Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
– Видите ли, мисс Динни, есть, конечно, и Аттенборо, но я слышал, что люди из общества обращаются к Фрюину на Саут-Молтон-стрит. Могу найти номер дома в телефонной книге. Говорят, это надежный человек и цену дает справедливую.
– Отлично, Блор. Все это, конечно, пустяки…
– Понимаю, мисс.
– Да! Скажите, Блор, вы бы… как вы думаете, назвать мне свое настоящее имя?
– Нет, мисс Динни, я бы вам не советовал; назовите фамилию моей жены и здешний адрес. Если от них придет письмо, я вам позвоню, и никто ничего не узнает.
– Вы меня очень выручите. А миссис Блор не будет возражать?
– Что вы, мисс, она будет только рада вам услужить. Если хотите, я все сделаю без вас.
– Спасибо, Блор, к сожалению, я должна заняться этим сама.
Дворецкий потер подбородок, глядя на Динни с благодушной хитрецой.
– Осмелюсь заметить, мисс, даже с лучшими из них немного притворства не помешает; сделайте безразличный вид. Если он не даст настоящую цену, найдутся и другие.
– Огромное спасибо, Блор; я вам скажу, если у меня ничего не выйдет. Половина десятого – это не слишком рано?
– Я слыхал, мисс, это самое подходящее время: со сна они покладистее.
– Вы просто золото, Блор!
– Говорят, он парень с головой – угадает настоящую даму с первого взгляда. Не примет вас за одну из этих финтифлюшек.
Динни приложила палец к губам.
– Только честное благородное, Блор?
– Не сомневайтесь, мисс. После мистера Майкла вы всегда были моей любимицей.
– А вы – моим любимцем, Блор.
Тут вошел ее отец, она раскрыла «Таймс», а Блор удалился.
– Хорошо спал, папа?
Генерал кивнул.
– Как мамина голова?
– Лучше. Она сейчас сойдет вниз. Мы решили, что нельзя распускаться.
– Конечно, дорогой, ты совершенно прав. Может, нам позавтракать, не ожидая остальных?
– Эм завтракает у себя, а Лоренс уже позавтракал в восемь. Завари кофе.
Динни, разделявшая страсть тети к хорошему кофе, принялась священнодействовать.
– Как Джин? – спросил вдруг генерал. – Она к нам не приедет?
Динни не подняла глаз.
– Не думаю, папа; у нее сейчас слишком беспокойно на душе; наверно, ей захочется побыть одной. Мне бы хотелось на ее месте.
– Еще бы. Бедняжка. Во всяком случае, она не размазня. Я рад, что Хьюберт женился на девушке с характером. Эти Тасборо – славные люди. Помню одного ее дядю в Индии – бесстрашный был человек, командовал полком гурков; они готовы были за ним в огонь и в воду. Дай-ка вспомнить, где это его убили?
Динни только ниже склонилась над кофейником.
Около половины десятого она вышла на улицу, положив кулон в сумочку и надев свою лучшую шляпку. Ровно в половине десятого она была на Саут-Молтон-стрит и поднималась на второй этаж, – ломбард помещался над каким-то магазином. В просторной комнате, за столом красного дерева, сидели два джентльмена, которых она приняла бы за солидных букмекеров, если бы знала, как выглядят букмекеры. Она с тревогой вглядывалась в их лица: правда ли, что со сна они покладистые? Вид у них, во всяком случае, был такой, будто они и в самом деле только что встали; один из них шагнул ей навстречу.
Динни мысленно провела языком по пересохшим губам.
– Говорят, вы так любезны, что даете деньги в долг под залог драгоценностей?
– Совершенно верно, мадам.
Это был седой, лысоватый и румяный человек со светлыми глазами; он разглядывал ее через пенсне, которое держал в руке. Потом он надел пенсне на нос, пододвинул стул, указал на него рукой и сел на свое место. Динни тоже села.
– Но мне нужна целая куча денег: пятьсот фунтов. – Она улыбнулась. – У меня фамильная драгоценность, очень милая вещь.
Оба джентльмена слегка поклонились.
– Деньги мне нужны немедленно: я должна заплатить по счету. Вот!
Она вынула из сумочки сверток, развернула его и пододвинула к ним кулон через стол. Потом, вспомнив, что нужно принять безразличный вид, откинулась на стуле и положила ногу на ногу.
С минуту оба джентльмена разглядывали кулон, не шевелясь и не произнося ни слова. Потом второй из них выдвинул ящик стола и достал лупу. Пока он рассматривал кулон, Динни заметила, что первый джентльмен рассматривает ее самое. Такое уж у них разделение труда, решила она. Не обнаружат ли они там или тут подделки? У нее даже дух захватило, но она стойко продолжала сидеть, чуть вздернув брови и полуприкрыв глаза ресницами.
– Это ваша собственность, мадам? – спросил первый джентльмен.
– Да, – решительно сказала Динни, снова вспомнив старую школьную поговорку.
Второй джентльмен опустил лупу и прикинул вес кулона в руке.
– Очень мило, – сказал он. – Старомодно, но очень мило. И на какой срок вам нужны деньги?
Динни и не думала о сроке, но теперь храбро сказала:
– На шесть месяцев; но я надеюсь, кулон можно выкупить и раньше?
– Ну конечно. Вы сказали: пятьсот?
– Да, пожалуйста.
– Если вы согласны, мистер Бонди, – сказал второй джентльмен, – у меня нет возражений.
Динни подняла глаза на мистера Бонди. Неужели он сейчас скажет: «Нет, ведь она наврала»? Но вместо этого он прикрыл нижней губой верхнюю, поклонился ей и произнес:
– Согласен.
«Интересно, – подумала она, – верят они всему, что им говорят, или не верят ничему? Хотя не все ли им равно – кулон-то остается у них, и верить должна я… вернее, Джин».
Второй джентльмен смахнул кулон со стола в ящик и, вынув конторскую книгу, стал что-то писать. Мистер Бонди направился к сейфу.
– Вы хотите наличными, мадам?
– Пожалуйста.
Второй джентльмен с усиками, в белых гетрах – глаза у него были чуть навыкате – протянул Динни книгу.
– Вашу фамилию и адрес, мадам.
Когда она писала – «миссис Блор» и адрес тети на Маунт-стрит, – она мысленно закричала «караул» и судорожно сжала левую руку: ведь она совсем забыла, что на ней нет обручального кольца. Как на грех перчатка отлично облегала руку, и на безымянном пальце не было никакой выпуклости.
– При выкупе этой вещи вы нам заплатите двадцать восьмого апреля будущего года пятьсот пятьдесят фунтов. После этой даты, если вы не дадите о себе знать, кулон поступит в продажу.
– Да, конечно. Но если я выкуплю его раньше?
– Тогда вы заплатите соответственно меньше. Мы берем двадцать процентов годовых, так что, скажем, через месяц, считая с сегодняшнего дня, мы возьмем только пятьсот восемь фунтов шесть шиллингов восемь пенсов.
– Понимаю.
Первый джентльмен оторвал листок бумаги и дал его Динни.
– Вот квитанция.
– А если я не смогу прийти сама, – с этой квитанцией кулон может выкупить кто угодно?
– Да, мадам.
Динни положила квитанцию в сумочку, – сунув туда как можно глубже левую руку, – и стала слушать, как мистер Бонди отсчитывает банкноты. Он считал артистически; бумажки приятно хрустели и были совсем новенькие. Она взяла их правой рукой, положила в сумочку и, все еще пряча левую руку, поднялась со стула.
– Большое спасибо.
– Не за что, мадам; это мы вам обязаны. Всегда к вашим услугам. До свидания!
Динни поклонилась и медленно пошла к выходу. У самой двери она взглянула из-под ресниц и отчетливо увидела, как первый джентльмен подмигнул второму.
Захлопнув сумочку, она в раздумье стала спускаться по лестнице.
«Любопытно, что они обо мне подумали: наверно, что я жду незаконного ребенка или просто проигралась на скачках?» Так или иначе, деньги она получила, а времени было всего без четверти десять. У Кука[34]34
Туристская фирма.
[Закрыть] их обменяют или по крайней мере скажут, где достать бельгийскую валюту.
Но потребовалось съездить в несколько мест, и ушел целый час, прежде чем Динни обменяла большую часть денег на бельгийские франки и, запыхавшись, прибежала на перрон вокзала Виктория. Она медленно двинулась вдоль поезда, заглядывая в каждый вагон, и прошла уже две трети состава, когда услышала за спиной знакомый голос:
– Динни!
Оглянувшись, она увидела Джин в дверях одного из купе.
– Ах, вот ты где] Я очень торопилась. У меня, наверно, ужасно встрепанный вид?
– У тебя встрепанного вида никогда не бывает.
– Ну, я все сделала! А вот тебе и добыча: пятьсот фунтов, почти все в бельгийских франках.
– Прекрасно.
– И квитанция. Каждый может по ней получить. Они берут двадцать процентов годовых, считая с сегодняшнего дня, но если ты до двадцать восьмого апреля его не выкупишь, кулон продадут.
– Оставь квитанцию себе, Динни. – Джин понизила голос. – Если нам придется действовать, нас здесь не будет. Есть несколько стран, которые не имеют дипломатических отношений с Боливией, – там мы и подождем, пока все как-нибудь уладится.
– А-а, – беспомощно сказала Динни. – Тогда бы я выторговала побольше. Они в него прямо вцепились.
– Ничего! Мне пора. Главный почтамт, Брюссель. До свидания! Передай Хьюберту, что я его люблю и что все идет нормально.
Она обняла Динни, чмокнула ее и вскочила в поезд. Поезд тотчас же тронулся, а Динни все стояла и махала, глядя на обращенное к ней смеющееся смуглое лицо.
Глава тридцать четвертая
После такого деятельного и успешного начала дня время тянулось особенно долго: ведь теперь ей больше нечего было делать.
Отсутствие министра внутренних дел и боливийского посланника тормозило все хлопоты, даже если бы она и могла принять в них участие, что было весьма сомнительно. Оставалось только ждать и терзаться от беспокойства. До обеда Динни бродила по улицам, разглядывая витрины и людей, которые разглядывали витрины. Потом она зашла в кафе, съела яйцо с гренками и отправилась в кино со смутной надеждой, что безумные планы Джин и Алана покажутся ей более осуществимыми, если она увидит что-нибудь подобное на экране. Ей не повезло. В фильме, который она смотрела, не было ни самолетов, ни прерий, ни сыщиков, ни бегства из когтей закона; это был незамысловатый рассказ о каком-то французе не первой молодости, который целый час плутал по чужим спальням без пагубных последствий для чьей бы то ни было добродетели. И все-таки Динни получила удовольствие: герой был милый и, пожалуй, самый законченный враль, каких ей доводилось видеть.
У Динни стало теплее и легче на сердце, и она снова двинулась на Маунт-стрит.
Там она обнаружила, что отец и мать уехали послеобеденным поездом в Кондафорд, и это ее смутило. Вернуться ей домой и «выполнять дочерний долг»? Или «остаться на посту» на случай, если она понадобится здесь?
Динни в нерешительности пошла в свою комнату и нехотя стала укладываться. Она выдвинула ящик комода, и ей попался на глаза дневник Хьюберта, с которым она все еще не расставалась. Рассеянно перелистывая рукопись, она набрела на запись, где ничего не говорилось о пережитых тяготах и которой она поэтому не помнила:
«Я только что прочел в книге: „Конечно, наше поколение не проведешь: оно знает, как тщетны наши усилия, имеет мужество не закрывать на это глаза и говорить себе – остается только ловить миг наслаждения. Это сказано о моем поколении, о поколении, которое пережило войну и ее последствия; я знаю, многие так рассуждают. Но, если вдуматься, так рассуждать мог любой человек во все времена, и уж, во всяком случае, то поколение, которое испытало удар, нанесенный Дарвином религии. А к чему сводятся такие рассуждения? Допустим, вы разуверились в религии, браке, договорах между державами, честности в коммерческих делах, свободе и всяческих идеалах; поняли, насколько все это относительно и не сулит награды ни на этом свете, ни на том – впрочем, тот, может, и вовсе не существует; допустим, вы пришли к выводу, что единственная нерушимая ценность – наслаждение, и решили, что будете жить только ради него, – разве вы этим приблизились к своей цели? Нет! Наоборот, отдалились от нее. Если каждый открыто провозгласит своим символом веры погоню за наслаждением, все станут за ним гнаться, расталкивая друг друга и работая локтями, – и горе неудачнику. А неудачниками окажутся почти все, и в первую очередь те дармоеды, которым такой символ веры больше всего по душе, так что они-то уж безусловно не смогут насладиться жизнью. Ведь те идеалы, которые все эти люди ни в грош не ставят, – только правила уличного движения, выработанные веками для того, чтобы не мешать друг другу и чтобы на свете получше жилось не только наглецам, хапугам, бандитам и ловкачам. Все наши устои – религия, брак, договоры между державами, закон и прочее – это всего лишь проявления заботы о том, чтобы люди не обижали друг друга, а следовательно, чтобы не обидели тебя самого. Без всего этого мы превратились бы в общество гангстеров и проституток, которым правит кучка сверхгангстеров. Нельзя поэтому относиться с неуважением к другим, если не хочешь быть идиотом и портить жизнь самому себе. Забавнее всего то, что, как бы мы ни рассуждали, мы все это отлично понимаем. Люди, которые болтают, как этот человек в книге, на практике ведут себя совсем иначе. Даже гангстер не выдает своих сообщников. Фактически эта новая философия – иметь мужество признавать тщетность всех усилий и ловить миг наслаждения – не более как пустозвонство; а все-таки в книге это выглядело довольно убедительно“».
Динни как ужаленная выронила листок и замерла; она даже в лице изменилась. Причиной было не то, что она прочла, – она едва ли понимала, что читает. Нет, ее вдруг осенила одна мысль, – удивительно, как она не пришла ей в голову раньше. Динни побежала вниз к телефону и позвонила Флер.
– Слушаю, – ответила Флер.
– Флер, мне нужен Майкл; он дома?
– Да. Майкл, это Динни.
– Майкл? Ты бы мог сейчас же зайти к нам? Насчет дневника Хьюберта. Мне пришла в голову одна мысль, но я бы не хотела говорить об этом по телефону. А может, мне прибежать к вам?.. Ты сам придешь? Хорошо. Если Флер хочет, пусть придет тоже, если нет, – захвати с собой ее здравый смысл.
Майкл пришел один – через десять минут. Волнение Динни, кажется, передалось и ему, и энергия била в нем ключом. Динни увлекла его в нишу гостиной, и они уселись на диван под клеткой попугая.
– Майкл, дорогой, мне вдруг пришла в голову одна мысль: что, если бы нам удалось напечатать дневник Хьюберта? Он не очень большой, и можно дать ему хороший заголовок, например: «Тот, кого предали», или что-нибудь в этом роде…
– «Всеми покинутый», – сказал Майкл.
– Да, «Всеми покинутый»; если показать министру внутренних дел книгу, которая вот-вот выйдет с боевым предисловием, – может, он не станет подписывать ордера. С таким заголовком, предисловием и с поддержкой в печати книга произведет настоящую сенсацию, и очень для министра неприятную. В предисловии можно написать порезче о том, как бросили на произвол судьбы соотечественника, как проявили малодушие и раболепство перед иностранцами и так далее. Пресса на это, безусловно, клюнет.
Майкл взъерошил волосы.
– Это действительно мысль; но тут возникает ряд вопросов. Во-первых, как сделать так, чтобы все это не пахло шантажом. Если мы не сможем этого избежать, вся затея рухнет. Стоит Уолтеру почуять шантаж – он ни за что не уступит.
– Но ведь наша задача – внушить ему, что, если он подпишет ордер, ему придется об этом пожалеть.
– Детка, – сказал Майкл, пуская дым в попугая, – все это надо сделать куда тоньше. Ты не знаешь наших государственных мужей. Они не любят действовать по подсказке и делают только то, что им выгодно, под видом самых высоких побуждений. Заставляя Уолтера руководствоваться побуждениями низменными, надо внушить ему, что они высокие. Без этого ничего не выйдет.
– А разве ему будет мало, если он на словах заявит, что они высокие? Неужели надо, чтобы Уолтер и на самом деле так думал?
– Да, надо, хотя бы при дневном свете. То, что он думает в три часа ночи, не имеет значения. Знаешь, он ведь не дурак. – Майкл снова взъерошил волосы. – Пожалуй, единственный человек, который может нам помочь, – это все тот же Бобби Феррар. Он знает Уолтера как облупленного.
– А он хороший человек? Он захочет?
– Бобби – сфинкс, но очень порядочный сфинкс. Он все знает. Он словно аккумулятор, собирающий слухи, мимо него ничего не пройдет, а мы сможем держаться в тени.
– Но разве не важнее всего – поскорее послать дневник в типографию, чтобы казалось, будто он вот-вот выйдет в свет?
– Да, но вся загвоздка в предисловии…
– Почему?
– Мы ведь хотим, чтобы Уолтер прочитал книгу и пришел к выводу, что подписать ордер – значит нанести Хьюберту незаслуженный удар, – как оно и есть на самом деле. Другими словами, мы хотим затронуть тайные струны его души. Но я уже слышу, как он себе говорит: «Да, не повезло молодому Черрелу, здорово не повезло; но ведь это – решение судьи, да и боливийцы на нас нажимают; к тому же он принадлежит к привилегированному классу, а тут дело тонкое – еще подумают, что мы делаем поблажки аристократам…»
– По-моему, это так несправедливо! – горячо прервала его Динни. – Почему надо жестче подходить к человеку только за то, что он случайно родился не сыном сапожника? Это просто трусость.
– Да, но в этом смысле все мы трусы. Однако предоставим слово Уолтеру, которого ты прервала. «Нельзя делать поблажки, – продолжает он. – К тому же малые страны требуют к себе особого уважения».
– Но почему? – снова прервала его Динни. – Мне кажется…
– Знаю, Динни, знаю, – жестом остановил ее Майкл. – Но это как раз тот психологический момент, когда откуда ни возьмись появляется Бобби и говорит: «Между прочим, тут еще будет предисловие. Мне его показали. Там проводится мысль, что Англия любит проявлять великодушие за счет своих собственных подданных. Довольно-таки едко сказано, сэр. Пресса за это ухватится. Старая песенка – „Мы не умеем постоять за своих соотечественников“ – всегда имеет успех. И знаете, – заметит дальше Бобби, – мне давно казалось, что такой большой человек, как вы, легко мог бы рассеять впечатление, будто мы не умеем постоять за своих. Я не говорю, что это так на самом деле; может быть, это вовсе не так, но такое впечатление существует, и оно прочно укоренилось; вы, сэр, лучше всякого другого могли бы восстановить равновесие. А данный случай не плохой повод снова завоевать общественное доверие. Да и по существу-то ведь, – скажет далее Бобби, – было бы правильнее не подписывать ордера, – ведь шрам-то, между нами говоря, настоящий, и выстрел действительно был сделан в порядке самозащиты; наконец и стране будет полезно почувствовать, что на правительство можно положиться, оно не бросает своих на произвол судьбы». На этом Бобби и ретируется. А Уолтеру уже и в голову не придет, что ему просто хочется избежать неприятностей, – он будет верить, что мужественно защищает интересы своей страны… Что и требуется государственным деятелям. – Майкл закатил глава. – Видишь ли, Уолтер прекрасно сообразит, хоть никогда этого и не признает, что, если ордер не будет подписан, предисловие не появится. Больше того, в ночной тиши он будет с собой откровенен; но если при свете дня он себе скажет, что совершает геройский поступок, не подписывая ордера, – какое кому дело до того, о чем он думает по ночам. Понятно?
– Ясно как божий день, Майкл. Но разве не нужно, чтобы он прочел предисловие?
– Надеюсь, что нет, но оно должно быть у Бобби под рукой, на случай, если ему понадобится подкрепить свои доводы. Бобби Феррар любит все делать основательно.
– Но захочет ли мистер Феррар этим заниматься?
– Да, – сказал Майкл, – в общем, да. Отец когда-то оказал ему услугу, а старый Шропшир его дядя.
– Кто может написать предисловие?
– Думаю, что уговорю старого Блайза. У нас в партии его все еще побаиваются, и он, когда захочет, умеет писать так, что мороз подирает по коже.
Динни в волнении сжала руки.
– А он захочет?
– Это зависит от дневника.
– Тогда я думаю, что захочет.
– Можно мне его прочитать, прежде чем я отдам его в типографию?
– Конечно! Только имей в виду, Хьюберт не хочет, чтобы дневник был напечатан.
– Ничего. Если дело с Уолтером выгорит и он не подпишет ордера, печатать будет не нужно; а если не выгорит, тоже будет не нужно, – после драки кулаками не машут, как любил говорить старый Форсайт.
– А дорого будет стоить напечатать дневник?
– Пустяки – фунтов двадцать.
– Это мне по карману, – сказала Динни и подумала о двух джентльменах с Саут-Молтон-стрит: ведь у нее никогда не было за душой ни гроша.
– Ерунда, не беспокойся!
– Это моя идея, Майкл, и я хочу платить за нее сама. Ты и представить себе не можешь, как это ужасно – сидеть сложа руки, когда Хьюберт в такой опасности! Я уверена, что, если его выдадут, ему несдобровать.
– Никто не может предсказать, как поступит государственный деятель, – сказал Майкл. – Их недооценивают. Они куда сложнее, чем мы думаем, порой даже обладают кое-какими принципами, и уж конечно гораздо хитрее. Но, пожалуй, дело у нас все-таки выгорит, если мы сумеем как следует взяться за Блайза и Бобби Феррара. Я займусь Блайзом, а на Бобби напущу старика. Тем временем мы напечатаем дневник. – Он взял рукопись. – До свиданья, дорогая, и поменьше волнуйся.
Динни поцеловала его, и он ушел.
Он позвонил в тот же вечер около десяти.
– Динни, я прочел. Если это не тронет Уолтера, значит, он сухарь, каких мало. Ручаюсь, он не заснет над этим, как тот тип; что бы ни говорили об Уолтере, он человек добросовестный. В конце концов речь идет о чем-то вроде помилования, и он поймет, как все это серьезно. Если дневник попадет ему в руки, он уж дочитает его до конца; дневник его проймет, а заодно он узнает, как все происходило в действительности. Словом, держись!
– Слава богу! – от всей души сказала Динни и пошла спать; впервые за два дня у нее немного отлегло от сердца.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.