Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Глава четырнадцатая
Высадив Алана Тасборо у дверей его клуба, обе девушки поехали дальше в Челси. Телеграммы Динни не посылала, надеясь на свое счастье. У дома на Окли-стрит она вышла из машины и позвонила. Дверь открыла пожилая горничная, лицо у нее было испуганное.
– Миссис Ферз дома?
– Нет, мисс, дома капитан Ферз.
– Капитан Ферз?
Оглядевшись по сторонам, горничная зашептала:
– Да, мисс; мы совсем голову потеряли; не знаем, что и делать. Сегодня днем является вдруг капитан Ферз, а нам ничего и не говорили. И хозяйки нет дома. Ей принесли телеграмму, а ее взял капитан Ферз; потом кто-то звонил ей два раза по телефону, но передавать ничего не велел.
Динни подыскивала слова, чтобы спросить про самое страшное.
– Как… как он выглядит?
– Не знаю, что и сказать, мисс. Ни словом не обмолвился, только спросил: «Где хозяйка?» Выглядит-то он неплохо, но мы ведь ничего не знали, вот мы и боимся; дети дома, а где хозяйка – не знаем.
– Подождите минутку, – сказала Динни и вернулась к машине.
– В чем дело? – спросила Джин, выходя к ней.
Девушки посовещались на тротуаре, а в дверях стояла горничная и не сводила с них встревоженных глаз.
– Надо разыскать дядю Адриана, – сказала Динни. – Ведь тут дети.
– Поезжай, а я войду и подожду тебя. У горничной такой испуганный вид.
– Кажется, он был буйным, Джин; знаешь, а вдруг он сбежал?
– Бери машину. Ничего со мной не случится.
Динни сжала ее руку.
– Я возьму такси; тогда у тебя будет машина, если придется уехать.
– Хорошо. Объясни ей, кто я такая, и поезжай. Уже четыре часа.
Динни кинула взгляд на дом и вдруг заметила в окне столовой чье-то лицо. Она видела Ферза всего два раза, но тут же его узнала. Забыть его было невозможно: лицо его было словно пылающий за решеткой огонь – резко очерченное, суровое, широкоскулое, с усами щеточкой; в густых темных волосах проступала седина, отливавшие сталью глаза беспокойно мерцали. Глаза эти уставились сейчас на нее с такой горячечной напряженностью, что у нее защемило сердце, и она отвернулась.
– Не смотри вверх! Он там, в окне, – сказала она Джин. – Если бы не глаза, он выглядел бы совсем нормальным…. Давай либо вместе уйдем, либо обе останемся.
– Нет, со мной ничего не случится, поезжай, – и Джин вошла в дом.
Динни поторопилась уйти. Ее потрясло это неожиданное появление человека, которого все считали неизлечимо больным. Она не знала, при каких обстоятельствах Ферза поместили в клинику, да и вообще знала о нем только одно – он совершенно измучил Диану перед тем, как окончательно свихнулся; она решила, что найти выход сможет только Адриан. Дорога в музей казалась нескончаемо долгой, но Адриан еще не ушел, и Динни сбивчиво ему все рассказала, а он только с ужасом на нее глядел.
– Ты не знаешь, где Диана? – спросила она в заключение.
– Вечером она будет у Флер и Майкла. Я тоже туда собирался. Но где она сейчас, я не знаю. Поедем на Окли-стрит. Все это как гром среди ясного неба.
Они сели в такси.
– Дядя, а ты бы не мог позвонить в клинику?
– Нет, сначала я должен поговорить с Дианой. По-твоему, он выглядит нормально?
– Да. Только глаза… но я помню, – они у него всегда были такие.
Адриан схватился за голову.
– Какой ужас! Бедная моя девочка!
У Динни заныло сердце: ей было мучительно жаль их обоих.
– Как страшно, – добавил Адриан, – что возвращение этого бедняги вызывает во мне только ужас. Господи! Плохо дело, Динни, плохо дело!
Динни сжала его руку.
– Дядя, а что говорит закон?
– Бог его знает! Официально он никогда не был признан сумасшедшим. Диана этого не хотела. Он находился в частной клинике.
– Но не мог же он выйти сам, по своей воле, так, чтобы об этом не сообщили близким?
– Кто знает, что там произошло? Может, он такой же безумный, как раньше, и сбежал оттуда в минуту просветления. Но что бы мы ни делали, – и тут Динни глубоко тронуло выражение его лица, – нам надо думать не только о себе, но и о нем. Разве можно мучить его еще больше? Бедный Ферз! Любая беда – болезнь, бедность, пороки, преступления, – ничто не может быть трагичнее психического расстройства.
– Дядя, – сказала Динни, – а что будет ночью?
Адриан застонал.
– От этого мы должны ее избавить любым путем.
В конце Окли-стрит они отпустили такси и дошли до двери пешком…
Войдя в дом, Джин сказала горничной:
– Я мисс Тасборо. Мисс Динни поехала за мистером Черрелом. Гостиная у вас наверху? Там я и подожду. Он уже видел детей?
– Нет, мисс. Он пришел полчаса назад. Они наверху, в классной комнате, с ними мадмуазель.
– Тогда я буду посередине, – сказала Джин. – Проводите меня наверх.
– Посидеть с вами, мисс?
– Нет. Подкараульте миссис Ферз и сразу ее предупредите.
Горничная посмотрела на Джин с восхищением и оставила ее в гостиной. Приоткрыв дверь, Джин прислушалась. Все было тихо. Она принялась неслышно расхаживать взад и вперед, от двери к окну. Как только она увидит Диану, она побежит к ней вниз; если же Ферз поднимется по лестнице, она выйдет ему навстречу. Сердце ее билось чуть быстрее, чем обычно, но она и не думала волноваться. Так она продежурила четверть часа и вдруг услышала за спиной шорох; обернувшись, она увидела, что в дверях стоит Ферз.
– Ах! – сказала она. – Я дожидаюсь миссис Ферз; вы, наверно, капитан Ферз?
Он поклонился.
– А вы?
– Джин Тасборо. Боюсь, что вы меня не знаете.
– Кто это был с вами?
– Динни Черрел.
– Куда она пошла?
– По-моему, повидать своего дядю.
Ферз издал странный звук, какое-то подобие смеха.
– Адриана?
– Кажется, да.
Он постоял, обводя горящими глазами уютную комнату.
– Здесь еще уютнее, чем прежде, – сказал он, – я некоторое время отсутствовал. Вы знакомы с моей женой?
– Я познакомилась с ней у леди Монт.
– В Липпингхолле? Диана здорова?
Слова вырывались у него отрывисто и с каким-то жадным нетерпением.
– Да, совершенно здорова.
– И все такая же красивая?
– Очень.
– Спасибо.
Разглядывая его с ног до головы из-под длинных ресниц, Джин не заметила в нем и тени сумасшествия. Выглядел он так, как ему и полагалось, – военный в штатском, очень подтянутый, сдержанный, вот и все… если бы не глаза…
– Я не видел жены четыре года, – продолжал он, – и хочу встретиться с ней наедине.
Джин двинулась к двери.
– Я пойду, – сказала она.
– Нет! – крикнул он с неожиданной резкостью. – Стойте!
И он загородил собой дверь.
– Почему?
– Я сам хочу сказать ей, что вернулся.
– Конечно.
– Тогда останьтесь здесь!
Джин вновь отошла к окну.
– Как хотите, – сказала она.
Наступило молчание.
– Что вы обо мне слышали? – неожиданно спросил он.
– Почти ничего. Я знаю, что вы были нездоровы.
Он отошел от двери и шагнул к ней.
– Вы находите, что со мной что-то неладно?
Джин подняла голову и выдержала его взгляд, наконец он сам отвел глаза.
– Нет. Вы выглядите совершенно здоровым.
– Я и в самом деле здоров. Садитесь, пожалуйста.
– Спасибо.
Джин села.
– Вот-вот, – сказал он. – Смотрите на меня, смотрите.
Джин стала смотреть себе под ноги. У Ферза снова вырвалось нечто вроде смеха.
– Вы, видно, никогда не были психически больны, а не то вы бы знали, – все смотрят на вас, и вам приходится все время на всех смотреть. Ну вот, теперь я пойду вниз. Au revoir.
Он быстро повернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. Джин не шелохнулась, выжидая, не войдет ли он снова. Она сидела как побитая, ее знобило, будто она долго простояла возле огня. Дверь была закрыта, и Джин поднялась, чтобы ее отворить. Но она оказалась запертой. Джин постояла, раздумывая, как ей быть. Позвонить? Постучать и позвать горничную? Она решила не делать ни того, ни другого, подошла к окну и стала глядеть на улицу. Скоро вернется Динни, и она ее окликнет. Джин хладнокровно припоминала всю сцену с начала до конца. Он ее запер, чтобы никто не помешал его встрече с женой, – он всех подозревает, естественно! На миг в ее юной, но не очень чувствительной душе мелькнуло сострадание: ужасно, когда на тебя смотрят как на сумасшедшего! Бедняга! Она прикинула, удастся ли вылезти из окна, не привлекая внимания прохожих, и, решив, что не удастся, стала ждать, не появится ли на улице помощь. И вдруг без всякого повода она вздрогнула. Глаза! Как страшно быть его женой! Джин пошире распахнула окно и высунулась наружу…
Глава пятнадцатая
Увидев высунувшуюся из окна Джин, Динни и Адриан застыли на ступеньках крыльца.
– Меня заперли в гостиной, – негромко сказала Джин. – Неплохо бы вам меня выпустить.
Адриан отвел племянницу к машине.
– Подожди здесь, Динни. Я пришлю ее сюда. Не надо устраивать сцен.
– Осторожно, дядя! Ты сейчас как Даниил, вступающий в ров со львами.
Адриан слабо улыбнулся и позвонил. Ему открыл сам Ферз.
– А! Черрел? Входите.
Адриан протянул руку, но она повисла в воздухе.
– Вряд ли я могу рассчитывать на радушный прием, – сказал Ферз.
– Что вы, дорогой мой…
– Нет, я вряд ли могу рассчитывать на радушный прием, но я хочу повидать Диану. Не пытайтесь мне помешать, Черрел, – ни вы, ни кто другой.
– Никто и не собирается вам мешать. Вы не возражаете, если я схожу за Джин Тасборо? Динни ждет ее в машине.
– Я ее запер, – угрюмо сказал Ферз. – Вот ключ. Отправьте ее домой.
Он ушел в столовую.
Джин стояла за дверью.
– Ступайте к Динни, – сказал Адриан, – и уезжайте обе. Я справлюсь сам. Надеюсь, ничего с вами не случилось?
– Он меня только запер.
– Скажите Динни, что Хилери наверняка сможет устроить вас обеих у себя. Поезжайте к нему, а я буду знать, где вас найти, если вы мне понадобитесь. Вы храбрая девушка.
– Подумаешь, – сказала Джин. – До свидания! – И сбежала с лестницы.
Адриан услышал стук входной двери и медленно спустился в столовую. Ферз стоял у окна и смотрел, как отъезжают девушки. Он круто повернулся. Это было движение человека, привыкшего, что за ним подглядывают. Ферз мало изменился: немного пополнел, выглядел спокойнее, в волосах прибавилось седины – вот и все. Одет он был щегольски, как и всегда, держал себя уверенно, глаза его… но вот глаза-то…
– Да, – сказал Ферз, словно прочитав его мысли, – конечно, вам меня жаль, но вы хотели бы, чтобы я умер. Да и кто бы не хотел? Вольно мне было свихнуться. Но теперь я в здравом уме, Черрел, имейте это в виду.
В здравом уме? Да, он казался совсем нормальным. Но сможет ли он выдержать хоть малейшее нервное напряжение?
Ферз заговорил снова:
– Все вы думали, что у меня это навсегда. Месяца три назад я стал поправляться. Когда я это понял, я никому ни гугу. Те, кто к нам приставлены, – в голосе его зазвучала горечь, – ни за что не хотят поверить, что ты выздоровел, и если бы это зависело от них, мы бы вовсе не выздоравливали. Им это, понимаете, невыгодно. – И глаза Ферза, сверля собеседника, казалось, добавляли: «И вам и ей тоже». – Вот я и ни гугу. У меня хватило силы воли, выздоровев, притворяться три месяца. Только с неделю, как я дал им понять, что могу отвечать за свои поступки. Им нужно куда больше недели, чтобы они решились написать об этом домой. А я не хотел, чтобы они писали домой. Я хотел приехать прямо сюда такой, как я есть. Я не желал, чтобы Диану или кого бы то ни было предупреждали. И должен был проверить себя, что я и сделал.
– Ужасно! – чуть слышно прошептал Адриан.
Ферз снова впился в него глазами.
– Вы были влюблены в мою жену, Черрел, и все еще ее любите. Ну, и как?
– По-прежнему мы только друзья, – ответил Адриан.
– Так я вам и поверил.
– Воля ваша. Но мне нечего больше сказать, разве только одно: как и всегда, я думаю прежде всего о ней.
– Так вот почему вы здесь?!
– Боже мой, разве вы не понимаете, какое это будет для нее потрясение? Неужели вы не понимаете, что она вынесла в свое время? Неужели вы думаете, что она это забыла? Разве не разумнее будет по отношению к ней, – да и к вам тоже, – если вы поедете, ну хотя бы ко мне, и на первый раз встретитесь с ней там?
– Нет; я встречусь с ней здесь, в моем собственном доме.
– Здесь она прошла через ад. Может, вы и правильно сделали, скрыв свою поправку от врачей, но вы, безусловно, не правы, если собираетесь так ошеломить Диану.
Ферз яростно взмахнул рукой.
– Вы не хотите меня к ней пускать!
Адриан опустил голову.
– Допустим, – мягко произнес он. – Но, послушайте, Ферз, вы ведь можете понять положение не хуже меня. Поставьте себя на ее место. Вообразите, что она входит – как может войти сейчас каждую минуту – и неожиданно видит вас, ничего не подозревая о вашем выздоровлении; а ведь ей нужно время, чтобы в него поверить, после всего, что еще так свежо в ее памяти. Ведь вы же сами себя режете.
Ферз застонал.
– Но я наверняка себя зарежу, если спасую… Вы думаете, я сейчас кому-нибудь верю? Попробуйте сами… попробуйте пожить там четыре года, сами увидите! – Глаза его окинули комнату. – Попробуйте все время находиться под надзором, как набедокуривший мальчишка. Последние три месяца, совсем уже здоровый, я насмотрелся, как их там лечат… Если уж собственная жена не поверит, что я в здравом уме и твердой памяти, – чего мне ждать от других?
Адриан подошел к нему.
– Спокойней! – сказал он. – Вы делаете ошибку. Только она и знала вас в самые худшие минуты. Для нее все это сложнее, чем для кого бы то ни было.
Ферз закрыл лицо руками.
Адриан ждал ответа, бледный от волнения; но, когда Ферз отнял руки от лица, Адриан не смог вынести его взгляда и отвел глаза.
– Одиночество! – сказал Ферз. – Попробуйте свихнуться, Черрел, тогда вы будете знать, что такое полное одиночество до конца ваших дней.
Адриан положил руку ему на плечо.
– Послушайте, дружище, в моей берлоге есть свободная комната, – переезжайте ко мне, пока все не наладится.
Внезапно лицо Ферза исказилось; он бросил острый, недоверчивый взгляд на Адриана, но тут же успокоился, в глазах его мелькнуло выражение благодарности, ее сменила горечь, наконец он опять смягчился.
– Вы всегда были порядочным человеком, Черрел; но нет, спасибо… не могу. Я должен остаться здесь. И у зверя есть нора, – моя нора здесь.
Адриан вздохнул.
– Что ж, хорошо; тогда подождем ее. Вы уже видели детей?
– Нет. Они меня помнят?
– Не думаю.
– Они знают, что я жив?
– Да. Они знают, что вы больны и в отъезде.
– А про это?.. – Ферз коснулся своего лба.
– Нет. Давайте поднимемся к ним?
Ферз покачал головой, и в этот миг Адриан увидел в окно, что идет Диана. Он спокойно направился к двери. Что делать, что ей сказать? Он уже взялся за ручку, но Ферз оттолкнул его и прошел в холл. Диана отперла дверь своим ключом. Адриан увидел, как мертвенно побледнело ее лицо под маленькой шляпкой. Она прислонилась к стене.
– Не волнуйтесь, Диана, – поспешил сказать Адриан и распахнул дверь в столовую.
Она оторвалась от стены и прошла мимо них в столовую; Ферз шагнул за ней.
– Если я вам понадоблюсь, я буду здесь, – сказал Адриан и закрыл за ними дверь.
Муж и жена стояли друг против друга, тяжело дыша, словно пробежали сто ярдов, а не прошли всего три.
– Диана! – сказал Ферз. – Диана!
Казалось, она лишилась дара речи, и он повысил голос:
– Я совсем здоров. Ты мне не веришь?
Она опустила голову и продолжала молчать.
– Неужели у тебя не найдется для меня ни слова?
– Это… это от неожиданности.
– Я вернулся совершенно здоровым. Я здоров уже три месяца.
– Я рада… так рада.
– Боже мой! Ты все такая же красивая.
Он вдруг схватил ее, крепко прижал к себе и стал жадно целовать. Когда он ее отпустил, она упала на стул, задыхаясь и глядя на него с таким ужасом, что он закрыл лицо руками.
– Рональд… я не могу… не могу, чтобы все было, как раньше. Не могу… не могу!
Он бросился перед ней на колени.
– Я не хотел тебя пугать. Прости меня!
В полном изнеможении оба встали и отошли друг от друга.
– Нам надо поговорить спокойно, – сказал Ферз. – Да.
– Ты не хочешь, чтобы я жил здесь?
– Это твой дом. Поступай так, как тебе будет лучше.
У него опять вырвалось нечто похожее на смех.
– Для меня будет лучше, если и ты и все остальные станете относиться ко мне так, будто со мной ничего не случилось.
Диана молчала. Она молчала так долго, что у него снова вырвался тот же странный смешок.
– Не надо! – сказала она. – Я постараюсь. Но я должна… у меня должна быть… своя комната.
Ферз поклонился. Внезапно он метнул на нее подозрительный взгляд.
– Ты любишь Черрела?
– Нет.
– Кого-нибудь другого?
– Нет.
– Значит, боишься?
– Да.
– Понимаю. Естественно. Что ж, не нам, богом обиженным, ставить условия. Бери, что дают. Пошли, пожалуйста, туда телеграмму, чтобы они прислали мои вещи. Тогда они не смогут поднять шум. Я ведь ушел оттуда, не простившись. Наверно, мы и должны им еще что-нибудь.
– Конечно. Я обо всем позабочусь.
– Можем мы теперь отпустить Черрела?
– Я ему скажу.
– Позволь мне.
– Нет, Рональд, это я сделаю сама, – и она решительно прошла мимо него.
Адриан стоял, прислонившись к стене напротив двери. Подняв на нее глаза, он попытался улыбнуться; он угадал развязку.
– Рональд будет жить здесь, но отдельно. Друг мой, спасибо за все. Пожалуйста, снеситесь с клиникой от моего имени. Я буду сообщать вам обо всем. Теперь мы пойдем с ним к детям. Прощайте!
Адриан поцеловал ей руку и вышел из дома.
Глава шестнадцатая
Хьюберт Черрел стоял на пороге отцовского клуба на Пел-Мел, – это был клуб для высшего офицерства, куда ему еще не было доступа. Ему было немного не по себе, потому что он питал к отцу уважение, несколько необычное в наши дни, когда с отцом обращаются как с недорослем или говорят о нем «мой старикан». Вот почему он волновался, переступая порог этого дома, где люди крепче, чем где бы то ни было, цеплялись за привилегии и предрассудки своего века. Впрочем, в тех людях, которые находились в комнате, куда его провели, незаметно было ни заботы о своих привилегиях, ни предрассудков. Невысокий живой человек с бледным лицом и щетинистыми усиками покусывал кончик пера, пытаясь сочинить письмо в «Таймс» о положении в Ираке; скромного вида бригадный генерал с лысиной и седыми усами обсуждал с высоким, скромного вида подполковником особенности флоры на Кипре; какой-то совершенно квадратный человек с квадратным лицом и свирепым взглядом сидел на подоконнике так задумчиво, как будто только что похоронил свою тетку, и раздумывал, не переплыть ли ему летом Ламанш; а сэр Конвей читал «Альманах Уитэкера».
– А, Хьюберт! Здесь тесно. Пойдем в холл.
Хьюберт сразу почувствовал что не только он собирается сообщить кое о чем отцу, но и тот хочет сообщить кое о чем ему. Они уселись в нише.
– Зачем ты приехал?
– Папа, я собираюсь жениться.
– Жениться?
– На Джин Тасборо.
– Вот как?
– Мы хотим взять особое разрешение и не устраивать никакой шумихи.
Генерал покачал головой.
– Она прекрасная девушка, и я рад за тебя, но дело в том, что положение твое осложняется. Я сегодня кое-что. об этом узнал.
Хьюберт вдруг заметил, какой у отца измученный вид.
– Вся каша заварилась из-за туземца, которого ты пристрелил. Требуют твоей выдачи по обвинению в убийстве.
– Что?
– Чудовищная история, но мне не верится, что они будут на этом настаивать: ведь, ты говоришь, он напал на тебя первый, – к счастью, у тебя остался на руке шрам. В боливийских газетах, по-видимому, поднялась дьявольская буча, а все эти туземцы стоят друг за друга.
– Мне надо сейчас же повидать Халлорсена.
– Надеюсь, правительство не станет торопиться.
Отец и сын долго сидели в большом холле, молча уставившись в пространство с одинаковым выражением лица. Где-то в глубине души они давно побаивались, что дело примет такой оборот, но ни тот, ни другой не позволяли себе в этом сознаться; не мудрено, что удар оказался для них таким болезненным. Генерал страдал еще больше, чем Хьюберт. Мысль о том, что его единственного сына потащат на другой конец света по обвинению в убийстве, мучила его, как кошмар.
– Бесполезно терзаться заранее, Хьюберт, – сказал он наконец, – если в стране сохранилась хоть капля здравого смысла, никто этого не допустит. Я старался припомнить, у кого из наших знакомых есть настоящие связи. В таких делах я беспомощен, – а ведь есть люди, перед которыми все двери открыты, и они умеют этим пользоваться. Давай-ка сходим к Лоренсу Монту; он знаком с Саксенденом, это я знаю, и, наверно, еще с кем-нибудь в министерстве иностранных дел. Об иске Боливии мне рассказал Топшем, но сделать он ничего не может. Пройдемся пешком. Нам полезно.
Хьюберт был глубоко тронут, что отец так близко принимает к сердцу его неприятности; он ласково взял его под руку, и они вышли на улицу. На Пикадилли генерал, явно пересиливая себя, заговорил о постороннем:
– Ох, не по душе мне все эти перемены!
– Какие же тут перемены, разве что Девонширский дворец перестроили.
– Да, как ни странно: дух старой Пикадилли еще жив, его не убьешь. Правда, теперь здесь больше не встретишь ни одного цилиндра, но, в сущности, все осталось по-старому. Когда я первый раз прошелся по Пикадилли после войны, я испытывал то же, что и тогда, когда зеленым юнцом вернулся из Индии. Каждый раз радуешься, что ты наконец опять дома.
– Да, по ней как-то странно тоскуешь. Я ловил себя на этом и в Месопотамии и в Боливии. Закроешь, бывало, глаза – и вот Пикадилли перед тобой.
– Дух Англии… – начал было генерал и умолк, словно удивившись, что вдруг заговорил так высокопарно.
– Даже американцы, и те это чувствуют, – заметил Хьюберт, когда они свернули на Хаф-Мун-стрит. – Халлорсен говорил мне, что у них нет ничего подобного, – «никакого средоточия национального духа», как он выразился.
– А все-таки их национальный дух чувствуется, – сказал генерал.
– Конечно, но чем они берут? Может быть, своим быстрым ростом?
– А куда их это привело? Повсюду и никуда. Нет, скорее всего это их деньги.
– Знаешь, что я заметил? Большинство людей на этот счет ошибается, – сами американцы не так уж любят деньги. Главное, побыстрее их заработать, но они предпочитают так же быстро их потерять, лишь бы не копить понемножку.
– Плохо, когда у страны нет души, – сказал генерал.
– Страна у них чересчур велика. И все-таки у них есть что-то вроде души: национальная гордость.
Генерал кивнул.
– Смешные старые улочки. Помню, мы шли здесь с отцом с Керзон-стрит в клуб Сент-Джеймс в тысяча восемьсот восемьдесят втором году – в тот день, когда я поступил в Харроу; ни одного камня здесь с тех пор не сдвинули.
Болтая о чем угодно, кроме того, что их волновало, они дошли до Маунт-стрит.
– А вот тетя Эм; не говори ей ничего.
В нескольких шагах от них величественно плыла домой леди Монт. Они нагнали ее почти у самых дверей.
– Кон, – сказала она, – ты похудел.
– Детка, я никогда не был полным.
– Да. Хьюберт, я хотела у тебя что-то спросить. Вспомнила! Но Динни говорит, что у тебя не было бриджей с самой войны. Как тебе понравилась Джин? Правда, хорошенькая?
– Да, тетя Эм.
– Ее даже из школы не выгнали.
– А почему ее должны были выгнать?
– Ну, кто их знает. Но я ее никогда не боялась. Вам нужен Лоренс? Теперь он занят Вольтером и Свифтом. Зря, их и так уже разобрали по косточкам, но ему нравится в них копаться, потому что они кусаются. А как насчет этих мулов, Хьюберт?
– В каком смысле?
– Никак не запомню, осел у них самец или самка?
– Осел самец, тетя Эм, а самка – кобыла.
– Да, да, и у них не бывает детей, – какое счастье. Где Динни?
– Где-то в городе.
– Ей пора замуж.
– Почему? – спросил генерал.
– Просто так. Ген говорит, из нее выйдет хорошая фрейлина – она не эгоистка. Вот в чем беда!
И, вынув из сумочки ключ от входной двери, леди Монт вложила его в скважину.
– Не могу приучить Лоренса пить чай… а вы хотите?
– Нет, спасибо.
– Он пыхтит у себя в библиотеке. – Поцеловав брата и племянника, она поплыла наверх. – Ничего не понимаю… – донеслось до них, когда они входили в библиотеку.
Сэра Лоренса они застали погруженным в труды Вольтера и Свифта, – он писал воображаемый диалог между этими двумя светочами ума. Рассказ генерала он выслушал мрачно.
– Я слышал, что Халлорсен покаялся в своих злодеяниях, – сказал он, когда шурин кончил, – это дело рук Динни. Пожалуй, нам надо с ним повидаться – не здесь, у нас нет повара, Эм все еще худеет, – мы можем поужинать в Кофейне.
И он поднял телефонную трубку.
Профессора Халлорсена ожидали в гостинице к пяти часам и обещали сразу же все ему передать.
– Такие дела скорее идут по ведомству министерства иностранных дел, чем полиции, – продолжал сэр Лоренс. – Сходим-ка мы повидаться со старым Шропширом. Он должен был хорошо знать твоего отца, Кон, а его племянник Бобби Феррар – одно из немеркнущих светил министерства иностранных дел. Старый Шропшир всегда сидит дома.
В особняке Шропширов сэр Лоренс спросил:
– Можно видеть маркиза, Поммет?
– Кажется, у него сейчас урок, сэр Лоренс.
– Урок – чего?
– Гейнштейна… кажется так, сэр Лоренс?
– Значит, слепой взял в поводыри слепого и надо его выручать. Впустите нас при первой же возможности, Поммет.
– Слушаю, сэр Лоренс.
– Восемьдесят четыре года – и изучает Эйнштейна! Кто сказал, что аристократия вырождается? Хотел бы я, однако, взглянуть на того типа, который его учит: вот, верно, мастер заговаривать зубы, – со старым Шропширом шутки плохи.
В эту минуту в холле появился человек аскетического вида с изрядной лысиной и холодным, непроницаемым взглядом; взяв со стула шляпу и зонтик, он вышел на улицу.
– Поглядите на него! – сказал сэр Лоренс. – Интересно, сколько он берет за урок? Эйнштейн – непостижим, он вроде электрона или витамина; это самый наглядный случай вымогательства, какой мне попадался в жизни. Пойдем.
Маркиз Шропшир разгуливал по кабинету, покачивая головой в такт своим мыслям.
– А, молодой Монт! – сказал он, повернув к ним энергичное румяное лицо с седой бородкой. – Видали этого человека? Если он вам предложит давать уроки по теории Эйнштейна, – не соглашайтесь. Он так же не может объяснить, что такое ограниченное и в то же время беспредельное пространство, как и я.
– Этого не может и сам Эйнштейн.
– Я еще слишком молод, чтобы заниматься чем-нибудь, кроме точных наук, – сказал маркиз. – И я его прогнал. С кем имею удовольствие познакомиться?..
– Мой шурин, генерал сэр Конвей Черрел, и его сын, капитан Хьюберт Черрел, кавалер ордена «За особые заслуги». Вы, наверно, помните отца Конвея – он был послом в Мадриде.
– Да, да, ну конечно! Я знаю и вашего брата Хилери – огонь, а не человек. Садитесь! Садитесь, юноша. В чем дело, Монт-младший, – вы не насчет электричества?
– Не совсем, маркиз; скорее по поводу выдачи преступника.
– Вот как?
Маркиз поставил ногу на стул и облокотился о колено, подперев рукой подбородок. Пока генерал рассказывал, он продолжал стоять в такой позе, разглядывая Хьюберта, – тот сидел, сжав губы и опустив глаза. Когда генерал окончил, маркиз спросил:
– Кажется, ваш дядя сказал, что вы кавалер ордена «За особые заслуги». Получили на войне?
– Да, сэр.
– Сделаю, что смогу. Покажите, пожалуйста, шрам.
Хьюберт закатал левый рукав, расстегнул запонку и показал руку; длинный зловещий шрам тянулся от кисти почти до самого локтя.
Маркиз тихонько свистнул сквозь зубы, – они еще были у него настоящие.
– Легко отделались, молодой человек.
– Да, сэр. Я заслонился рукой как раз, когда он ударил.
– А потом?
– Отскочил и застрелил его, когда он бросился на меня опять. Тут я потерял сознание.
– Вы говорите, что избили этого человека за то, что он плохо обращался с мулами?
– Он постоянно их мучил.
– Постоянно? – повторил маркиз. – Кое-кто полагает, что владельцы боен и Зоологическое общество тоже мучают животных, но я что-то не слышал, чтобы их там били. Как видите, на вкус и на цвет товарищей нет. Дайте-ка подумать, чем я могу помочь. Скажите, Монт-младший, Бобби в городе?
– Да, маркиз. Вчера я видел его в Кофейне.
– Я позову его завтракать. Если не ошибаюсь, он не разрешает детям заводить кроликов и держит собаку, которая кусается. Это, вероятно, то, что нам надо. Всякий, кто любит животных, с радостью изобьет всякого, кто их не любит. А теперь, прежде чем уйти, скажите-ка мне, Монт-младший, что вы об этом думаете?
Маркиз пошел в угол, взял прислоненный к стене холст и повернул его к свету. На нем была весьма приблизительно изображена раздетая молодая женщина.
– Это Стейнвич, – сказал маркиз. – Сможет она кого-нибудь соблазнить, а? Если ее повесить.
Сэр Лоренс вставил в глаз монокль.
– Школа продолговистов, – сказал он. – Вот что получается, маркиз, когда живут с высокими женщинами. Нет, соблазнить она никого не может, зато расстроит пищеварение, – зеленое тело, волосы цвета помидора, вся в кляксах. Вы ее купили?
– Да как вам сказать… – ответил маркиз, – но, говорят, она дорого стоит. А вы… вы бы случайно ее не взяли?
– Для вас, сэр, я готов на многое, но только не на это! Нет, – повторил сэр Лоренс и попятился, – только не на это!
– Я так и думал, – сказал маркиз, – а ведь говорят, в ней есть что-то динамическое! Ну, ничего не поделаешь. Мне нравился ваш отец, генерал, – добавил он серьезным тоном, – и если слово его внука весит сейчас меньше, чем слово кучки погонщиков мулов, значит, мы дошли в Англии до такого альтруизма, что вряд ли выживем. Я вам сообщу, что скажет мой племянник. До свидания, генерал; до свидания, милый юноша, – шрам у вас ужасный. До свидания, Монт-младший, вы неисправимы.
Спускаясь по лестнице, сэр Лоренс взглянул на часы.
– Пока что, – сказал он, – все дело заняло у нас двадцать минут… ну, скажем, двадцать пять, считая дорогу. Таких темпов нет даже в Америке, а мы еще чуть было не приобрели в придачу продолговатую молодую женщину. А теперь в Кофейню, к Халлорсену! – Они свернули на Сент-Джеймс-стрит.
– Эта улица, – продолжал сэр Лоренс, – Мекка западного франта, как Рю-де-ла-Пэ – Мекка западной франтихи.
Он не без ехидства оглядел своих спутников. Вот образцовые экземпляры той породы, которая служит и предметом зависти и предметом насмешек в целом мире! На всем протяжении Британской империи мужчины, скроенные по их образу и подобию, трудятся и гоняют мячи во славу своей нации. Солнце никогда не заходит над людьми этой породы; история, взглянув на них, поняла, что их ничем не проймешь. Сатирики мечут в них свои стрелы, но стрелы эти отскакивают, словно от невидимой брони. «Эта порода, – думал сэр Лоренс, – спокойно шествует через века, по всему земному шару; у нее нет тонкости в обхождении, она не блещет ни образованностью, ни силой, ни вообще чем бы то ни было, зато в ней живет скрытое, неистребимое убеждение, что она-то и есть соль земли».
– Да, – сказал он на пороге Кофейни, – по-моему, это – пуп земли. Другие могут утверждать, что Северный полюс, Рим, Монмартр, а я говорю – Кофейня, самый старый и, судя по канализации, самый скверный клуб в мире. Пойдем мыть руки или, может, не будем доставлять себе напрасных мучений? Решено. Сядем здесь и подождем апостола заморской канализации. По-моему, он человек неугомонный. Жаль, что мы не можем стравить его с маркизом. Я бы поставил на старика.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.