Текст книги "Девушка ждёт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-zhdet-113989.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
Следователь поклонился ей довольно низко и сказал:
– Спасибо, мисс Черрел. Вы отлично дали свои показания.
Присяжные заерзали на своих местах, словно их тоже подмывало поклониться, и Динни, неуверенно ступая, вышла из-за своей загородки и села рядом с Хилери; тот накрыл ладонью ее руку. Она сидела, не шевелясь, и вдруг почувствовала, как по щеке ее медленно катится слеза, – лекарство, видно, перестало действовать. Она вяло прислушивалась к тому, что было дальше: к показаниям главного врача клиники и речи следователя, – а потом, безмолвно ожидая решения присяжных, мучилась сознанием, что в своей верности живым предала мертвого. Какое это было отвратительное чувство: она обвинила в безумии того, кто не мог ни защититься, ни оправдаться. Потом она с напряжением и страхом смотрела, как гуськом возвращаются присяжные и рассаживаются по своим местам, как встает старшина присяжных, чтобы объявить решение.
– Мы считаем, что покойный умер от падения в меловой карьер.
– Это означает смерть от несчастного случая, – пояснил следователь.
– И хотим выразить сочувствие вдове покойного.
Динни чуть было не захлопала в ладоши. Вот вам!
Они, эти ископаемые, все-таки признали самоубийство недоказанным! Она вскинула голову и неожиданно наградила их теплой, почти нежной улыбкой.
Глава тридцать первая
Перестав улыбаться, Динни заметила, что дядя Хилери поглядывает на нее с хитрецой.
– Как ты думаешь, дядя, нам можно идти?
– Да уж пойдем, Динни, пока ты совсем не вскружила голову старшине присяжных.
На улице, на сыром октябрьском ветру – стояла обычная английская осень, – она сказала:
– Давай немножко подышим свежим воздухом, – пусть из нас выветрятся судебные запахи.
Они свернули в ту сторону, где вдалеке виднелось море, и бодро зашагали рядом.
– Мне ужасно хочется знать, что произошло до меня; я ничего не напутала?
– Нет. Из показаний Дианы сразу же выяснилось, что Ферз вернулся из клиники, и следователь обошелся с ней деликатно. Очень удачно, что меня вызвали до Адриана, поэтому его показания только повторили мои, и он ничем не обратил на себя внимания. Мне даже жаль репортеров. Присяжные всегда избегают констатировать самоубийство или потерю рассудка, если к этому есть малейшая возможность; да в конце концов мы и в самом деле не знаем, что случилось с беднягой в последнюю минуту. Он легко мог оступиться и сорваться в карьер; сумерки сгущались, и было уже довольно темно.
– Ты в самом деле так думаешь?
– Нет, Динни, – покачал головой Хилери. – По-моему, он задумал это с самого начала, а это место ближе, всего к его родному дому. И хотя так говорить не следует, слава богу, что все кончилось и он обрел покой.
– Да! Да… Что же теперь будет с Дианой и дядей Адрианом?
Хилери набил трубку и остановился, чтобы ее раскурить.
– Видишь ли, дорогая, я дал Адриану один совет. Не знаю, послушается ли он, но, если придется к слову, ты могла бы меня поддержать. Он ждал столько лет. Пусть подождет еще годик.
– Вот это ты прекрасно придумал!
– Да ну! – удивился Хилери.
– Правда! Диана просто не в состоянии думать сейчас даже о нем. Ее надо оставить одну с детьми.
– Интересно, – сказал Хилери, – нельзя ли подсунуть ему какую-нибудь экспедицию за черепами, которая на год унесет его из Англии.
– Халлорсен! – закричала Динни, хлопая в ладоши. – Халлорсен опять уезжает. А дядю Адриана он любит.
– Отлично! А возьмет он его?
– Возьмет, если я попрошу, – коротко ответила Динни.
Хилери снова бросил на нее лукавый взгляд.
– Ну и опасная же ты женщина! Надеюсь, попечители музея дадут Адриану отпуск. Я заставлю старого Шропшира и Лоренса этим заняться. Пойдем назад. Я должен поспеть на поезд. Жаль, конечно, – здесь такой чудный воздух, но по мне соскучились мои Луга.
Динни взяла его под руку.
– Ты прелесть, дядя Хилери.
Хилери удивленно раскрыл глаза.
– С чего это вдруг?
– Будто ты не понимаешь: у тебя есть настоящие устои, и в то же время ты какой-то ужасно сегодняшний, терпимый, свободомыслящий!
– Гм! – произнес Хилери, выпуская облако дыма.
– Я уверена, ты допускаешь даже аборт.
– Видишь ли, – сказал Хилери, – мы, священники, находимся тут в комическом положении. В свое время считалось непатриотичным высказываться за ограничение рождаемости. Но в наши дни, когда авиация и ядовитые газы сделали пушечное мясо ненужным, а безработица растет, – боюсь, что теперь антипатриотично не высказываться за ограничение рождаемости. Что касается наших христианских принципов, то, будучи патриотами, отступили же мы во время войны от христианского принципа «Не убий»; таким образом, будучи патриотами, мы логически не можем придерживаться и христианского принципа «Плодитесь и размножайтесь!» По крайней мере в условиях городских трущоб аборт – благое дело.
– И ты не веришь даже в ад?
– Нет, верю; мои прихожане проводят в нем всю жизнь.
– И ты считаешь, что в воскресенье можно играть в футбол? – Хилери кивнул. – И принимать солнечные ванны без купального костюма?
– Да, если бы у нас было солнце.
– И ты не против того, чтобы женщины носили пижамы и курили?
– Только не вонючий табак, ни в коем случае!
– По-моему, это не демократично.
– Ничего не поделаешь, Динни. Понюхай! – И он пустил в нее клуб дыма.
Динни понюхала.
– Это турецкий табак, и пахнет чудесно, но женщины не курят трубку. Наверно, у каждого из нас есть свой пунктик, у тебя – долой махорку. Во всем прочем ты человек совершенно нового склада. Когда я сидела в суде и разглядывала это сборище, мне казалось, что у одного тебя по-настоящему современное лицо.
– Милая, ничего удивительного: Чичестер – одна из твердынь нашей церкви.
– Знаешь, по-моему, в жизни вообще не так много новшеств.
– Ты не живешь в Лондоне. Хотя в каком-то смысле ты права. Да, мы стали обо всем говорить откровеннее, но это еще не новый уклад. Вся разница между моей молодостью и сегодняшним днем – только в форме выражения. У нас были свои сомнения, свое любопытство, свои желания, только мы их не высказывали. А они теперь высказывают. Я вижу много студентов, – они приходят к нам поработать в Лугах. Знаешь, с самой колыбели их учат говорить все, что им взбредет в голову, и они не стесняются. Мы так не умели, хотя и нам приходили в голову те же самые мысли. Вот и вся разница. Это да еще, пожалуй, автомобили.
– Значит, я человек старомодный. Никак не научусь выражать свои чувства вслух.
– Тут виновато твое чувство юмора. Оно тебя сдерживает, ты боишься показаться смешной. Сейчас мало у кого из молодежи есть настоящее чувство юмора; они бывают остроумны, но это совсем другое дело. Разве наши молодые писатели, художники, музыканты вели бы себя так, как они себя ведут, если бы умели сами посмеяться над собой? А ведь тут-то и проявляется настоящее чувство юмора.
– Надо об этом подумать.
– Думай, только не теряй чувства юмора, Динни. Оно все равно что аромат у розы. Ты едешь назад, в Кондафорд?
– Да, наверно; Хьюберта вызовут в суд не раньше, чем придет почтовый пароход; а до этого еще десять дней.
– Что ж, передай привет Кондафорду; вряд ли мне еще суждены такие хорошие деньки, как тогда, когда мы жили там детьми.
– Я как раз об этом думала, дядя, когда ждала своей очереди, – последняя из негритят.
– Тебе еще рановато об этом думать. Подожди, скоро влюбишься.
– Я уже, дядя.
– Что, влюблена?
– Нет, жду.
– Ужасное состояние – влюбленность, – сказал Хилери. – Но я никогда не жалел, что пережил его.
Динни посмотрела на него искоса, и у нее блеснули зубы.
– А что, если тебе снова встать на эту стезю, дядечка?
– Ну нет, – сказал Хилери, выбивая трубку об угол почтового ящика, – моя песенка спета. Профессия не позволяет. К тому же я все никак не вылечусь от первого приступа.
– Я понимаю, – сказала Динни с сочувствием, – тетя Мэй такая душка.
– Тонко замечено. А вот и вокзал. До свидания, всего тебе лучшего! Я отправил чемодан еще утром.
Он помахал рукой и исчез.
Вернувшись в гостиницу, Динни пошла искать Адриана. Его нигде не было; огорченная, она снова вышла погулять и направилась в собор. Только она хотела там сесть и насладиться его мирной красотой, как увидела своего дядю: Адриан стоял у колонны и любовался круглым витражом. Динни подошла к нему и взяла его под руку. Он сжал ее руку, но ничего не сказал.
– Ты любишь цветное стекло, дядя?
– Ужасно люблю хорошее стекло, Динни. Ты когда-нибудь видела собор в Йорке?
Динни покачала головой; потом, поняв, что ей трудно будет навести разговор на нужную тему, она спросила напрямик:
– Что ты собираешься теперь делать?
– Ты говорила с Хилери?
– Да.
– Он хочет, чтобы я уехал на год.
– Я тоже.
– Это немалый срок, Динни, а я уже немолод.
– Ты бы поехал с Халлорсеном в экспедицию, если бы он тебя взял?
– Он меня не возьмет.
– Нет, возьмет.
– Я поеду, если буду уверен, что этого хочет Диана.
– Она ни за что не скажет, но я убеждена, что ей это необходимо.
– Если не можешь жить без солнца, – совсем тихо сказал Адриан, – тяжело ехать в края, где оно никогда не светит.
Динни погладила его по руке.
– Да, но ты знаешь, что скоро его увидишь. А это такая приятная экспедиция, и для здоровья полезно – недалеко, в Нью-Мехико. Ты вернешься совсем молоденький, в штанах, обшитых по бокам конской гривой, как у ковбоев в кино. Ты будешь неотразим, мне так хочется, чтобы ты был неотразим! А тут пока уляжется весь этот шум и гам.
– А моя служба?
– Ну, это легко уладить. Если Диана год проживет спокойно, она станет другим человеком и начнет о тебе мечтать, как о земле обетованной. Я знаю, что говорю.
– Ах ты, змея-искусительница, – сказал Адриан со своей невеселой улыбкой.
– Диана пережила тяжелое потрясение.
– Иногда мне кажется, что эта рана неизлечима.
– Ерунда!
– Станет она обо мне думать, если я уеду!
– Ты не знаешь женщин.
– А что можешь знать о женщинах ты, в твои годы? Я уже один раз уехал, а она стала думать о Ферзе. О таких, как я, женщины, наверно, не думают.
– Ну, тогда Нью-Мехико самое подходящее для тебя место. Когда ты вернешься, перед тобой не устоит ни одна женщина. Честное слово! Я обещаю, что буду ее стеречь, а дети не дадут ей тебя забыть. Они без конца говорят о тебе. Я уж постараюсь, чтобы они тебя почаще вспоминали.
– Как ни странно, – заметил бесстрастным тоном Адриан, – но, по-моему, она сейчас от меня дальше, чем когда был жив Ферз.
– Сейчас – да, и, может быть, это еще надолго. Но я знаю, в конце концов все уладится. Правда, дядя.
Адриан молчал.
– Я поеду, Динни, – сказал он наконец, – если Халлорсен меня возьмет.
– Возьмет. Нагнись, дядя. Я должна тебя поцеловать.
Адриан нагнулся. Поцелуй пришелся в кончик носа. Позади послышался кашель церковного служки…
Возвращение в Кондафорд состоялось в тот же день в прежнем порядке; молодой Тасборо сидел за рулем. В Чичестере он вел себя чрезвычайно тактично, ни разу не сделал предложения, и Динни была ему за это благодарна. Ей тоже хотелось покоя, как и Диане. Алан уехал из Кондафорда в тот же вечер, Диана с детьми – на другой день; Клер вернулась из Шотландии, где долго гостила, и теперь в Кондафорде остались только свои. А Динни все никак не могла успокоиться. Теперь, когда больше не надо было волноваться из-за бедного Ферза, ее мучили мысли о Хьюберте. Удивительно, какую тревогу вызывала эта нависшая над ними угроза! Хьюберт и Джин писали с Восточного побережья веселые письма. По их словам, они ничуть не беспокоились, чего нельзя было сказать о Динни. И она знала, как встревожена ее мать, а еще больше – отец. Клер была скорее сердита, чем встревожена, и злость ее выражалась в необычайном для нее приливе энергии, – по утрам она ходила с отцом охотиться на лисиц, а после обеда брала машину и отправлялась в гости к соседям, где часто засиживалась до позднего вечера. На нее – самого светского члена их семьи – всегда был большой спрос. Динни ни с кем не делилась своими тревогами. Она написала Халлорсену о дяде Адриане, послав ему одновременно обещанную фотографию, – снимок изображал ее в бальном платье и был сделан два года назад, когда ее и Клер в целях экономии одновременно представили ко двору. Халлорсен немедленно ответил: «Фотография просто прелесть. Буду рад взять с собой вашего дядю. Пишу ему немедленно». Подпись гласила: «Всегда преданный вам».
Динни прочитала письмо с признательностью, но без сердечного трепета, за что тут же обозвала себя бесчувственной тварью. Успокоившись насчет Адриана, – она знала, что хлопоты о его отпуске охотно возьмет на себя Хилери, – Динни теперь неотступно думала о Хьюберте; ею все больше овладевали мрачные предчувствия. Она пыталась убедить себя, что это от безделья или нервная реакция после истории с Ферзом, но никакие доводы не действовали. Если даже на родине Хьюберту так мало доверяют, что готовы его выдать, – на что же ему рассчитывать там? Она подолгу разглядывала тайком карту Боливии, словно очертания страны помогали ей проникнуть в психологию этого народа. Никогда еще она так страстно не любила свой дом, как в эти тревожные дни. Кондафорд – родовое имение, и если Хьюберта вышлют, осудят, если он умрет в тюрьме или будет убит одним из этих погонщиков, а у Джин не окажется наследника, – имение перейдет к старшему сыну Хилери, к двоюродному брату, школьнику, которого она едва знает; конечно, оно останется в семье, но это будет уже не то. С судьбой Хьюберта связана судьба ее родного гнезда. И, хотя она удивлялась тому, что может думать о себе, когда на карту поставлена жизнь Хьюберта, она никак не могла отделаться от этих мыслей.
Как-то утром она попросила Клер отвезти ее в Липпингхолл. Динни терпеть не могла править машиной, и не зря: ее привычка видеть смешную сторону, во всем, что ей встречается, несколько раз чуть было не довела ее до беды. Они приехали к самому обеду, и леди Монт встретила их восклицанием:
– Девочки, какая досада! Впрочем, может, вы любите морковку? Дяди дома нет. Так очищает кровь! Блор, поглядите, не зажарила ли Августина какую-нибудь птичку. Да, Блор, попросите ее сделать эти вкусные блинчики с вареньем, которые мне нельзя есть.
– Нет, тетя Эм, пожалуйста, не заказывай того, чего тебе нельзя есть самой.
– Но мне ничего нельзя есть. Ваш дядя толстеет, поэтому я худею. Да, Блор: омлет с сыром и какого-нибудь хорошего вина… и кофе.
– Тетя, это ужасно!
– Винограду, Блор. И эти сигареты – они наверху, в комнате мистера Майкла. Дядя их не курит, а я курю всякую дрянь, поэтому сигарет у нас никогда не бывает. И еще, Блор…
– Да, миледи?
– Коктейли, Блор.
– Тетя Эм, мы не пьем коктейлей.
– Нет, пьете, я видела. Клер, ты такая худенькая. Ты тоже сидишь на диете?
– Нет, я была в Шотландии.
– Охотилась и ловила рыбу? А теперь побегайте по дому. Я вас подожду.
Пока они «бегали по дому», Клер спросила Динни:
– Где тетя Эм научилась глотать окончания слов?
– Папа рассказывал, что в школе, где она училась, считалось неприличным произносить все слово до конца. Правда, она – прелесть?
Клер, которая в это время подкрашивала губы, только кивнула.
Возвращаясь в столовую, они услышали, как леди Монт говорит:
– Брюки Джеймса, Блор.
– Да, миледи.
– У них такой вид, будто они вот-вот свалятся. Нельзя ли с ними что-нибудь сделать?
– Да, миледи.
– А вот и вы! Тетя Уилмет гостит сейчас у Генриетты. Они там спорят напропалую. Для каждой из вас нашлось по холодной птичке. Динни, что ты сделала с Аланом? Он стал такой интересный, а завтра кончается его отпуск.
– Ничего я с ним не сделала, тетя Эм.
– Поэтому он такой интересный. Нет. Дайте мне морковку, Блор. Разве ты не выходишь за него замуж? Я знаю, у него есть виды на наследство… судебный процесс… кажется, где-то в Уилтшире? Он все ходит сюда и плачется мне в жилетку, бедняжка.
Под пристальным взглядом Клер Динни застыла с поднятой вилкой.
– Смотри, не то он еще переведется в Китай и женится на дочке беглого корабельного казначея. Говорят, в Гонконге их полно. Да! Мой портулак погиб. Босуэл и Джонсон взяли да и полили его жидким навозом. Совсем не разбирают запахов. Знаете, что они один раз сделали?
– Нет, тетя Эм.
– Напустили насморк на моего племенного кролика, – обчихали всю его клетку. Бедняжка умер. Я их уволила, но они не ушли. Не уходят, и все. Дядя их совсем избаловал. А ты не собираешься с кем-нибудь сочетаться, Клер?
– «Сочетаться»! Тетя Эм!
– Прелестное слово, – то и дело попадается в воскресных газетах. Но ты собираешься или нет?
– Конечно, нет.
– Почему? Все некогда? По правде говоря, терпеть не могу морковку… такая скука. Но у дяди начинается опасный возраст… приходится об этом думать. Не понимаю, зачем мужчинам опасный возраст. И, в сущности, он у него должен был уже пройти.
– Он прошел, тетя Эм. Разве ты забыла? Дяде Лоренсу уже шестьдесят девять.
– Понимаешь, это еще совсем незаметно. Блор!
– Да, миледи.
– Уйдите, пожалуйста.
– Да, миледи.
– Есть такие вещи, о которых при нем нельзя говорить, – сказала леди Монт, когда за дворецким закрылась дверь, – аборты, дядя и так далее. Бедная киска!
Она встала, подошла к окну и бросила кошку на цветочную клумбу.
– Блор с нею терпелив, как ангел, – прошептала Динни.
– В сорок пять они пускаются во все тяжкие, – сказала, возвращаясь на свое место, леди Монт, – и в шестьдесят пять тоже, а потом – уж и не знаю когда. Я никогда не пускалась во все тяжкие. Но я подумываю о нашем священнике.
– Он очень скучает, тетя?
– Напротив, отдыхает душой. Он часто бывает у нас.
– Вот было бы здорово, если бы ты затеяла какую-нибудь скандальную историю!
– Динни!
– Дядя Лоренс был бы в восторге.
Леди Монт словно оцепенела.
– Где Блор? – спросила она. – Пусть он мне тоже даст хоть один блинчик.
– Ты же сама его отослала.
– Ах да!
– Нажать звонок, тетя Эм? – спросила Клер. – Он у меня под стулом.
– Я поставила его там для дяди. Он читает мне «Путешествие Гулливера». Какой это был грубиян!
– Ну, Рабле или Вольтер – еще хуже.
– Ты читаешь такие грубые книги?
– Что поделаешь, это классика.
– Говорят, есть такая книга – Апулеса или что-то в этом роде; дядя купил ее в Париже, а в Дувре ее у него отняли. Вы ее читали?
– Нет, – сказала Динни.
– Я читала, – сказала Клер.
– Дядя мне о ней рассказывал, – тебе вовсе незачем было ее читать.
– Ну, теперь читают все, что попало; какая разница!
Леди Монт перевела взгляд с одной племянницы на другую.
– Что ж, – с загадочным видом произнесла она, – библия ведь тоже… Блор!
– Да, миледи.
– Кофе в холле на тигре. И подбросьте запашку в огонь. А мне виши.
Когда она выпила стакан виши, все поднялись.
– Восхитительно! – шепнула Клер на ухо Динни.
– Что вы делаете насчет Хьюберта? – спросила леди Монт, когда они уселись у горящего камина в холле.
– Дрожим от страха, тетя.
– Я просила Уилмет поговорить с Генриеттой, – ведь та бывает при дворе. И потом теперь ведь летают. Почему бы ему куда-нибудь не полететь?
– Дядя Лоренс внес за него залог.
– Он не обидится. Мы можем обойтись без Джеймса, у него аденоиды, а вместо Босуэла и Джонсона можно взять одного.
– Хьюберт не согласится.
– Я люблю Хьюберта, – сказала леди Монт, – а он женился… слишком все как-то скоро. А вот и запашок.
За Блором, который нес кофе и сигареты, следовал Джеймс с огромным кедровым поленом. Пока леди Монт заваривала кофе, воцарилось благоговейное молчание.
– Сахару, Динни?
– Да, пожалуйста, две ложки.
– Я кладу себе три. Но от этого толстеют. Клер?
– Пожалуйста, одну.
Девушки отпили по глотку, и Клер вздохнула.
– Поразительно!
– Да. Почему у тебя кофе вкуснее, чем у кого бы то ни было, тетя Эм?
– Я тоже так думаю, – сказала тетя. – А этот бедняга, Динни. Я была так рада, что он вас не искусал. Теперь Адриан ее получит. Слава богу.
– Еще не скоро: дядя Адриан уезжает в Америку.
– Зачем?
– Нам всем казалось, что так лучше. И он тоже так думает.
– Когда он отправится в рай, – сказала леди Монт, – кому-нибудь придется его проводить, не то он так туда и не попадет.
– Что ты, ему там давно приготовлено место.
– Ничего не известно. В воскресенье священник как раз об этом читал проповедь.
– У него хорошие проповеди?
– Ничего.
– Наверно, их писала ему Джин.
– Да, раньше они были куда забористей. Где я подцепила это словечко?
– Наверно, у Майкла.
– К нему вечно все липнет. Священник говорит, что надо обуздывать свои аппетиты. Он приходил к нам обедать.
– И, наверно, пообедал с большим аппетитом.
– Да.
– Сколько он весит, тетя Эм?
– В раздетом виде, – не знаю.
– Ну, а в одетом?
– Порядочно. Он собирается писать книгу.
– О чем?
– О Тасборо. Там была одна, ее сперва похоронили, а потом она жила во Франции, только она была урожденная Фицгерберт. Потом один из них сражался при… как это… Макароне?… Нет, как-то иначе, Августина это нам тоже готовит.
– При Наварине?[31]31
а) Сражение при Наварине между соединенным флотом России, Англии, Франции, с одной стороны, и турецко-египетским флотом, с другой (1827).
б) Наварин – рагу из баранины с картофелем, репой и фасолью.
[Закрыть] В самом деле?
– Да, но другие говорят, будто его там не было. Священник хочет все это раскопать. Потом был еще Тасборо, которому отрубили голову, а он забыл об этом рассказать. Но священник все разнюхал.
– При каком короле?
– Вот уж не могу запомнить всех этих королей. При Эдуарде Шестом… или Четвертом? Как ты думаешь? Он был Алая Роза[32]32
Ссылка на династическую войну Алой и Белой Розы (1455–1485), между потомками английского короля Эдуарда III.
[Закрыть]. Потом был еще Тасборо, который женился на одной из нас. Звали его Роланд… а может быть, и не Роланд. Но он сделал что-то необыкновенное, и у него отняли земли. Он был еретиком – что это значит?
– Это значит, тетечка, что при протестантском режиме он был католиком.
– Сперва сожгли его дом. Он упоминается в «Меркуриус Рустикус» или еще в какой-то книжке. Священник говорит, что его очень любили. Дом его жгли два раза, а потом разграбили… или наоборот, не помню. Там был ров с водой. И остался список того, что они взяли.
– Какая увлекательная история!
– Варенье, серебро, кур, белье и как будто зонтик или еще что-то очень смешное.
– Когда все это было?
– В гражданскую войну. Он был роялистом. Вспомнила! Его звали совсем не Роландом, а ее звали Элизабет, в честь тебя, Динни. История повторяется.
Динни задумчиво смотрела на горящее полено.
– Был у них еще и адмирал – при Вильгельме Четвертом, он умер от перепоя, – он, а не Вильгельм! Но священник говорит, что нет, и хочет доказать это в своей книге. Говорит, будто тот простудился, выпил рому от насморка и окочурился… Где я подцепила это слово?
– Я его иногда говорю.
– Ну да. Видишь, сколько их, не считая всех неинтересных – от самого Эдуарда Исповедника или кого-то там еще. Он хочет доказать, что их род древнее нашего. Какие глупости, правда?
– Ну и ну! – пробормотала Клер. – Кто будет читать такую книгу?
– Как знать! Но это потешит его спесь, да и спать он будет поменьше. А, вот и Алан! Клер, ты не видела, где у меня рос портулак? Пойдем взглянем.
– Тетя Эм, ты бесстыдница, – шепнула ей на ухо Динни, – и это все равно не поможет.
– «Если в первый раз не вышло»… помнишь стишок, который мы повторяли каждое утро, когда были маленькие? Подожди, я надену шляпу, Клер.
Они ушли.
– Значит, ваш отпуск кончается, Алан? – спросила Динни, оставшись наедине с молодым человеком. – Куда вы отправляетесь?
– В Портсмут.
– Это хорошо?
– Могло быть и хуже. Динни, я хочу поговорить с вами о Хьюберте. Ну, а если в следующий раз дело в суде примет дурной оборот, – что тогда?
Лицо Динни как-то сразу застыло, она опустилась на лежавшую у камина подушку и посмотрела на Алана с тревогой.
– Я наводил справки, – сказал он, – дело передается министру внутренних дел, и если через две-три недели он утвердит решение суда, приговоренного тут же вышлют. Думаю, его отправят через Саутгемптон.
– Неужели это возможно?
– Кто их знает, – хмуро ответил он. – Представьте себе, что какой-нибудь боливиец убил бы кого-нибудь здесь, у нас, и вернулся домой, – разве мы не добивались бы его выдачи и не нажали бы на все пружины?
– Но ведь это бог знает что!
Во взгляде молодого человека она прочла глубокое сочувствие.
– Будем надеяться, что все обойдется; но если дело примет дурной оборот, надо что-нибудь предпринять. Я этого не допущу, и Джин тоже.
– Но что же можно сделать?
Алан обошел холл, заглядывая во все двери, потом, наклонившись к ней, сказал:
– Хьюберт водит самолет, а я, с тех пор как вернулся из Чичестера, тренируюсь ежедневно. Мы с Джин кое-что подготавливаем… на всякий случай.
Динни схватила его за руку.
– Милый мой, это же безумие!
– Не больше чем тысячи вещей, которые делались на войне.
– Но это испортит вам всю карьеру.
– Черт с ней, с карьерой! Смотреть, как вы с Джин будете страдать, может быть, годами, а такого человека, как Хьюберт, погубят подлейшим образом… Еще чего не хватало!
Динни порывисто сжала его руку.
– До этого не может, не должно дойти. И потом, как вы увезете Хьюберта? Он же будет под стражей.
– Не знаю, но буду знать, когда придет время. Ясно одно: если они его туда отправят, его песенка спета.
– Вы с Хьюбертом говорили?
– Нет. Пока еще все неясно.
– Я уверена, что он не согласится.
– Об этом позаботится Джин.
Динни покачала головой.
– Вы не знаете Хьюберта, он на это не пойдет.
Алан ухмыльнулся, и она вдруг поняла, что если этот человек на что-нибудь решился, его уж не собьешь.
– А профессор Халлорсен знает?
– Нет, и не узнает, если не будет крайней необходимости. Но, должен признаться, он славный парень.
Она слабо улыбнулась.
– Да, славный парень, но переросток.
– Динни, а вы, часом, по нем не вздыхаете?
– Нет, дорогой.
– Ну и слава богу!.. Видите ли, – продолжал он, – вряд ли они обойдутся с Хьюбертом, как с обыкновенным преступником. Может, это облегчит дело.
Динни смотрела на него, затаив дыхание. Эти слова почему-то убедили ее в реальности его замысла.
– Я, кажется, начинаю понимать Зеебрюгге. Но…
– Никаких «но», и не робейте! Пароход приходит послезавтра, и тогда делу снова будет дан ход. Увидимся в суде, Динни. Теперь я должен идти, – у меня сегодня опять полет. Мне просто хотелось, чтобы вы знали, – если все обернется плохо, мы не станем сидеть сложа руки. Передайте привет леди Монт; я ее больше не увижу. Будьте здоровы!
И, поцеловав ей руку, он вышел из холла, прежде чем она успела открыть рот.
Динни притихла возле камина, где потрескивало кедровое полено; она была взволнована до глубины души. Мысль о сопротивлении властям не приходила ей в голову, может быть, потому, что она никогда не верила в возможность выдачи Хьюберта. Не верила она в нее и сейчас, а это делало безумный план Алана еще более романтическим: кто же не знает, что риск особенно приятен тогда, когда ты уверен, что рисковать не придется. Примешивалось сюда и теплое чувство к Алану. То, что он даже не сделал на этот раз предложения, еще больше убеждало ее в серьезности его намерений. И, сидя на тигровой шкуре, которая доставила так мало сильных ощущений восьмому баронету – он застрелил ее обладателя со спины слона, когда тигр пытался тихонечко улизнуть, – Динни грелась у огня, и душу ее согревала надежда, что скоро и ее наконец коснется пламя жизни. Старый черно-белый спаньель Куинс, который во время частых отлучек хозяина мало интересовался людьми, медленно прошел через холл и вытянулся, положив морду на передние лапы и поглядывая на нее глазами с красными веками. «Может, все это так, а может, и не так», – казалось, говорил он. Полено тихонько шипело и потрескивало, а дедовские часы в дальнем конце холла с важной неторопливостью пробили три раза.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.