Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
– Вот и он, – сказал Хьюберт.
В низеньком холле самого старого клуба на свете американец казался особенно рослым.
– Здравствуйте, сэр Лоренс Монт… – произнес он, здороваясь. – А! Черрел! Генерал сэр Конвей Черрел? Считаю за честь познакомиться с вами, генерал. Чем могу служить, господа?
Он слушал рассказ сэра Лоренса, и лицо его все больше вытягивалось.
– Вот безобразие! – сказал он. – Этого я не допущу. Сейчас же пойду к послу Боливии. И, знаете, Черрел, я записал адрес вашего слуги Мануэля; дам телеграмму американскому консулу в Ла‑Пас, чтобы тот немедленно взял у него письменное свидетельство, подтверждающее ваш рассказ. Неслыханная глупость! Вы меня извините, господа, но я не могу сидеть спокойно, пока не нажму на все педали.
И, кивком простившись со всеми, он исчез. Трое англичан снова сели.
– Да, старому Шропширу трудно будет с ним тягаться, – сказал сэр Лоренс.
– Так вот он какой, этот Халлорсен, – сказал генерал, – недурен.
Хьюберт не произнес ни слова. Он был тронут.
Глава семнадцатая
По дороге к приходу святого Августина-в-Лугах встревоженные девушки долго молчали.
– Не знаю, кого из них больше жалеть, – сказала вдруг Динни. – Никогда раньше не представляла себе, что такое сумасшествие. Люди обычно либо смеются над ним, либо прячут подальше от глаз. А по-моему, это самое большое несчастье на свете, особенно когда у человека бывают минуты просветления и он сам это сознает.
Джин поглядела на нее с удивлением. Она привыкла, что Динни насмешница, а тут в ней вдруг мелькнуло что-то новое.
– Куда теперь?
– Свернем сюда, нам надо пересечь Юстон-роуд. Вряд ли тетя Мэй сможет устроить нас у себя. У нее наверняка живет какой-нибудь начинающий борец с трущобами. Ничего, если она не сможет, мы позвоним Флер. Жаль, что я раньше об этом не подумала.
Опасения Динни сбылись: в доме священника яблоку негде было упасть, тетя Мэй куда-то ушла, зато они застали дядю Хилери.
– Раз уж мы здесь, надо выяснить, согласится ли дядя Хилери вас окрутить, – шепнула Динни.
Хилери впервые за три дня улучил свободный часок и, скинув пиджак, вырезал из дерева модель ладьи викингов. Строить миниатюрные модели старинных кораблей было его любимым отдыхом, у него теперь не оставалось ни времени, ни сил, чтобы лазить по горам. Правда, излюбленное занятие требовало больше времени, чем всякое другое, а времени у него было меньше, чем у кого бы то ни было, но это его не останавливало. Он познакомился с Джин и, извинившись, продолжал заниматься своим делом.
– Дядя Хилери, Джин выходит замуж за Хьюберта, – сразу же заявила Динни, – и они не хотят дожидаться оглашения; вот мы и приехали спросить, не можешь ли ты их обвенчать.
Рука Хилери, державшая стамеску, застыла, глаза хитро сощурились и превратились в щелки.
– Боитесь передумать? – спросил он.
– Вовсе нет, – ответила Джин.
Хилери посмотрел на нее внимательнее. С двух слов и одного взгляда он понял, что перед ним девица с характером.
– Я знаю вашего отца, – сказал Хилери, – он не любит торопиться.
– Папа не возражает.
– Это верно, – сказала Динни, – я его видела.
– А твой отец, дорогая?
– И он не будет возражать.
– Если он согласится, – сказал Хилери, снова принимаясь резать корму своего корабля, – я готов. Если вы твердо решили, какой смысл откладывать? – Он повернулся к Джин. – Из вас вышла бы альпинистка; вот только сезон прошел, а то я посоветовал бы вам провести медовый месяц в горах. Но почему бы вам не покататься по Северному морю на траулере?
– Дядя Хилери отказался от поста настоятеля собора, – пояснила Динни. – Он славится своим аскетизмом.
– Мне бы не пошла шляпа, которую носит епископ, Динни, но признаюсь тебе, с тех пор мне и жизнь не мила. И почему я отказался от такого привольного житья? У меня было бы время вырезать модели всех кораблей на свете, писать письма в газеты и отращивать себе животик. Вот и тетя не перестает меня за это пилить. Всякий раз, когда я вспоминаю о том, чего добился дядя Франтик своей внушительной внешностью и как он выглядел после кончины, передо мной проходит моя загубленная жизнь, и мне ясно, что стоит только снять с меня хомут, как я рухну. А отцу вашему здорово достается, мисс Тасборо?
– Да нет, он больше прохлаждается, – сказала Джин, – но у нас ведь деревня.
– Дело не только в этом. Прохлаждаться и думать, будто что-то делаешь, – это так естественно.
– Если только это не противоестественно… – вставила Динни. – Да! Дядя, к Диане сегодня неожиданно явился капитан Ферз.
Хилери сразу перестал улыбаться.
– Ферз! Это либо очень страшная, либо очень благая весть. Адриан знает?
– Да; я за ним ездила. Он сейчас там с капитаном Ферзом. Дианы не было дома.
– Ты видела Ферза?
– Я вошла в дом и разговаривала с ним, – сказала Джин. – Он показался мне вполне нормальным, если не считать того, что он меня запер.
Хилери все еще стоял, не шевелясь.
– Ну, до свидания, дядя; мы едем к Майклу.
– До свидания и большое спасибо, мистер Черрел.
– Да, – рассеянно откликнулся Хилери, – будем надеяться на лучшее.
Девушки снова сели в машину и поехали в Вестминстер.
– Он явно ожидает худшего, – сказала Джин.
– Не удивительно, – ведь что бы ни случилось, все равно это будет ужасно.
– Спасибо!
– Да нет же! – сказала Динни. – Я вовсе не о тебе.
И ее снова поразила целеустремленность Джин: она сейчас может думать только об одном. В Вестминстере, у самого дома Майкла, они встретили Адриана; он позвонил по телефону Хилери и узнал, куда они поехали. Убедившись, что Флер устроит их у себя, Адриан ушел, но Динни, встревоженная его видом, побежала за ним. Он шагал к реке, и она нагнала его на углу площади.
– Может, ты хочешь побыть один?
– Тебе, Динни, я всегда рад. Пойдем.
Динни взяла его под руку, и они быстро зашагали по набережной к западу. Она молчала, предоставляя ему начать разговор.
– Знаешь, – сказал он наконец, – я несколько раз ездил в клинику, чтобы узнать, как обстоят дела с Ферзом и хорошо ли там с ним обращаются. А последние месяцы я там не был и вот наказан. Но меня ужасно угнетали эти поездки. Я туда только что звонил. Они хотели за ним приехать, а я им запретил. К чему? Там подтверждают, что последние две недели он был совершенно нормальным. В таких случаях они, оказывается, выжидают месяц, прежде чем сообщить близким. Сам Ферз говорит, что он здоров уже три месяца.
– А что собой представляет эта клиника?
– Большой загородный дом, – там всего около десяти пациентов, у каждого своя комната и свой служитель. Наверно, это одна из лучших клиник такого рода. Но меня всегда приводила в ужас стена, утыканная гвоздями, которой обнесен участок, да и самый дух, который царит в клинике, – будто там что-то прячут. Или я слишком чувствителен, или сумасшествие действительно самое страшное бедствие на свете.
Динни стиснула его руку.
– Мне тоже так кажется. А как же он убежал?
– Ферз вел себя так разумно, что они совсем потеряли осторожность; он как будто сказал, что приляжет, и улизнул во время обеда. Видно, Ферз заметил, что какой-то торговец появляется каждый день в один и тот же час, – пока сторож принимал покупки, он проскользнул в ворота, дошел до станции пешком, а там сел в первый поезд. Оттуда до Лондона всего двадцать миль. Когда они его хватились, он уже добрался до города. Завтра я туда поеду.
– Бедный дядя! – ласково сказала Динни.
– Что ж, дорогая, такова жизнь. Вот уж не думал, что попаду в такую переделку! Сомнительное удовольствие.
– У него это наследственное?
Адриан кивнул.
– Дед его умер в смирительной рубашке. Если бы не война, с Ферзом, может быть, ничего бы и не случилось, но кто знает? Наследственное сумасшествие! Какая несправедливость! Нет, Динни, я не верю, что милосердие божие проявляется в форме, понятной нам, людям, или что оно похоже на наше милосердие. Всеобъемлющая созидательная сила, божественное провидение без начала и конца – это я еще могу допустить. Но заставить эту силу печься о нас, смертных, – увы, невозможно. Взять хотя бы сумасшедший дом! О нем ведь страшно и подумать. А раз так, каково же несчастным, которых туда упекли? Люди отзывчивые шарахаются от них и отдают их во власть людям черствым, – и тут уж да поможет им бог!
– Но, по-твоему, бог и не думает им помогать.
– Кто-то когда-то сказал, что помощь человека человеку – это единственное проявление божественного начала.
– А дьявольского начала?
– Зло, причиняемое человеком человеку, а я бы добавил: и животным…
– Но ведь это чистейший Шелли, дядя.
– Лестное сравнение. Но я, кажется, начинаю совращать тебя с пути истинного.
– Нельзя совратить с пути, по которому не идут. А вот и Окли-стрит. Хочешь, я зайду и спрошу Диану, не нужно ли ей чего-нибудь?
– Еще бы! Я подожду тебя на углу, и большое тебе спасибо.
Динни подошла к дому быстрым шагом, не глядя по сторонам. Ей открыла все та же горничная.
– Я не хочу входить, но вы узнайте потихоньку у миссис Ферз, все ли в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. И скажите, что я остановилась у миссис Майкл Монт, но готова в любую минуту приехать и побыть у вас, если миссис Ферз захочет.
Служанка ушла, а Динни вся превратилась в слух, но сверху не доносилось ни звука.
– Миссис Ферз велела вас от души поблагодарить, – сказала, вернувшись, горничная, – она непременно даст знать, если вы понадобитесь. Сейчас у нас все в порядке, мисс, но – боже мой! – мы совсем потеряли голову, хоть и надеемся на лучшее. И еще миссис Ферз вам кланяется и просит мистера Черрела не беспокоиться.
– Спасибо; передайте ей от нас привет и скажите, что мы всегда к ее услугам.
Таким же быстрым шагом, не глядя по сторонам, Динни вернулась к Адриану. Она передала ему слова Дианы, и они пошли дальше.
– Мучительная неизвестность, – сказал Адриан, – что может быть страшнее?. Боже мой, и сколько это будет продолжаться? Но ведь она просила не беспокоиться… – И у него вырвался невеселый смешок.
Стало темнеть, и в этом неверном полумраке пролеты улиц и мостов были словно оборваны безрадостной мглой. Но зажглись фонари, сумерки отступили, дома снова приобрели очертания, контуры их смягчились.
– Динни, дорогая, – сказал Адриан, – какие уж тут со мной прогулки; давай вернемся.
– Тогда пойдем к Майклу, вместе поужинаем, – пожалуйста, дядя!
Адриан покачал головой.
– Таким, как я сейчас, не место на пиру. Да я и держать-то себя за столом прилично не сумею, как говорила твоя няня.
– Она вовсе этого не говорила, не так уж она была строга. Няня у нас была шотландка. А Ферз – шотландская фамилия?
– Предки его, возможно, и вышли из Шотландии. Но Рональд – из Западного Сассекса, откуда-то с Меловых холмов на юге Англии; старинный род.
– А тебе не кажется, что в старых семьях много странностей?
– Почему? Правда, когда в старой семье случается что-нибудь неладное, это сразу бросается в глаза: ведь старые семьи у всех на виду. Однако в старых семьях гораздо меньше браков между близкими родственниками, чем в деревне.
Стараясь его отвлечь, Динни продолжала:
– Ты не думаешь, что старинный род имеет свои преимущества?
– А что такое старинный род? В известном смысле все семьи одного возраста. Но если ты имеешь в виду достоинства, которые вырабатываются в результате скрещивания из поколения в поколение внутри определенной касты, – не знаю. Конечно, можно говорить о «хорошей породе», как мы говорим о собаках или лошадях, но такую же породу можно получить в любых благоприятных природных условиях, например, в горных долинах на севере Англии или у моря – всюду, где людям живется получше. Здоровая порода дает здоровое потомство – в этом нет сомнений. Я помню деревни на севере Италии, где нет никакой знати, – однако все жители там красивые и породистые. Но если речь идет о потомстве от гениев или людей выдающихся – тут я сильно опасаюсь, не получится ли уродство вместо гармонии. Семьи с военными или флотскими традициями, где родоначальниками были солдаты и моряки, пожалуй, счастливее других: они получили в наследство хорошее здоровье и не слишком много ума; зато наука и коммерция очень калечат людей. Нет! Единственное, в чем, по-моему, старинные семьи имеют свои преимущества, – это в том воспитании, какое они могут дать детям: им прививают определенные традиции, внушают определенные моральные устои; пожалуй, у них больше возможностей и на ярмарке невест; они растут на свежем воздухе; наконец им проще определить свое призвание и вступить на избранный путь. То, что называют «породой» в человеке, – свойство скорее духовное, чем физическое. Наши мысли и чувства зависят главным образом от традиций, привычек и воспитания. Но я, наверно, тебе надоел.
– Нет, что ты, дядя; мне так интересно. Значит, ты веришь, что по наследству передается скорее мировоззрение, чем физические свойства? Да, но одно с другим тесно связано.
– И ты думаешь, что старинные традиции исчезают и скоро нечего будет передавать дальше?
– Не знаю. Традиции необычайно живучи, а у нас в Англии все устроено так, чтобы их сохранить. У нас столько руководящих постов, а наиболее подходящие для них люди – это те, кто еще с детства привык к самостоятельности, в ком воспитали скромность и чувство долга. Такие люди у нас держат в руках, например, армию, и я думаю, она так и останется у них в руках. Но в наши дни привилегии можно оправдать лишь тем, что ты бежишь, высунув язык, пока не свалишься замертво.
– Многие сперва валятся замертво, а потом уж пытаются бежать, – сказала Динни. – Ну, вот мы снова дошли до Флер. Пойдем, дядя, я тебя очень прошу. Если Диане что-нибудь понадобится, ты будешь под рукой.
– Хорошо, дорогая, и спасибо тебе – ты навела меня на тему, о которой я часто думаю. Ах ты, лиса!
Глава восемнадцатая
Джин висела на телефоне до тех пор, пока не обнаружила Хьюберта в Кофейне и не узнала от него последние новости. Она прошла мимо Динни и Адриана, когда они входили в дом.
– Ты куда?
– Скоро приду, – ответила Джин и свернула за угол.
Она плохо знала Лондон и сразу же подозвала такси. Доехав до Итон-сквер, она отпустила такси у подъезда внушительного, мрачного здания и позвонила.
– Лорд Саксенден в городе?
– Да, миледи, но его нет дома.
– Когда он придет?
– К ужину, но…
– Я подожду.
– Извините… миледи…
– Я никакая не леди, – сказала Джин, подавая ему визитную карточку, – но он все равно меня примет.
С минуту слуга еще сопротивлялся, но она поглядела на него в упор, и он капитулировал.
– Прошу вас, пройдите, ми… мисс.
Джин вошла. В маленькой гостиной не было ничего, кроме стульев с позолотой в стиле ампир, двух мраморных столиков на консолях и канделябра.
– Пожалуйста, передайте ему мою карточку, как только он войдет.
Тем временем слуга, по-видимому, овладел собой.
– Милорд будет очень занят, мисс.
– Мне тоже очень некогда, не беспокойтесь.
И она уселась на позолоченный стул. Слуга удалился. Джин сидела спокойная, подтянутая, решительная, сцепив длинные пальцы загорелых рук, с которых сняла перчатки, и поглядывала то на площадь за окном, где сгущались сумерки, то на мраморные часы с позолотой. Слуга вошел снова и задернул шторы.
– Может, что-нибудь передадите, мисс, или оставите записку?
– Нет, спасибо.
Он потоптался на месте, поглядывая на нее с опаской, точно боялся, что она вот-вот выхватит револьвер.
– Мисс Тасбер? – переспросил он.
– Тасборо, – ответила Джин. – Лорд Саксенден меня знает. – И снова посмотрела на слугу в упор.
– Хорошо, хорошо, мисс, – поспешно ответил он и ретировался.
Стрелки часов приближались к семи, когда она услышала наконец голоса в холле. Дверь тотчас же открылась, и вошел лорд Саксенден с ее карточкой в руках; лицо его сияло благодушным самодовольством.
– Очень рад! – сказал он. – Очень рад.
Джин подняла на него глаза и подумала: «Ну, заблеял, старый козел». И протянула ему руку.
– Как мило с вашей стороны, что вы меня приняли.
– Ну, что вы!
– Я хотела сообщить вам о моей помолвке с Хьюбертом Черрелом; помните его сестру? Она была у Монтов. Вы слышали об этом нелепом требовании выдать его боливийским властям? Глупее ничего не придумаешь, – ведь он стрелял, защищая свою жизнь; у него страшный шрам, он может показать вам его в любую минуту.
Лорд Саксенден пробурчал что-то невнятное. В глазах у него появился холодок.
– Вот я и хотела вас просить положить этому конец. Я знаю, вы все можете.
– Я? Ничуть… вы ошибаетесь.
Джин улыбнулась.
– Конечно, можете. Все это знают. А для меня это так важно…
– Но тогда, в тот вечер, вы еще не были помолвлены?
– Нет.
– Как это вы так вдруг?
– А разве не все помолвки происходят вдруг?
Она, видимо, не представляла себе, какой удар нанесли ее слова этому пятидесятилетнему человеку, который вошел сюда с робкой надеждой, что покорил это юное существо; но она все же поняла, что чем-то разочаровала его, да она и сама, кажется, разочаровалась в нем. Лицо его приняло вежливое, настороженное выражение.
«Ну и бестия», – подумала Джин. Тон у нее сразу стал другим, и она сухо заявила:
– В конце концов капитан Черрел – кавалер ордена «За особые заслуги». Неужели англичанин бросит в беде англичанина? Особенно если учился с ним в одной школе…
Даже в этот миг крушения иллюзий этот мастерский выпад произвел впечатление на бывшего «Зазнайку Бентхема».
– Вот как! Он тоже из Харроу?
– Да. И вы знаете, как трудно ему пришлось в экспедиции. Динни читала вам отрывки из его дневника.
Лицо лорда побагровело, и он сказал с непонятным для нее раздражением:
– Вы, юные дамы, должно быть, полагаете, что мне больше нечего делать, как вмешиваться в чужие дела. Выдача лиц, обвиняемых в преступлениях, – дело судебное.
Джин взглянула на него сквозь ресницы, и несчастный лорд дернулся, словно хотел спрятать голову под крыло.
– Что я могу сделать? – проворчал он. – Меня и слушать не будут.
– Попробуйте, – возразила Джин. – Есть люди, которых всегда слушают.
Глаза у лорда Саксендена стали совсем рачьими.
– Вы сказали, что у него есть шрам. Где?
Джин закатала левый рукав.
– Отсюда до сих пор. Он выстрелил, когда тот человек снова на него набросился.
– Гм!
Он не сводил глаз с ее руки, потом опять глубокомысленно хмыкнул; наступило молчание, и Джин спросила:
– А вам было бы приятно, если бы вас выдали как преступника, лорд Саксенден?
Он нетерпеливо махнул рукой.
– Это вам не шутки, это – государственное дело, моя милая.
Джин снова на него поглядела.
– Неужели вы хотите меня уверить, будто у нас не пользуются протекцией?
Он рассмеялся.
– Приходите пообедать со мной в ресторане Пьемонт… когда? Послезавтра… нет, через два дня, и я вам скажу, удалось ли мне что-нибудь сделать.
Джин отлично знала, когда надо поставить точку; на приходских собраниях она никогда не затягивала своих речей. Она протянула ему руку.
– Большое спасибо! В половине второго?
Лорд Саксенден кивнул с некоторым удивлением. Молодая женщина отличалась прямотой, и это невольно нравилось человеку, всю жизнь погруженному в государственные дела, где прямоты, как известно, днем с огнем не сыщешь.
– До свидания! – сказала Джин.
– До свидания, мисс Тасборо. Поздравляю с помолвкой.
– Спасибо. Все теперь зависит от вас, правда?
И не успел он ответить, как Джин уже исчезла. Обратно она шла пешком, хладнокровно обдумывая положение. Мысль ее работала трезво, четко, со свойственной ей привычкой во всем полагаться только на себя. Ей нужно повидать Хьюберта сегодня же! Придя домой, она тут же позвонила в Кофейню.
– Это ты, Хьюберт? Говорит Джин.
– Да, дорогая?
– Приходи сюда после ужина. Мне надо тебя видеть.
– Около девяти?
– Да. Люблю. Все.
И она повесила трубку.
Прежде чем пойти наверх и переодеться, Джин замерла на минуту – настоящая тигрица! Гибкая, будто всегда готовая к прыжку – такую не остановишь, – она была сама Юность, бесстрашно вступающая в жизнь; в этой стильной, чопорной гостиной Флер она чувствовала себя как дома, и в то же время невольно казалось, что ей здесь тесно.
Когда кто-нибудь из сидящих за столом чем-нибудь серьезно взволнован, а остальные это знают, беседа ограничивается салонной болтовней. Все тщательно избегали разговора о Ферзах. Адриан ушел сразу после кофе. Динни проводила его до дверей.
– Спокойной ночи, дорогой. Перед сном я на всякий случай уложу чемодан; здесь всегда можно поймать такси. Обещай мне не волноваться.
Адриан улыбнулся, хотя на нем лица не было.
Возвращаясь в гостиную, Динни столкнулась с Джин, и та рассказала ей последние новости о деле Хьюберта. Когда первый испуг прошел, Динни вспыхнула от негодования.
– Какая страшная подлость!
– Да, – сказала Джин. – С минуты на минуту придет Хьюберт, и мне надо поговорить с ним наедине.
– Тогда отведи его наверх, в кабинет Майкла. Я пойду к Майклу и все ему расскажу. Об этом надо сказать в парламенте… Да, но он распущен сейчас на каникулы, – вспомнила Динни. – Он, кажется, заседает только тогда, когда это никому не нужно.
Джин дождалась Хьюберта в холле. Они поднялись в кабинет, где на стенах были развешаны афоризмы трех последних поколений; Джин усадила Хьюберта в самое. удобное кресло, а сама устроилась у него на коленях.
Так она просидела несколько минут, обняв его за шею и прижавшись к нему лицом.
– Ну, хватит, – сказала она затем, поднимаясь и закуривая. – Ничего у них из этой затеи не выйдет.
– А если выйдет?
– Нет. А если да, – тем скорее мы должны обвенчаться.
– Девочка моя, я не могу.
– Ты должен. И не думай, пожалуйста, что если тебя выдадут – а этого, конечно, не будет, – я не поеду с тобой. Поеду, и тем же пароходом, – все равно, обвенчаемся мы или нет.
Хьюберт смотрел на нее с восхищением.
– Ты просто чудо, – сказал он, – но…
– Ну да, я знаю, что ты скажешь. Знаю я и твои рыцарские чувства, и что ты хочешь сделать меня несчастной для моего собственного блага, и что подумает отец… и так далее, и тому подобное. Я была у твоего дяди Хилери. Он согласен нас обвенчать, а он – священник и человек с большим жизненным опытом. Давай расскажем ему, что произошло, и, если после этого он не откажется от своего обещания, мы обвенчаемся. Пойдем к нему завтра же утром вместе.
– Но…
– Никаких «но»! Ему ты можешь верить: по-моему, он настоящий человек.
– Верно, – сказал Хьюберт, – он человек, каких мало.
– Вот и хорошо; значит, договорились. Теперь можешь опять меня поцеловать.
Джин снова заняла свое место у него на коленях, и, если бы не ее тонкий слух, Динни застала бы их в такой позе, но когда Динни открыла дверь, Джин уже разглядывала «Белую обезьяну» на стене, а Хьюберт вынимал портсигар.
– Какая замечательная обезьяна, – сказала Джин. – Мы поженимся, Динни, несмотря на всю эту ерунду, если только ваш дядя Хилери не передумает. Хочешь, поедем к нему с нами завтра утром?
Динни взглянула на брата; Хьюберт поднялся с кресла.
– Безнадежно, – сказал он. – Ничего не могу с ней поделать.
– А без нее и подавно. Ты только подумай, Динни! Он воображает, что, если дело будет плохо и его вышлют, я с ним не поеду! Мужчины просто младенцы! А ты что скажешь?
– Я рада за вас.
– Не забудь, Джин, – сказал Хьюберт, – все зависит от дяди Хилери.
– Да. Он человек практичный, и, как он скажет, так и будет. Зайди за нами завтра в десять. Отвернись, Динни. Я его разок поцелую, а потом ему пора идти.
Динни отвернулась.
– Пошли, – сказала Джин.
Они спустились вниз, и вскоре девушки отправились спать. Комнаты их были рядом и обставлены с присущим Флер вкусом. Они немного поболтали, поцеловались и разошлись.
Динни раздевалась не спеша. В окнах домов, выходивших на тихую площадь, где жили большей частью члены парламента, разъехавшиеся сейчас на каникулы, светилось мало огней; ни малейшее дуновение ветерка не шевелило темные ветви деревьев; воздух, струившийся в открытое окно, был так не похож на душистый воздух деревенской ночи, а глухой гул города не давал Динни успокоиться после всех треволнений этого долгого дня.
«Я бы не могла жить с Джин, – думала она и тут же добавила, справедливости ради, – но Хьюберт сможет. Ему именно это и нужно». И она невесело улыбнулась, почувствовав обиду. Да, ее вытеснили из сердца брата. Она легла в постель, но долго не могла заснуть, думая о страхах и отчаянии Адриана, о Диане и этом бедняге, ее муже, который тоскует по ней, отстранен от нее, отлучен от всех на свете. В темноте она видела его горящие, беспокойные глаза, глаза человека, томящегося по дому и покою, лишенного и того и другого. Она натянула на голову одеяло и, чтобы поскорее уснуть, снова и снова твердила детский стишок:
До чего же ты упряма, Мери,
Как твой садик у тебя цветет.
Новые игрушки, белые ракушки,
Милая девчушка рядышком растет.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.