теории о передаче наследственности только по мужской или только по женской линии. Свойства передаются как через самцов, так и через самок, в любой точке родословной.
– Возможно; но если лица моего отца и брата покрыть паутиной, они будут точной копией портрета самого дальнего из наших предков. А у нас есть портрет одной из Фицгербертов, которая вышла замуж за Тасборо в тысяча пятьсот сорок седьмом году, – она вылитая я, если не считать рюша; у меня даже руки как у нее.
Девушка протянула Динни свои длинные бронзовые руки, чуть скрючив пальцы.
– Какая-нибудь наследственная черта, – продолжала она, – может сказаться через несколько поколений. Это страшно интересно. Хотела бы я посмотреть на вашего брата, если он так на вас не похож.
Динни улыбнулась.
– Я попрошу его приехать за мной на машине из Кондафорда. Может, вы тогда решите, что он не стоит ваших хлопот.
Тут в гостиную вошли мужчины.
– У них такой вид, – шепнула Динни, – будто они задают себе вопрос: «Хочу ли я посидеть рядом с особой женского пола, и если да, то зачем?» У мужчин после обеда очень смешной вид!
Молчание нарушил голос сэра Лоренса:
– Саксенден, Помещик, – партию в бридж?
При этих словах тетя Уилмет и леди Генриетта привычно поднялись с дивана, на котором тихонько о чем-то спорили, и перешли туда, где им предстояло провести остаток вечера; за ними двинулись лорд Саксенден и Помещик.
– Вам не кажется, что страсть к бриджу растет, как дикое мясо? – сказала с гримасой Джин Тасборо.
– Кто еще? – спросил сэр Лоренс. – Адриан? Нет. Профессор?
– Пожалуй, нет, сэр Лоренс.
– Флер, тогда мы с тобой против Эм и Чарлза. Идемте и поскорее с этим покончим.
– Не думаю, чтобы дикое мясо росло на дяде Лоренсе, – сказала вполголоса Динни. – А! Профессор! Вы знакомы с Джин Тасборо?
Халлорсен поклонился.
– Вечер сегодня необыкновенный, – послышался голос молодого Тасборо. – Не пойти ли нам погулять?
– Майкл, – сказала, поднимаясь, Динни, – мы пошли гулять.
Вечер и в самом деле был необыкновенный. Листья каменных дубов и вязов неподвижно повисли в воздухе. Звезды горели как алмазы. Роса еще не выпала. В темноте трудно было различить окраску цветов. Редкие звуки нарушали тишину – дальний крик совы где-то у реки, жужжание майского жука. Было совсем тепло, и сквозь подстриженные кипарисы смутно белел освещенный дом. Динни с моряком шли впереди.
– Сегодня такая ночь, – сказал он, – когда можно заглянуть в тайны мироздания. Отец мой – славный старик, но его проповеди могут убить всякую веру. А вы еще верите?
– В бога? – спросила Динни. – Пожалуй, хоть ничего в этом и не понимаю.
– А вы не находите, что думать о боге можно только, когда ты один, под открытым небом?
– Я испытывала какое-то волнение и в церкви.
– Одного волнения мало, – надо постичь бесконечное созидание в бесконечности миров. Вечное движение и в то же время вечный покой… А этот американец, кажется, славный малый.
– Вы говорили с ним о братских чувствах наших народов?
– Нет, о чувствах я хочу говорить с вами. При королеве Анне у нас был общий пра-пра-пра-пра-прадед; у нас сохранился его портрет, – сущее страшилище в парике. Так что мы с вами родня… и, значит, должны любить друг друга.
– Вот как? Родство проявляется по-разному. Нет ссоры хуже, чем в своей семье.
– Вы это о нас и американцах?
Динни кивнула.
– И все-таки, – сказал моряк, – я твердо знаю, что в любой потасовке предпочту драться плечом к плечу с американцем, а не с кем-нибудь другим. Да, пожалуй, мы все так думаем на флоте.
– Это потому, что у нас с ними общий язык?
– Нет. У нас есть что-то общее в закваске и во взглядах на жизнь.
– Да, если речь идет об американцах английского происхождения.
– Только такие и принимаются в расчет, особенно если сюда добавить выходцев из Голландии и Скандинавии, вроде этого Халлорсена. Мы и сами в большинстве вышли оттуда.
– Почему бы не добавить сюда и выходцев из Германии?
– В какой-то мере, да. Но посмотрите на форму их головы. В общем и целом немцы скорее жители Центральной и Восточной Европы.
– Ну, об этом вам лучше поговорить с дядей Адрианом.
– Это тот высокий, с козлиной бородкой? Мне нравится его лицо.
– Он у нас прелесть, – сказала Динни. – Но остальные куда-то запропали, и у меня промокли ноги.
– Минутку. Я говорил за ужином совершенно серьезно. Вы действительно мой идеал, и, я надеюсь, вы позволите мне его добиваться.
Динни сделала реверанс.
– Мой юный рыцарь, вы очень любезны. Но я должна вам напомнить, – сказала она с легким смущением, – что у вас такая благородная профессия…
– Неужели вы никогда не бываете серьезной?
– Редко, особенно когда падает роса.
Он схватил ее за руку.
– Но когда-нибудь я заставлю вас быть серьезной.
Слегка пожав ему руку в ответ, Динни высвободила свою и пошла вперед.
– Деревья сплели свои ветви как руки… терпеть не могу этого выражения. А многим оно почему-то ужасно нравится.
– Прекрасная кузина, – сказал молодой Тасборо, – я буду думать о вас днем и ночью. Не утруждайте себя ответом.
И он отворил перед ней дверь в комнату.
Сесили Маскем сидела за роялем, Майкл стоял позади нее.
Динни подошла к нему.
– Майкл, я пойду сейчас в гостиную Флер; а ты покажешь лорду Саксендену, как туда пройти? Если он не появится до двенадцати, я лягу спать. Мне нужно выбрать для него отрывки.
– Хорошо. Я провожу его до самого порога. Желаю успеха!
В маленькой гостиной Динни открыла окно и уселась выбирать отрывки из дневника. Пробило половину одиннадцатого, вокруг стояла полная тишина. Она отметила шесть довольно длинных записей, которые, по ее мнению, ясно показывали, какую непосильную задачу задали Хьюберту. Потом она закурила и высунулась в окно. Вечер был все такой же благодатный, но на нее напало глубокое раздумье. Вечное движение и вечный покой? Если это и в самом деле бог, смертным от него не так уж много проку. Да и почему от него должен быть прок? Когда Саксенден подранил зайца и тот закричал, – разве бог его слышал и дрогнул? Когда ей сжимали руку, – разве бог это увидел и улыбнулся? Когда Хьюберт метался в лихорадке в джунглях, прислушиваясь к крику диких птиц, – разве бог послал ему ангела с хинином? Когда вон та звезда в небе погасла миллиарды лет назад и повисла там, холодная и тусклая, разве бог пометил это у себя в записной книжке? Миллион миллионов листьев и стеблей травы, которые темнеют там, внизу, миллион миллионов звезд, при свете которых глаз ее проникает сквозь эту тьму, – все, все – вечное движение в бесконечном покое, все – частица божества… Да и она сама, и дымок ее сигареты, и жасмин у самого ее лица – его цвет она сейчас не может разглядеть, – и мысль, подсказывающая, что он не желтый, а белый, и далекий лай собаки – такой далекий, что звук этот точно нить, за которую можно ухватить тишину, – во всем, во всем есть какой-то неясный, бесконечный, всепроникающий и непонятный смысл…
Динни вздрогнула и отошла от окна. Удобно устроившись в кресле с дневником на коленях, она оглядела комнату. Флер обставила ее по своему вкусу, и он сказался во всем: в расцветке ковра, в мягком свете, который лился из-под абажура на голубовато-зеленое платье Динни, на руки, державшие дневник. Долгий день утомил ее. Она откинулась на спинку кресла, подняв кверху глаза, и сквозь дремоту стала разглядывать бордюр из фаянсовых купидонов, – одна из прежних леди Монт украсила им потолок.
Какие пухленькие, смешные детишки, прикованные друг к дружке цепями из роз и обреченные вечно созерцать друг у друга зады! Хоровод розовых минут, розовых… Веки Динни сомкнулись, губы полуоткрылись, она заснула. А мягкий свет, падавший ей на лицо, волосы и шею, подчеркивал их небрежную прелесть, их дерзкое изящество, совсем как у тех типично английских, прекрасных итальянок, которых любил писать Боттичелли. Локон коротких золотых волос упал на лоб; на полуоткрытых губах то появлялась, то исчезала улыбка; ресницы – они были у нее куда темнее волос – дрожали на нежных, почти прозрачных щеках; нос чуть вздрагивал во сне, словно его забавляло, что он немножечко курносый. Казалось, одно легкое движение руки – и это запрокинутое лицо можно сорвать с белого стебля шеи…
Она вздрогнула и подняла голову. Посреди комнаты стоял тот, кого когда-то прозвали «Зазнайкой Бентхемом», и, не мигая, разглядывал ее холодными синими глазами.
– Виноват, – сказал он, – виноват! Вы так славно дремали.
– Мне снились пирожки с мясом, – сказала Динни. – Как мило, что вы пришли в такой поздний час.
– Семь склянок. Надеюсь, вы недолго. Не возражаете, если я закурю?
Он сел на диван напротив и стал набивать трубку. У него был вид человека, который решил покончить поскорее с этим делом, не высказывая своего мнения. В эту минуту ей стало понятнее, как вершат государственные дела. «Ну, да, – подумала она, – он оказывает любезность и не знает, что получит взамен. Это виновата Джин!» Как и всякая женщина, она и сама толком не знала, благодарна ли она «тигрице» за то, что та отвлекла его внимание, или чувствует нечто вроде ревности. Но сердце ее билось, и она принялась читать быстрым, деловым тоном. Динни прочитала три отрывка, прежде чем решилась на него посмотреть. Лицо его ничего не выражало, и если бы не губы, сосавшие трубку, оно казалось бы вырезанным из крашеного дерева. Глаза по-прежнему разглядывали ее как-то странно и, пожалуй, слегка враждебно, словно он думал: «Эта женщина хочет пробудить во мне какие-то чувства. Но сейчас уже поздно».
Динни торопливо читала, ее все больше и больше охватывало отвращение к тому, что она делает. Четвертый отрывок был, не считая последнего, самым страшным – по крайней мере для нее; когда она подходила к концу, голос ее дрожал.
– Ну, это уж он хватил через край, – сказал лорд Саксенден, – мулы-то ведь ничего не чувствуют… Удивительные твари!
Динни вспыхнула; нет, больше она не станет на него смотреть! Она продолжала читать. Ее целиком захватила эта повесть, которая впервые звучала сейчас вслух. Наконец она кончила, задыхаясь и напрягая все силы, чтобы подавить дрожь в голосе. Лорд Саксенден сидел, уткнувшись подбородком в кулак. Он крепко спал.
Динни постояла, глядя на него, в той же позе, в какой он недавно смотрел на нее. На секунду у нее появилось желание выдернуть его кулак из-под подбородка. Ее спасло только чувство юмора. Глядя на него таким взглядом, каким Венера Боттичелли смотрит на Марса, она взяла листок бумаги с письменного стола Флер и, написав: «Простите, что довела вас до полного изнеможения. Спокойной ночи», – потихоньку положила записку ему на колено. Затем свернула в трубку дневник, на цыпочках подошла к двери, открыла ее и оглянулась: лорд Саксенден посапывал, но скоро он громко захрапит. «Стоит воззвать к его чувствам, и он тут же засыпает, – подумала она. – Теперь я понимаю, как он выиграл войну». Она повернулась – перед ней стоял профессор Халлорсен.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.