Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Глава двенадцатая
Трудно понять душу молодого англичанина молчаливого склада. Разговорчивого раскусить куда легче. Его привычки и нрав сразу бросаются в глаза и мало влияют на жизнь империи. Горластый, недалекий, вечно недовольный всем и вся, признающий только себе подобных, он напоминает марево, которое мерцает над поверхностью болота и скрывает трясину под ногами. С неизменным блеском витийствует он впустую, тогда как те, кто всю жизнь не щадит себя в интересах дела, никому не видны, но зато имеют вес; ведь чувство, о котором кричат на всех перекрестках, перестает быть чувством, а чувства невысказанные крепнут в душе. У Хьюберта не было ни солидности, ни флегмы, – даже эти спасительные черты человека молчаливого у него отсутствовали. Образованный, впечатлительный и неглупый, он мог бы высказать о своих ближних и о жизни здравые суждения, которые удивили бы людей разговорчивых, но он хранил их про себя. До недавних пор у него к тому же не было для болтовни ни времени, ни возможностей; впрочем, встретив его в курительной, за обеденным столом или в любом другом месте, где орудуют крикуны, вы сразу же видели, что, даже будь у него сколько угодно времени и возможностей, он все равно не превратился бы в болтуна. Он рано ушел на войну, остался в армии, и это помешало ему расширить свои горизонты пребыванием в университете или в столице. Восемь лет в Месопотамии, Египте и Индии, год болезни и экспедиция Халлорсена ожесточили его, сделали нелюдимым и скрытным. Как все люди его склада, он не выносил праздности. Когда он бродил с ружьем и собакой или катался верхом, жизнь еще казалась ему сносной; но без этих любимых занятий он чахнул на глазах.
Через три дня после возвращения в Кондафорд Хьюберт вышел на террасу, держа в руках «Таймс».
– Погляди-ка!
Динни прочла:
«Милостивый государь,
Надеюсь, вы простите мне, что я отнимаю место в вашей газете. Как я узнал, некоторые замечания, высказанные в моей книге „Боливия и ее тайны“, опубликованной в июле этого года, показались обидными моему помощнику капитану Хьюберту Черрелу, кавалеру ордена за особые заслуги, ведавшему транспортными средствами экспедиции. Перечитав свою, книгу, я пришел к выводу, что под влиянием неудачи и переутомления я чересчур резко обрушился на капитана Черрела; в ожидании второго, исправленного издания, которое, как я надеюсь, не заставит себя ждать, я хочу воспользоваться первой возможностью, чтобы публично отказаться на страницах вашей уважаемой газеты от высказанных мною обвинений. Считаю своим долгом выразить капитану Черрелу и английской армии, в которой он служит, мои самые искренние извинения и сожаления, и с удовольствием делаю это.
Ваш покорный слуга
Эдуард Халлорсен (профессор).Гостиница Пьемонт,Лондон».
– Очень благородно! – сказала Динни, чувствуя легкую дрожь.
– Халлорсен в Лондоне! Какого черта он вдруг вздумал извиняться?
Динни принялась обрывать вялые листья с африканской лилии. Она начинала постигать, как опасно оказывать услуги своим ближним.
– По-видимому, он просто раскаивается.
– Станет этот тип раскаиваться! Ну уж нет! Здесь что-то кроется.
– Да, здесь кроюсь я.
– Ты!
Динни улыбнулась, но душа у нее ушла в пятки.
– Я встретила Халлорсена в Лондоне у Дианы; он приезжал и в Липпингхолл. Вот я и… гм… взялась за него.
Бескровное лицо Хьюберта залилось краской.
– Ты просила… клянчила?..
– Что ты!
– Тогда как же?..
– Кажется, я ему просто понравилась. Хочешь верь, хочешь нет, но, ей-богу, я не виновата.
– Он это сделал, чтобы добиться твоей благосклонности?
– Вот это слова, достойные порядочного мужчины и особенно брата!
– Динни!
Теперь вспыхнула Динни; она еще старалась улыбаться, но уже сердилась.
– Поверь, я не старалась его увлечь. Он поддался этой неразумной страсти, несмотря на целые ушаты холодной воды. Но, если хочешь знать мое мнение, он вовсе не такой уж негодяй.
– Ты так думаешь? Не удивительно, – холодно сказал Хьюберт.
Лицо его побледнело и даже приняло какой-то пепельный оттенок.
Динни порывисто схватила его за рукав.
– Не глупи, дорогой! Если он решил публично принести извинения – все равно почему, пусть даже из-за меня, – разве это не к лучшему?
– Нет, если тут замешана моя сестра. Во всей этой истории я… я… – он схватился руками за голову, – я как в тисках. Каждый может меня ударить, а я не в силах и пальцем пошевелить.
К Динни вернулось все ее хладнокровие.
– Не бойся, я тебя не скомпрометирую. Письмо Халлорсена – отличная новость; теперь вся эта история лопнет, как мыльный пузырь. Раз он извинился, никто и пикнуть не посмеет.
Хьюберт молча повернулся и ушел, оставив у нее в руках газету.
Динни была лишена мелкого самолюбия. Чувство юмора помогало ей трезво оценивать собственные поступки. Конечно, нужно было предвидеть, что все обернется именно так, но что поделаешь?
Вполне понятно, что Хьюберт возмутился. Если бы Халлорсен извинился от чистого сердца, брат бы успокоился; но раз американец просто хотел угодить ей, Динни, Хьюберту было еще обиднее; и он из себя выходил при одной мысли, что сестра нравится профессору. И все же письмо опубликовано, – оно прямо и недвусмысленно признает беспочвенность обвинений и меняет все дело. Динни сразу же стала соображать, как ей лучше использовать это письмо. Послать его лорду Саксендену? Раз уж она вмешалась в эту историю, отступать не стоит, – и Динни села писать.
«Усадьба Кондафорд,
21 сентября.
Дорогой лорд Саксенден,
Я беру на себя смелость послать вам вырезку из сегодняшнего „Таймса“, так как думаю, что она в какой-то мере извиняет мою дерзость в тот вечер. Мне, право, не следовало надоедать вам отрывками из дневника брата в конце такого утомительного дня. Это было непростительно, и я ничуть не удивляюсь, что вы постарались от меня спастись. Но прилагаемая вырезка покажет вам, как несправедливо пострадал мой брат, и, я надеюсь, вы меня теперь простите.
Искренне ваша
Элизабет Черрел».
Вложив вырезку в письмо, Динни отыскала в справочнике лондонский адрес лорда Саксендена, надписала конверт и пометила: «Лично».
Потом она пошла искать Хьюберта, но ей сказали, что он взял машину и уехал в Лондон…
Хьюберт гнал вовсю. Разговор с Динни разозлил его. Он проехал пятьдесят с лишком миль меньше чем за два часа и остановился у гостиницы Пьемонт ровно в час. Они расстались с Халлорсеном полгода назад и с тех пор не встречались. Хьюберт послал профессору визитную карточку и стал дожидаться в холле, сам еще толком не зная, что ему скажет. Когда вслед за посыльным показалась высокая фигура американца, на Хьюберта точно столбняк напал.
– Здравствуйте, капитан Черрел! – сказал Халлорсен и протянул руку.
Пуще всего на свете Хьюберт боялся всяческих сцен: он взял протянутую руку, но не пожал ее.
– Я узнал ваш адрес из «Таймса». Где бы мы могли поговорить?
Халлорсен провел его в нишу.
– Принесите коктейли, – сказал он официанту.
– Спасибо, мне не надо. Разрешите закурить?
– Надеюсь, это трубка мира, капитан?
– Не знаю. Извинение, которое идет не от чистого сердца, ничего не стоит.
– А кто говорит, что оно идет не от чистого сердца?
– Моя сестра.
– Ваша сестра, капитан Черрел, на редкость очаровательная девушка; я бы не хотел ей противоречить.
– Можно мне говорить откровенно?
– Прошу вас.
– Тогда вот что: мне приятнее было бы обойтись без ваших извинений, чем знать, что этим я обязан вашей симпатии к одному из членов моей семьи.
– Что ж, – помолчав, сказал Халлорсен, – не могу же я написать в «Таймсе», что извинился по ошибке. Пожалуй, они этого не стерпят. Когда я работал над книгой, во мне все кипело. Я признался в этом вашей сестре, а сейчас повторяю вам. Надо было проявить снисходительность, и я жалею, что этого не сделал.
– Мне не нужна снисходительность. Я хочу справедливости. Я вас подвел или нет?
– В общем, конечно, вы распустили эту шайку, и моя песенка была спета.
– Признаю. Но чья тут вина – моя или ваша? Ведь передо мной была поставлена невыполнимая задача.
С минуту оба молча стояли, в упор глядя друг на друга. Халлорсен заговорил первый.
– Дайте руку, – сказал он, – вина была моя.
Хьюберт порывисто протянул было руку, но на полпути передумал.
– Секунду. Вы это говорите ради моей сестры?
– Нет, от всей души.
Они обменялись рукопожатием.
– Вот и хорошо, – сказал Халлорсен. – Мы с вами не ладили, Черрел; но с тех пор, как я пожил здесь в одном из ваших старых имений, я, кажется, понял почему. Я требовал от вас того, чего англичане вашего круга, как видно, дать не могут, – откровенности. Понять вас нелегко, я этого не сумел, мы говорили на разных языках. А это верный путь к тому, чтобы поссориться.
– Не знаю почему, но мы действительно все время ссорились.
– Жаль, что нельзя начать все сначала.
Хьюберт поежился.
– Ну, мне-то ничуть не жаль.
– А теперь, капитан, пообедаем вместе и скажите, чем я могу быть вам полезен? Я сделаю все, что хотите, лишь бы исправить свою ошибку.
С минуту Хьюберт молчал; лицо его оставалось невозмутимым, но руки слегка дрожали.
– Ладно, – сказал он. – Все это пустяки.
И они направились в ресторан.
Глава тринадцатая
Если и есть на свете правило без исключения, – что само по себе весьма сомнительно, – то оно гласит: в государственных учреждениях все происходит совсем иначе, чем предполагает частное лицо.
Более опытная и менее преданная сестра, чем Динни, не стала бы искушать судьбу. Но Динни еще не знала, что на сильных мира сего письма обычно оказывают совсем не то действие, какого ожидал отправитель. Ее письмо задело amour-propre[25]25
Самолюбие (франц.).
[Закрыть] лорда Саксендена, – а с государственными деятелями шутить не стоит, – и он умыл руки в деле капитана Черрела. Неужели эта девица вообразила, будто он не заметил, как она обвела этого профессора вокруг пальца? Мало того: по иронии судьбы отказ Халлорсена от своих обвинений настроил власти на сугубо подозрительный лад; за два дня до окончания годичного отпуска Хьюберта известили, что отпуск продлен на неопределенный срок и что он переводится на половинный оклад в ожидании расследования по запросу, внесенному в палате общин членом парламента майором Мотли. В ответ на письмо Халлорсена этот отставной военный тоже опубликовал письмо, в котором спрашивал, следует ли теперь считать, что вообще не было ни убийства, ни побоев, о которых американский ученый упоминает в своей книге, и, если так, чем объяснить это вопиющее противоречие? В свою очередь, Халлорсен ответил, что факты изложены в книге правильно, но выводы сделаны ошибочные, и действия капитана Черрела были полностью оправданы.
Получив сообщение, что его отпуск продлен, Хьюберт отправился в военное министерство. Там его ничем не утешили; знакомый чиновник неофициально сообщил, что в дело «впутались» боливийские власти. Кондафорд был совершенно потрясен этой новостью. Правда, никто из четверых молодых людей – ни сам Хьюберт, ни Динни, ни брат и сестра Тасборо, которые все еще гостили в Кондафорде (Клер поехала в Шотландию), – не поняли, какая над Хьюбертом нависла угроза: ведь они еще не знали, до чего может дойти бюрократическая машина, если она пущена в ход; зато генералу это известие показалось таким зловещим, что он тут же уехал в Лондон и остановился в своем клубе.
В тот же день после чая в бильярдной Джин Тасборо спокойно спросила, натирая мелом кий:
– Что означает эта история с Боливией, Хьюберт?
– Все, что угодно. Вы же знаете, я застрелил боливийца.
– Но он же первый хотел вас убить.
– Хотел.
Она прислонила кий к столу; ее тонкие и сильные бронзовые руки сжали борт бильярда; вдруг она подошла к нему и взяла его под руку.
– Поцелуй меня, – сказала она, – я буду твоей.
– Джин!..
– Хьюберт, не надо рыцарских жестов и прочей ерунды. Я не хочу, чтобы ты расхлебывал эту кашу один. Я буду с тобой. Поцелуй меня.
Поцелуй был долгий, он примирил их обоих с жизнью, но потом Хьюберт все-таки сказал:
– Но это невозможно, Джин, пока все не уладится.
– Конечно, все уладится, но я хочу помочь это уладить. Давай поскорее обвенчаемся. Отец может выделить мне сто фунтов в год; сколько есть у тебя?
– У меня триста в год, да еще половинный оклад; правда, его могут у меня отнять.
– Значит, у нас верных четыреста фунтов в год, люди женятся, не имея и этого. А потом у нас будет больше. Конечно, мы можем обвенчаться. Где?
У Хьюберта перехватило дыхание.
– В войну, – сказала Джин, – люди женились, не откладывая, жениха ведь могли убить. Поцелуй меня еще.
Она обняла его за шею, и у Хьюберта совсем захватило дух. Так их и застала Динни.
Не меняя позы, Джин объявила:
– Мы поженимся, Динни. Как это лучше сделать? Зарегистрироваться? Оглашение в церкви – такая долгая история.
Динни даже рот раскрыла.
– Вот не думала, Джин, что ты сделаешь ему предложение так скоро.
– Пришлось. Он просто набит рыцарскими предрассудками. Отцу, конечно, регистрация не понравится; лучше, пожалуй, запастись специальным разрешением. Для этого надо прожить на одном месте пятнадцать дней.
Хьюберт отстранил ее от себя.
– Не шути, Джин.
– А я и не шучу. Если мы возьмем разрешение, никто и знать ничего не будет заранее. Нам никто не помешает.
– Что ж, – спокойно сказала Динни, – наверно, ты права. Не надо откладывать того, чего все равно не миновать. Думаю, что дядя Хилери вас обвенчает.
У Хьюберта опустились руки.
– Обе вы рехнулись!
– Нечего сказать, вежливо, – откликнулась Джин. – Мужчины ужасно смешные; хотят, добиваются, а стоит им это предложить – начинают кудахтать, как наседки. Кто такой этот дядя Хилери?
– Священник прихода святого Августина-в-Лугах; приличия его мало заботят.
– Отлично! Завтра же поезжай в Лондон, Хьюберт; остановишься у себя в клубе. Мы приедем следом. А где мы будем жить, Динни?
– Надеюсь, Диана нас приютит.
– Тогда все в порядке. Придется по дороге заехать в Липпингхолл, – захвачу кое-какие вещи и повидаюсь с отцом. Посажу его стричь, да тут ему все и выложу, – он и пикнуть не успеет. Алан поедет с нами; нужен будет шафер. Динни, объясни Хьюберту.
Оставшись наедине с братом, Динни сказала:
– Она удивительная девушка, Хьюберт, и вовсе не сумасшедшая. Все это очень стремительно, но, пожалуй, разумно. У Джин никогда не было денег, так что хуже ей не будет.
– Дело совсем не в этом. Надо мной словно что-то нависло, а теперь нависнет и над ней.
– И будет висеть, даже если ты заупрямишься. На твоем месте я бы согласилась. Отец возражать не станет. Она ему нравится, и он предпочтет, чтобы ты женился на девушке из хорошей семьи и с характером, чем на деньгах.
– Как-то неприлично… такая спешка, – пробурчал Хьюберт.
– Но зато какая романтика; люди не успеют обсудить, правильно ты сделал или нет, а после все это примут, как должное, так всегда бывает.
– А что скажет мама?
– Если хочешь, я с ней поговорю. Она, наверно, не будет против, – ты же не поступаешь, как теперь принято, не женишься на какой-нибудь певичке. Мама просто в восторге от Джин. И тетя Эм и дядя Лоренс тоже.
Лицо Хьюберта прояснилось.
– Тогда решено. Даже не верится. И в конце концов чего мне стыдиться?
Он подошел к Динни, поцеловал ее с несвойственной ему пылкостью и выбежал из комнаты. Динни осталась одна в бильярдной, чтобы поупражняться в коротком ударе. Несмотря на внешнее спокойствие, она была очень взволнована. Объятие, которое она нечаянно застала, было таким страстным, а сама Джин – такой странной смесью темперамента и выдержки, раскаленной лавы и стали, она была такой властной и в то же время такой до смешного юной. Неизвестно, что из этого выйдет, но Хьюберт уже стал совсем другим человеком. И в то же время Динни отчетливо сознавала, что такие порывы ей самой глубоко чужды. Нет, она не отдаст своего сердца второпях. Как говаривала ее старая няня-шотландка: «Наша мисс Динни сперва семь раз отмерит, а уж потом отрежет». Ей-богу же, она нисколько не гордится своим «чувством юмора, не лишенным остроумия, которое окрашивает, а иногда выхолащивает все остальное». Наоборот, она завидует экспансивности Джин, прямодушию Алана, кипучей энергии Халлорсена. Но и у нее есть свои хорошие стороны… И она с улыбкой отправилась в комнаты матери.
Динни нашла леди Черрел в небольшом кабинете рядом со спальней – она шила муслиновые мешочки для душистой вербены, которая росла вокруг дома.
– Родненькая, – сказала Динни, – приготовься к легкому потрясению. Помнишь, я говорила, что хотела бы найти идеальную невесту для Хьюберта? Так вот, она нашлась: Джин только что сделала ему предложение.
– Динни!
– Они обвенчаются, как только смогут, по особому разрешению.
– Но…
– Вот именно, родненькая. Поэтому завтра мы едем в город; Джин и я поживем у Дианы, пока все не будет кончено. Хьюберт скажет отцу.
– Но, Динни, постой…
Динни перешагнула через гору муслина, опустилась на колени и обняла мать.
– Я взволнована не меньше тебя, – сказала она, – хоть и немного иначе – ведь не я его родила. Но, мамочка, ей-богу же, все будет хорошо. Джин – удивительное создание, а Хьюберт влюблен в нее по уши. Ему это пошло на пользу, а уж она постарается, чтобы он чего-то в жизни добился.
– А деньги?
– Они на папу не рассчитывают. Как-нибудь сведут концы с концами, а детей рожать сразу не обязательно.
– Пожалуй. Но все это так неожиданно. К чему такая спешка?
– Чутье подсказало, – прижав к себе худенькое тело матери, добавила Динни, – а у Джин его хоть отбавляй. Хьюберт сейчас и правда в очень трудном положении, мама.
– Да, это меня пугает, и я знаю, что отца тоже, хоть он ничего и не говорит.
Ни та, ни другая не захотели высказать свою тревогу откровеннее, и они принялись совещаться, где поселить влюбленную пару.
– Но почему бы им не пожить здесь, пока все не устроится? – спросила леди Черрел.
– Им будет интереснее мыть посуду самим. Самое важное сейчас – занять чем-нибудь Хьюберта.
Леди Черрел вздохнула. Да, ни писание писем, ни садоводство, ни заботы по хозяйству, ни заседания деревенских благотворительных комитетов, конечно, нельзя назвать интересным занятием, а для молодежи, которая не делает и этого, Кондафорд покажется уж совсем тоскливым.
– Да, развлечений у нас тут мало, – сказала она.
– Вот и слава богу, – пробормотала Динни, – но я чувствую, что Хьюберту сейчас нужна более бурная жизнь, и он найдет ее с Джин в Лондоне. Они могут снять дешевую квартиру. Это ведь ненадолго. Словом, мамочка, сделай вечером вид, будто ты ничего не знаешь, а мы будем знать, что ты знаешь. И у всех на душе будет спокойнее.
И, поцеловав грустно улыбавшуюся мать, Динни ушла.
Наутро заговорщики встали чуть свет. По словам Джин, Хьюберт выглядел так, словно ему предстояла скачка с препятствиями; у Динни вид был решительный, но лукавый, у Алана – деловитый, в нем начинал пробуждаться настоящий шафер. Одна только Джин казалась невозмутимой. Они поехали в коричневой спортивной машине молодых Тасборо, по дороге высадили Хьюберта на станции и отправились дальше, в Липпингхолл. Машину вела Джин. Динни и Алан сидели сзади.
– Динни, – начал молодой Тасборо, – а почему бы и нам с вами не запастись разрешением на брак?
– Вы думаете, оптом будет дешевле? Ведите себя прилично. Вы уйдете в море и позабудете обо мне через месяц.
– Неужели у меня такой вид?
Динни взглянула на его загорелое лицо.
– В профиль, да.
– Перестаньте же наконец шутить!
– Не могу; я так и вижу, как Джин срезает у отца локон и приговаривает: «Ну-ка, папа, благослови меня, а не то я выстригу тебе тонзуру», – а тот отвечает:
«Гм… ст-р-анно… не ожидал!..» – а Джин – чик другой локон и говорит: «Значит, все в порядке; ты мне даешь сто фунтов в год, не то прощайся с бровями!»
– Джин – сущее чудовище. Обещайте хотя бы, что не выйдете ни за кого другого!
– Ну, а если я встречу кого-нибудь и он мне ужасно понравится, – неужели вы хотите, чтобы я погубила свою молодую жизнь?
– Хочу.
– Герой кинофильма ответил бы иначе.
– С вами и святой потеряет терпение.
– Но вы же не святой, а лейтенант флота. Да, кстати: я сегодня читала изречения на четвертой колонке «Таймса». Какой отличный получится шифр из «Песни песней» или из книги пророка Исайи. «Два сосца твои, как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями» может означать: «Восемь немецких линкоров в Дуврской гавани. Спешите». А «змей, прямо бегущий, и левиафан, змей изгибающийся» означало бы «эскадрой командует Тирпиц» и так далее. Никто бы не сумел без ключа разгадать такой шифр.
– Я поеду побыстрее, – сказала, оглядываясь, Джин.
Стрелка спидометра подскочила до сорока… сорока пяти… пятидесяти…. пятидесяти пяти… Моряк взял Динни под руку.
– Еще немного – и нам крышка. Но это такой соблазнительный кусочек дороги.
Динни сидела с натянутой улыбкой; она терпеть не могла слишком быстрой езды и, когда Джин снова сбавила скорость до обычных тридцати пяти миль, жалобно сказала:
– Джин, у меня старомодные внутренности.
В Фолуэле она наклонилась вперед.
– Я не хочу показываться в Липпингхолле. Пожалуйста, поезжай прямо к вашему дому и спрячь меня где-нибудь, пока не разделаешься с отцом.
Укрывшись в столовой, Динни стала с любопытством разглядывать портрет, о котором рассказывала Джин. Внизу была надпись: «1553, Кэтрин Тастборо, née[26]26
Урожденная (франц.).
[Закрыть] Фицгерберт, лет от роду 35; супруга сэра Уолтера Тастборо».
Это пожелтевшее от времени лицо над брыжами, кольцом охватившими длинную шею, и правда могло быть лицом Джин лет через пятнадцать, – тот же заостренный к подбородку овал, те же продолговатые колдовские глаза под темными ресницами; даже руки были точной копией бронзовых рук Джин. Как сложилась жизнь этой удивительной прабабки, знают ли это сегодняшние Тасборо, и не повторит ли ее судьбу Джин?
– Как похожа на Джин, правда? – сказал молодой Тасборо. – Судя по всему, она была молодчага; говорят, инсценировала собственные похороны и бежала из Англии, когда Елизавета взялась за католиков в шестидесятых годах шестнадцатого века. Знаете, какая судьба ожидала тогда каждого, кто служит мессу? Выпустить кишки считалось сущим пустяком. Христианская религия! Нечего сказать! Наверно, эта дама не зевала. Держу пари, что ее не раз штрафовали за быструю езду.
– Какие новости с фронта военных действий?
– Джин отправилась в кабинет со старым номером «Таймса», полотенцем и ножницами. Остальное покрыто мраком неизвестности.
– Откуда бы нам подсмотреть, как они будут выходить из кабинета?
– Сядем на лестницу. Они нас не заметят, если не пойдут наверх.
Они вышли в холл и сели в темном уголке лестницы, откуда сквозь перила видна была дверь кабинета. Затаив дыхание, как в детстве, Динни ждала, не спуская глаз с этой двери. Вдруг оттуда появилась Джин с газетным кульком в одной руке и ножницами в другой и сказала, обернувшись назад:
– Помни, папочка, сегодня тебе нельзя выходить без шляпы.
В ответ послышалось нечто нечленораздельное, и дверь закрылась. Динни перегнулась через перила.
– Ну, как?
– Все в порядке. Немножко поворчал, – неизвестно, кто его теперь будет стричь и прочее, да и брак без оглашения он считает не совсем приличным; но сотню в год дает. Когда я уходила, он набивал трубку. – Она постояла, разглядывая кулек. – Ну, и зарос же он. Сейчас пообедаем, Динни, а потом двинемся.
За обедом священник был галантен, как всегда, и Динни смотрела на него с восхищением. Этот пожилой вдовец вот-вот лишится единственной дочери, которая несет все хлопоты по дому и приходу и даже стрижет отца, и все же он остается невозмутимым и даже не жалуется. Чем это объяснить – воспитанием, добродушием или чувством облегчения, совсем недостойным христианина? Этого Динни не могла решить, и сердце ее сжалось. Скоро на его месте окажется Хьюберт. Она внимательно посмотрела на Джин. Да, эта тоже сумеет справить собственные похороны, если не чужие; но командовать она будет грациозно, не надсаживая горла, и никогда не станет вести себя как вульгарная кумушка. Эх, если б у них с Хьюбертом хватило чувства юмора!
После обеда священник отвел Динни в сторону.
– Моя милая Динни, – если вы разрешите вас так называть, – что вы на это скажете? И что говорит ваша матушка?
– Нам обоим это напоминает детский стишок: «Филин и кошечка поехали кататься по морю…»
– «…в красивой зеленой лодочке». Все это так, боюсь только, что у Джин и вашего брата нет «целой кучи денег», как у филина и кошечки. Однако, – добавил он задумчиво, – Джин хорошая девочка и очень… м-м… энергичная. Я рад, что наши две семьи снова… м-м… соединятся. Мне ее будет недоставать, но нельзя же быть… м-м… эгоистом.
– Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – рискнула сказать Динни.
В голубых глазах священника мелькнул веселый огонек.
– Да, – сказал он, – нет худа без добра. Джин не хочет, чтобы я был посаженым отцом. Вот ее метрика на случай… м-м… если возникнут вопросы. Она совершеннолетняя. – Он передал Динни пожелтевшую бумажку. – Господи боже мой! – вздохнул он от души. – Господи боже мой!
Динни так и не решила, стоит ли его жалеть. Скоро они снова отправились в путь.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.