Текст книги "Молитва об Оуэне Мини"
![](/books_files/covers/thumbs_240/molitva-ob-ouene-mini-82106.jpg)
Автор книги: Джон Ирвинг
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– Я ВПОЛНЕ ПОМЕЩУСЬ В ЛЮЛЬКЕ, – скромно сказал он.
Гарольд Кросби тоже больше не смог сдерживаться, и его вырвало. Его часто рвало, так что почти никто этого не заметил – к тому же сейчас нашим вниманием безраздельно владел Оуэн.
– Мы же теперь сможем брать его на руки! – взволнованно сказала Мария Бет Бэйрд.
– У нас никто никогда не брал Младенца Христа на руки! – заметила Роза Виггин.
– Ну, в смысле, если понадобится. Если вдруг нам захочется, – сказала Мария Бет.
– В ОБЩЕМ, ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я БЫЛ ХРИСТОМ, МНЕ КАЖЕТСЯ, Я БЫ СМОГ, – сказал Оуэн.
– Да! Да! – закричали волхвы и пастухи.
– Пусть Оуэн будет Младенцем Христом! – загомонили ослики и волы – бывшие голуби.
Решение было принято вполне демократическим путем, однако Роза Виггин одарила Оуэна таким взглядом, будто пересмотрела свое прежнее мнение, что он «славненький». Викарий же разглядывал Оуэна с недоумением, совершенно не свойственным бывшему летчику. В глазах преподобного мистера Виггина, такого многоопытного по части рождественских утренников, читалось глубокое уважение – словно он, повидав на своем веку не один десяток Младенцев Христов, лишь сейчас встретил маленького Иисуса, который подходит для этой роли идеально.
Уже на второй репетиции рождественского представления Оуэн решил, что без колыбельки – где он и вправду умещался, хоть и с трудом, – будет лучше и правильней. Ведь Дадли Виггин трактовал поведение Младенца Христа, исходя из двух строф рождественского гимна «Спит в хлеве пастушьем».
Именно этот текст убедил преподобного мистера Виггина, что новорожденный Иисус не должен плакать.
Мычанье животных
Встревожило сон,
Но мальчик не плачет,
Что тёмен загон.
Но раз мистер Виггин так дословно следует второму куплету, возразил Оуэн, то пусть придерживается и того, что говорится в первом:
Спит в хлеве пастушьем
В объятьях грез
Не в зыбке, а в яслях
Младенец Христос.
– ЕСЛИ ТАМ ГОВОРИТСЯ «НЕ В ЗЫБКЕ», ТО НАМ ОНА ЗАЧЕМ? – спросил Оуэн. Ясное дело, в люльке ему было тесновато. – «ЗВЕЗДА ВИФЛЕЕМА НЕСЕТ КАРАУЛ. МЛАДЕНЕЦ НА СЕНЕ ВНОВЬ СЛАДКО ЗАСНУЛ», – пропел Оуэн.
Таким образом, Оуэн снова добился своего: «на сене» – вот где ему должно покоиться. Он потом без устали поправлял сено в яслях, устраивая себе ложе и помягче, и повыше, и под таким углом к публике, чтобы Младенец был виден каждому.
– А КСТАТИ, – напомнил нам Оуэн. – В ХОРАЛЕ, МЕЖДУ ПРОЧИМ, ПОЕТСЯ: «МЫЧАНЬЕ ЖИВОТНЫХ ВСТРЕВОЖИЛО СОН…» ПРАВИЛЬНО, ЧТО У НАС ВОЛЫ. ГОЛУБИ НЕ ОЧЕНЬ-ТО УМЕЮТ МЫЧАТЬ.
Волы у нас, правда, вышли такие, что узнать их было не легче, чем прежних голубей. Вполне возможно, Мария Бет Бэйрд творила воловьи костюмы, окрыленная своим новым статусом Девы Марии, однако, вероятно, Матерь Божья отказала ей в своей Божественной помощи и даже в мало-мальском мастерстве. Похоже, в воображении Марии Бет перепутались все образы, сколько-нибудь связанные с Рождеством; рога у ее волов ветвились так, что им бы позавидовал и северный олень, – видимо, это его образ все время присутствовал в ее сознании. Но что еще хуже, Мария Бет сделала их из чего-то мягкого, так что рога все время падали волам на морды, сужая их и без того небольшое поле зрения и тем добавляя в хлеву неразберихи: волы наступали друг другу на ноги, сталкивались с осликами и сбивали с ног волхвов и пастухов.
– Волы, если их можно так назвать, – сказала Роза Виггин, – должны с самого начала занять свои места и не двигаться. Совсем не двигаться, понятно? Мы же не хотим, чтобы они затоптали Младенца Христа, верно?
Судя по сверкнувшему в глазах Розы Виггин бесноватому огоньку, она допускала, что подобное происшествие вполне можно было бы рассматривать как проявление Божественной справедливости. Однако Оуэн, который все время боялся, как бы на него не наступили – особенно сейчас, когда он, спеленатый и совершенно беспомощный, лежал на своем сене, – тут же поддержал Розу Виггин.
– ВЫ, ВОЛЫ, ЗАПОМНИТЕ ХОРОШЕНЬКО: ВАШЕ ДЕЛО МЫЧАТЬ, А НЕ БРОДИТЬ ТУДА-СЮДА.
– Я хочу, чтобы волы не мычали и не ходили туда-сюда, – тут же отрезала Роза Виггин. – Я хочу, чтобы всем было хорошо слышно пение и слова из Библии. Не нужно мне никакого мычания.
– В ПРОШЛОМ ГОДУ ГОЛУБИ У ВАС ВОРКОВАЛИ – И НИЧЕГО, – напомнил ей Оуэн.
– Сейчас, по-моему, не прошлый год, – ответила Роза Виггин.
– Тише, тише, – сказал викарий.
– В ПЕСНЕ ГОВОРИТСЯ: «МЫЧАНЬЕ ЖИВОТНЫХ», – настаивал Оуэн.
– Может, ты хочешь еще, чтобы ослы у нас заревели? – снова не сдержалась Роза Виггин.
– В ПЕСНЕ ПРО ОСЛОВ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТСЯ, – заметил Оуэн.
– Мы, пожалуй, слишком уж буквально придерживаемся этой песни, – вмешался мистер Виггин.
Но я-то знал, что для Оуэна Мини, с его ортодоксальностью, ничто не может быть «слишком буквальным».
Однако в этот раз Оуэн не стал отстаивать «мычание животных». Он понимал: гораздо важнее изменить порядок музыкальных номеров, который он всегда считал неправильным. Глупо, уверял Оуэн, начинать с «Мы, восточные волхвы», в то время как все взгляды обращены к ангелу Господню, сходящему с небес в «столпе света»; в конце концов, ангел-то явился пастухам, а не волхвам. Лучше начать со «Спит спокойно Вифлеем», а тем временем ангел спокойно спустится с небес и как раз объявит им о рождении Младенца Христа между вторым и третьим куплетом. А уж потом, когда «столп света» уйдет от ангела – или, вернее, ангела поднимут в темноту, в сторону от «столпа света», – мы все увидим волхвов. Они появятся неожиданно и присоединятся к ошеломленным пастухам. И вот тут-то пусть и грянет «Мы, восточные волхвы», да погромче!
Гарольд Кросби, еще не летавший на ангелоподъемном аппарате и оттого неубедительный, вдруг пожелал узнать, какие волхвы точные, а какие – неточные.
Никто не понял, чего ему надо.
– «Мы вас, точные волхвы…» – сказал Гарольд. – Точные волхвы – это какие?
– «МЫ, ВОСТОЧНЫЕ ВОЛХВЫ», – поправил его Оуэн. – ТЫ ЧТО, ЧИТАТЬ НЕ УМЕЕШЬ?
Однако Гарольд сейчас мог думать только о том, что он не умеет летать. Он готов был задавать любые вопросы, создавать любые препятствия, задерживать репетицию любыми мыслимыми и немыслимыми способами, лишь бы хоть ненадолго оттянуть тот момент, когда Роза Виггин запустит его в первый полет.
Мне – Иосифу – было нечего делать, нечего говорить и нечего учить. Мария Бет Бэйрд предложила, чтобы я, как заботливый муж, помогал ей баюкать Оуэна Мини – если и не брать его на руки, против чего так яростно возражала Роза Виггин, то хотя бы поправлять ему пеленки, или щекотать, или гладить по голове.
– НЕТ! НИКАКОЙ ЩЕКОТКИ! – заявил Оуэн.
– И вообще ничего! – отрезала Роза Виггин. – Чтобы никто не притрагивался к Младенцу Иисусу, понятно или нет?
– Но мы же его родители, – воскликнула Мария Бет, великодушно причисляя сюда и беднягу Иосифа.
– Мария Бет, – процедила Роза Виггин. – Если ты хоть раз дотронешься до Младенца Иисуса, тут же переодеваешься в вола, ясно?
Вот так и получилось, что Дева Мария обиделась на всех до конца репетиции – несчастной матери отказали в удовольствии приласкать собственного малыша! Зато Оуэна, соорудившего себе в стогу сена огромное гнездо, буквально окружал ореол подлинной неприступности Божества, с которым нельзя не считаться, или пророка, не ведающего сомнений.
Кое-какие технические неполадки с подъемным механизмом слегка отсрочили первые впечатления Гарольда Кросби от ангельского полета. Оказалось, что от страха высоты он забывает слова своего важнейшего воззвания – а может, просто не выучил как следует роль, во всяком случае, Гарольд ни разу не смог прочитать свое «Не бойтесь; я возвещаю вам великую радость» без запинок и ляпов.
Волхвам и пастухам, что следовали за «столпом света» перед алтарем к тому месту, где в окружении животных и Марии с Иосифом на куче сена возлежал Младенец Христос, никак не удавалось проделать это достаточно медленно. Как они ни старались, но оказывались у яслей слишком рано, до того, как завершится пятая строфа «Восточных волхвов». Им приходилось стоять и ждать конца песни, а потом изображать изумление при виде Младенца, когда хор тут же, без остановки, переходил к «Спит в хлеве пастушьем».
Преподобный Дадли Виггин предложил просто взять да и выбросить пятую строфу «Восточных волхвов», но Оуэн тут же воспротивился отступлению от канона. Остановиться на четвертой строфе или завершить хорал «аллилуйями», звучащими в пятой, – разница огромная. Оуэн попросил нас обратить особое внимание на слова четвертой строфы – мы ведь не хотим встретить Младенца Христа подобными словами.
Он выразительно продекламировал нам:
– «ГОРЕ, СКОРБИ И ПЕЧАЛИ, И МОГИЛЬНЫЙ МРАК…»
– Но потом ведь еще идет припев! – воскликнула Роза Виггин. – «Но чудесная звезда озарила мрак ночной!» – пропела она; однако Оуэн остался непреклонен.
Викарий принялся уверять Оуэна, что уходящая в далекое прошлое церковная традиция знает огромное множество примеров, когда из гимнов или песен убирались строфы; но Оуэн сумел убедить нас, что, как бы далеко в прошлое ни уходила традиция, в ее основе лежит писаное слово. Раз напечатано пять строф, – значит, и петь нужно все пять.
– «…И МОГИЛЬНЫЙ МРАК»! – повторил он. – ОЧЕНЬ ПО-РОЖДЕСТВЕНСКИ ЗВУЧИТ, НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.
Мария Бет Бэйрд предложила во всеуслышание: все как раз уладилось бы, если бы ей хоть ненадолго позволили излить свою любовь на Младенца; но, кажется, негласное соглашение между Розой Виггин и Оуэном основывалось на двух непреложных условиях: во-первых, Марии Бет не дадут терзать Младенца Христа, а во-вторых, волы будут стоять на месте.
В конце концов решили, что все собираются вокруг Младенца под окончание четвертой строфы «Восточных волхвов»; затем хор запевает «Спит в хлеве пастушьем», покуда мы без зазрения совести истово поклоняемся Оуэну Мини.
Пожалуй, «пеленки» тоже стоило бы отменить. Оуэн не разрешил заматывать себя до самого подбородка; он хотел оставить свободными руки – вдруг придется отгонять какого-нибудь заблудшего вола или осла. Итак, ему запеленали туловище до подмышек, крест-накрест перемотали грудь и плечи, а затем укутали и шею – Роза Виггин особенно тщательно старалась скрыть от глаз публики шею Оуэна: кадык, сказала она, выглядит «как-то по-взрослому». Кадык и вправду торчал порядочно, особенно когда Оуэн лежал на спине; но, если на то пошло, глаза его тоже глядели «как-то по-взрослому»: слегка навыкате, они иногда казались даже чуточку безумными. Черты лица его, мелкие, но резкие, нисколько не походили на черты новорожденного, особенно в безжалостном сиянии «столпа света». Под глазами залегли темные круги, а острый нос и выступающие скулы выдавали его окончательно. Почему мы не завернули его просто-напросто в одеяло – не знаю. Больше всего эти «пеленки» напоминали бинты, а сам Оуэн смахивал на обгоревшую жертву пожара, от которого тело съежилось до невероятных размеров, и лишь руки и лицо уцелели; а «столп света» и наши склоненные позы создавали полное впечатление, будто Оуэн лежит в операционной в окружении хирургов и медсестер и должен подвергнуться некоему ритуальному разбинтовыванию.
По окончании гимна «Спит в хлеве пастушьем» мистер Виггин снова читал из Евангелия от Луки:
– «Когда Ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь. И поспешивши пришли, и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях. Увидевши же рассказали о том, что было возвещено им о Младенце Сем. И все слышавшие дивились тому, что рассказывали им пастухи. А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем».
Пока викарий читал, волхвы кланялись новорожденному Иисусу и приносили ему искусно изукрашенные шкатулки, жестяные вазочки и блестящие безделушки – плохо различимые издалека, они вполне сходили за царские дары. Пастухи подносили смиренные, безыскусные подарки; один из них положил рядом с Младенцем Христом птичье гнездо.
– НУ И ЧТО Я БУДУ ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ГНЕЗДОМ? – недовольно спросил Оуэн.
– Это на счастье, – ответил викарий.
– ТАК ГОВОРИТСЯ В БИБЛИИ? – удивился Оуэн.
Кто-то заметил, что издалека гнездо выглядит как пучок чахлой прошлогодней травы; другой сказал, что оно похоже на коровью лепешку.
– Тише, тише! – сказал Дадли Виггин.
– Совершенно не важно, на что это похоже! – с заметным нажимом в голосе произнесла Роза Виггин. – Дары – это же просто символ!
Мария Бет Бэйрд углядела неувязку посерьезнее. Поскольку отрывок из Евангелия от Луки завершается тем, что «Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем», притом что слова, которые Мария «сохраняла» и «слагала», конечно же, куда значимей всех этих заурядных подарков, – так вот, спросила Мария Бет, может быть, ей сделать что-нибудь такое, чтобы зрители видели, какое это испытание для ее бедного сердца – «сохранять» и «слагать» в нем все то, что говорится?
– Чего-чего? – не поняла Роза Виггин.
– ОНА ПРЕДЛАГАЕТ ПОКАЗАТЬ, КАК ЧЕЛОВЕК «СЛАГАЕТ» В СВОЕМ СЕРДЦЕ ЧТО-ТО ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ, – пояснил Оуэн.
Марию Бет охватила такая благодарность к Оуэну, сумевшему растолковать всем ее беспокойство, что, казалось, еще секунда – и она кинется ему на шею с поцелуями; однако Роза Виггин тут же встала между ними, оставив без присмотра рычаги управления «столпом света»; и жуткий слепящий луч сам собой прошелся по нам, словно выискивая Божью Матерь.
Повисла почтительная тишина: мы размышляли, что же такое может проделать Мария Бет, чтобы изобразить напряженную работу своей души; большинство из нас понимало, что она мечтает выразить свое преклонение перед Младенцем Христом физически.
– Я могла бы поцеловать его, – тихо сказала Мария Бет. – Просто наклониться и поцеловать – в лоб, конечно.
– Ну ладно, попробуй, Мария Бет, – осторожно согласился викарий.
– Посмотрим, как это выглядит со стороны, – с сомнением сказала Роза Виггин.
– НЕТ, – заявил Оуэн. – НИКАКИХ ПОЦЕЛУЕВ.
– Почему, Оуэн? – игриво спросила Роза Виггин.
Ей показалось, что возможность подразнить Оуэна сама плывет в руки, и бывшая стюардесса не замедлила ухватиться за нее.
– ЭТО СВЯТОЙ МИГ, – медленно произнес Оуэн.
– Да, верно, – подтвердил викарий.
– СВЯТОЙ, – повторил Оуэн. – БОЖЕСТВЕННЫЙ, – добавил он.
– Но ведь только в лоб, – сказала Мария Бет.
– Давайте посмотрим, как это выглядит со стороны. Только попробуем, Оуэн, – уговаривала его Роза Виггин.
– НЕТ, – отрезал Оуэн. – ЕСЛИ ГОВОРИТСЯ, ЧТО МАРИЯ СОХРАНЯЕТ СЛОВА – «В СЕРДЦЕ СВОЕМ» – О ТОМ, ЧТО Я ЕСТЬ ХРИСТОС ГОСПОДЬ, ПОДЛИННЫЙ СЫН БОЖИЙ… СПАСИТЕЛЬ, ПОМНИТЕ, ДА?.. ВЫ ЧТО, ДУМАЕТЕ, ОНА СТАНЕТ ЦЕЛОВАТЬ МЕНЯ, КАК КАКАЯ-НИБУДЬ ОБЫЧНАЯ МАТЬ ЦЕЛУЕТ СВОЕГО ОБЫЧНОГО РЕБЕНКА? ЭТО ВЕДЬ НЕ ЕДИНСТВЕННЫЙ РАЗ, КОГДА МАРИЯ СОХРАНЯЕТ СЛОВА, СЛАГАЯ ИХ В СЕРДЦЕ СВОЕМ. ВЫ РАЗВЕ НЕ ПОМНИТЕ, КОГДА ОНИ ИДУТ В ИЕРУСАЛИМ НА ПРАЗДНИК ПАСХИ И ИИСУС ОСТАЕТСЯ В ХРАМЕ И РАЗГОВАРИВАЕТ С УЧИТЕЛЯМИ, А ИОСИФ И МАРИЯ ВОЛНУЮТСЯ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГУТ ЕГО НАЙТИ – ОНИ ВЕДЬ ИСКАЛИ ЕГО ПОВСЮДУ, – А КОГДА НАШЛИ, ОН ИМ ГОВОРИТ: ЧТО ВЫ ВОЛНУЕТЕСЬ, «ЗАЧЕМ БЫЛО ВАМ ИСКАТЬ МЕНЯ? ИЛИ ВЫ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО МНЕ ДОЛЖНО БЫТЬ В ТОМ, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ ОТЦУ МОЕМУ?» ОН ИМЕЕТ В ВИДУ ХРАМ. ПОМНИТЕ? НУ ТАК ВЕДЬ МАРИЯ ВСЕ ЭТО ТОЖЕ СОХРАНЯЛА В СЕРДЦЕ СВОЕМ.
– Но может быть, мне нужно что-то делать при этом, а, Оуэн? – спросила Мария Бет. – Что мне нужно делать?
– ТЫ СОХРАНЯЕШЬ ВСЕ В СВОЕМ СЕРДЦЕ! – сказал Оуэн.
– То есть ей вообще ничего не нужно делать? – переспросил Оуэна преподобный мистер Виггин.
Подобно тем учителям в храме, викарий казался немало удивленным. Ведь именно так изображаются учителя в храме, слушавшие Отрока Иисуса: «Все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его».
– Ты имеешь в виду, что ей ничего не нужно делать, Оуэн? – повторил викарий. – Или она должна сделать что-то большее, чем просто поцеловать? Или, может, наоборот?
– БОЛЬШЕЕ, – сказал Оуэн.
Мария Бет Бэйрд задрожала; она готова была сделать все, что бы он ни потребовал.
– ПОПРОБУЙ ПОКЛОНИТЬСЯ, – предложил Оуэн.
– Поклониться? – недовольно скривилась Роза Виггин.
Не раздумывая ни секунды, неуклюжая Мария Бет Бэйрд хлопнулась на колени, опустила голову – и тут же повалилась, потеряв равновесие. Понадобилось несколько неудачных попыток, пока Мария Бет не нашла наконец более-менее устойчивое положение: стоя на коленях, опустив лоб на стог сена и упершись темечком в бедро Оуэна.
Оуэн воздел над Марией Бет руку, благословляя ее; с крайне отрешенным видом он слегка коснулся волос Девы Марии, затем рука некоторое время парила в воздухе, словно заслоняя глаза Марии Бет от слепящего «столпа света». Может быть, ради одного этого жеста он и хотел оставить руки свободными.
Волхвы и пастухи замерли как вкопанные, пораженные тем, как Мария сохраняет слова, слагая их в сердце Своем; волы словно остолбенели. Даже задние части осликов, которые при всем желании не могли видеть, как Матерь Божья склонилась перед Младенцем – как, впрочем, и всего остального, – даже они, похоже, почувствовали торжественность момента: задние ноги перестали топтаться, а хвосты повисли без движения. Роза Виггин затаила дыхание и раскрыла рот, а на лице викария застыло безумно-благоговейное выражение. А я, Иосиф, не делал ничего – я ведь просто свидетель. Бог знает, как долго Мария Бет простояла бы на коленках, уткнувшись в сено, в восторге оттого, что макушкой касается бедра самого Младенца Христа. Немая сцена, наверное, длилась целую вечность; наверное, впервые в истории рождественских утренников репетиция замерла из-за того, что каждый из нас проникся тем самым волшебным чувством, которое мы стремились передать, – чувством вечного чуда Рождества.
И только руководитель хора, чье зрение ослабело с возрастом, подумал, что пропустил сигнал к началу заключительного гимна. Он поспешно взмахнул руками, и хор запел с необыкновенным воодушевлением:
Вести ангельской внемли: Царь родился всей земли!
Людям милость Он дарит, грешных с Богом примирит.
Все народы, веселитесь, с небесами единитесь!
Пусть гремит со всех сторон – Иисус Господь рожден!
Вести ангельской внемли: Царь родился всей земли!
При первых же словах гимна голова Марии Бет дернулась вверх. Волосы у нее растрепались, в них торчали засохшие травинки. Она вскочила на ноги, словно новорожденный Сын Божий выгнал ее вон из своего гнезда. Ослы снова принялись переминаться с ноги на ногу, задвигались и волы со свисающими на глаза рогами, а волхвы и пастухи возвратились к прежнему состоянию общей бестолковости. Викарий, которого, судя по его физиономии, только что грубо вернули с небес на землю, обнаружил, что снова может разговаривать.
– Отлично, мне кажется, – сказал он. – Просто превосходно, честное слово.
– Может, пройти эту сцену еще разок? – спросила Роза Виггин, пока хор продолжал возвещать о рождении «Господа отныне и во веки веков».
– НЕТ, – ответил Сын Божий. – ПО-МОЕМУ, ВСЕ БЫЛО ПРАВИЛЬНО.
Будние дни в Торонто: 8.00 – утренняя молитва, 17.15 – вечерняя; каждый вторник, среду и пятницу – святое причастие. Я предпочитаю эти службы воскресным. В будни церковь Благодати Господней на Холме почти полностью в моем распоряжении, мне ничто не мешает. К тому же никаких проповедей. Оуэн никогда не любил их слушать, хотя, думаю, с удовольствием прочитал бы парочку сам.
Другое преимущество службы в будний день – никто не приходит сюда против своей воли. В воскресенье совсем не так, и это здорово отвлекает. Кого не раздражал вид семейства в полном сборе на скамейке впереди – воюющие друг с другом дети, зажатые, словно в сэндвиче, между папой и мамой, которые каждый раз насильно тащат их в церковь? От наспех натянутой на детей одежды так и веет очередным домашним скандалом. «Это единственное утро, когда я могла бы выспаться!» – говорит свитер девочки, весь облепленный какими-то пушинками и ниточками. «Какая тут скучища!» – вторит завернувшийся внутрь воротник мальчишки. Оказавшись в заточении между родителями, дети, естественно, без конца возятся на скамейке; они просто обезумели от жалости к самим себе и того и гляди разревутся.
Сурового вида папаша расположился с краю, у прохода; на его сосредоточенное лицо временами наплывает тупое, отсутствующее выражение; все вместе это настолько красноречиво, что становится понятно, зачем он ходит в церковь: только из-за детей, – как иные мужчины с такими же пустыми лицами идут под венец. Когда дети подрастут и сами смогут решать, ходить им в церковь или нет, этот тип по воскресеньям и носа из дому не высунет.
Издерганная мамаша – верхний, более тонкий кусок хлеба в этом семейном сэндвиче – сидит под самой кафедрой и видит прямо над собой обрюзгший подбородок проповедника – не самый выгодный ракурс! Мамаша из последних сил сдерживается, чтобы в очередной раз не одернуть юбку на дочери; обе прекрасно понимают, что тогда-то уж девчонка точно расплачется.
Мальчик достает из кармана пиджака красный грузовичок; отец тут же отбирает у сына игрушку, едва не сломав ему при этом пальцы. «Еще одна выходка, – угрожающе шипит папаша, – и останешься дома до вечера».
«До вечера?!» – не верит своим ушам сынишка. Он сознает, что просто невозможно продержаться хотя бы часть дня без выходки, – и к тюремной замкнутости церковного пространства добавляется тоскливое предчувствие домашнего заточения.
Тут девчонка заливается слезами.
«Чего она хнычет? – спрашивает сын у отца. Тот не отвечает. Мальчишка поворачивается к сестре: – У тебя что, месячные, что ли?» Мать семейства наклоняется через колени дочери и со злостью щиплет сына за бедро – медленно, с вывертом. Теперь ревет и мальчишка. Время молиться! Подушечки для колен шлепаются на пол, следом за ними шлепается на пол все семейство. Пацан проделывает старый трюк с молитвенником: он тайком подвигает его вдоль скамейки туда, где сядет его сестра, когда закончит молиться.
«Только попробуй», – цедит сквозь зубы отец и продолжает молитву.
Но как можно молиться и одновременно думать о месячных этой девчонки? С виду она достаточно взрослая, чтобы у нее уже настали месячные, но достаточно юная, чтобы это случилось впервые. Может, взять самому и убрать молитвенник со скамейки, пока девочка не закончила молиться и не плюхнулась на него? Или, может, лучше взять да и двинуть как следует этим самым молитвенником мальчишке по уху? Однако кому и вправду хочется двинуть, так это папаше; да в придачу хорошо бы ущипнуть за задницу мамашу, как она только что ущипнула сына. Разве тут помолишься?
Тянет поехидничать насчет сутаны каноника Мэки – она у него цвета горохового супа. Тянет поехидничать насчет бородавки церковного старосты Хардинга. А заместитель старосты Холт – расист; он постоянно жалуется, что «эти аборигены с Карибских островов захватили уже всю Батерст-стрит», или рассказывает душераздирающую историю о том, как ему пришлось стоять в очереди на ксерокс – двое черных парней копировали порнографический журнал от корки до корки. За такие безобразия, считает Холт, юнцов надо бы арестовать. Как тут можно молиться?
Службы в будние дни почти никто не посещает – кругом тихо, спокойно. Мерное жужжание медленно вращающегося под потолком вентилятора помогает лучше сосредоточиться; а если сидеть в четвертом или пятом ряду, можно почувствовать, как воздух волнами овевает лицо. В канадском климате вентилятор, пожалуй, нужен скорее для того, чтобы гнать вниз поднимающийся кверху теплый воздух и согревать озябших прихожан. Но при желании можно вообразить, будто ты в миссионерской церкви где-нибудь в тропиках.
Иногда говорят, в церкви Благодати Господней слишком яркое освещение. Потемневшие деревянные колонны по контрасту с белой штукатуркой высокого сводчатого потолка еще больше подчеркивают, как хорошо освещена церковь; несмотря на преобладание серого камня и витражного стекла, в этом здании нет ни уголка, погруженного в темноту или сумрак. Некоторые недовольны, что свет этот слишком искусственный, слишком современный для такого старого здания. Но ведь и вентилятор под потолком тоже современный; и его тоже отнюдь не назовешь творением матушки-природы – однако он возражения почему-то не вызывает.
Сами колонны очень изысканные, они обшиты панелями благородного дерева, и места стыков панелей хорошо видны, хотя и находятся довольно высоко, – вот какое тут яркое освещение. Гарольду Кросби, как, впрочем, и любому другому ангелу-благовестнику, ни за что бы не спрятаться между этими колоннами. Любой ангелоподъемник сразу бросился бы в глаза. Чудо Рождества показалось бы здесь куда менее чудесным – хотя, разумеется, я ни разу не видел рождественский утренник в церкви Благодати Господней. Я ведь однажды уже сподобился этого чуда; одного раза вполне достаточно. В Рождество пятьдесят третьего я получил все, что мне нужно было от Рождества.
В те предрождественские дни вечера тянулись подолгу; ужин – будь то с Дэном или с бабушкой – проходил медленно и торжественно. О тех вечерах память сохранила, как скрипит инвалидная коляска Лидии и как Дэн с непривычной горечью в голосе сокрушается: его труппа наверняка запорет «Рождественскую песнь». И даже частые визиты нашего соседа и одного из самых испытанных его актеров – мистера Фиша – не могли поднять Дэну настроения.
– Я так мечтаю играть Скруджа, – говорил мистер Фиш, останавливаясь после ужина у дома 80 на Центральной улице всякий раз, когда видел автомобиль Дэна на нашей подъездной аллее, причем всякий раз придумывая себе для этого новый предлог. Например, что ему надо согласовать с бабушкой общую позицию насчет муниципального законопроекта о выгуле собак; они с бабушкой полностью сходились во мнении, что собак нужно выгуливать только на поводке.
Причем на лице мистера Фиша не отражалось ни малейшего смущения – а ведь старина Сагамор перевернулся бы в могиле, услышав, как его бывший хозяин выступает за ограничения собачьих прав; сам Сагамор бегал совершенно свободно до последнего вздоха.
Но конечно же, не законопроект о выгуле собак волновал мистера Фиша, а Скрудж – эту ключевую роль, по мнению мистера Фиша, безнадежно портили неубедительные Духи.
– Духи – это еще полбеды, – вздыхал Дэн. – В конце пьесы зрители чуть ли не желают, чтобы Малютка Тим умер, – кто-нибудь того и гляди рванется на сцену и прибьет беднягу его же собственным костылем.
Дэн по-прежнему огорчался, что не сумел соблазнить Оуэна ролью этого маленького неунывающего калеки, но Младенец Христос не поддавался ни на какие уговоры.
– Это не Духи, а наказание! – ныл мистер Фиш.
Первого духа, Призрака Марли, совершенно бездарно играл преподаватель Академии с кафедры английского языка, мистер Эрли. Какую бы роль ни давал ему Дэн, тот всякий раз словно играл короля Лира – каждое его движение было пронизано трагическим безумием, и он буквально исходил неистовым унынием, что выражалось в отвратительных ужимках и гримасах.
– «Я прибыл сюда этой ночью, дабы возвестить тебе, – завывает, например, мистер Эрли, обращаясь к мистеру Фишу, – что для тебя еще не все потеряно. Ты еще можешь избежать моей участи…»[15]15
Здесь и далее «Рождественская песнь в прозе» Ч. Диккенса дается в переводе Т. Озерской.
[Закрыть] – и беспрестанно разматывает повязку, которой мертвецам подвязывают нижнюю челюсть, чтобы не отваливалась.
– «Ты всегда был мне другом», – отвечает мистер Фиш мистеру Эрли, но мистер Эрли, продолжая разматывать свою повязку, так запутывается в ней, что забывает слова.
– «Тебя посетят еще… четыре Духа», – выдает мистер Эрли; мистер Фиш зажмуривается.
– Три, а не четыре! – кричит Дэн.
– А я разве не четвертый? – спрашивает мистер Эрли.
– Вы первый! – втолковывает ему мистер Фиш.
– Но есть же еще три! – недоумевает мистер Эрли.
– О господи! – вздыхает Дэн.
Но Призрак Марли все же был не так плох, как Святочный Дух Прошлых Лет – дерганая молодая женщина, член попечительского совета городской библиотеки, которая носила мужскую одежду и курила как паровоз. В свою очередь, она была не так плоха, как Дух Нынешних Святок – мистер Кенмор, мясник нашего местного супермаркета «Эй-Пи». По словам мистера Фиша, от мистера Кенмора постоянно разило свежезарезанной курицей, а еще он закрывал глаза, стоило мистеру Фишу заговорить, – мяснику требовалось столько усилий, чтобы сосредоточиться на своей роли, что присутствие Скруджа его отвлекало. И все же ни один из этих трех не был так плох, как Дух Будущих Святок – мистер Моррисон, наш почтальон, который, казалось бы, просто идеально подходил для подобной роли. Это был длинный, тощий и мрачный тип; недовольство, исходившее от него, похоже, чуяли даже собаки – они не просто избегали кусать его, а спешили поскорее улизнуть при его появлении, должно быть подозревая, что он может оказаться ядовитым, как жаба. В нем присутствовала та зловещая отрешенность, которая, как представлял себе Дэн, лучше всего подойдет для последнего, самого безжалостного из трех привидений, явившихся к Скруджу. Однако, когда мистер Моррисон обнаружил, что роль у него без слов, что Дух Будущих Святок ничего не говорит, он тут же проникся к своему персонажу глубочайшим презрением. Он сначала пригрозил уйти, но потом все-таки остался и словно в отместку фыркал и едко ухмылялся в ответ на вопросы несчастного Скруджа, бросая в публику косые взгляды и всячески пытаясь отвлечь зрительское внимание от мистера Фиша, будто хотел выставить Дэна вкупе с Диккенсом безмозглыми идиотами за то, что лишили этого самого важного из Духов дара речи.
Никто сроду не помнил, чтобы мистер Моррисон что-то говорил, доставляя почту, – но, став вестником рока, бедняга, по-видимому, почувствовал, что ему есть что сказать. И все же худшим было то, что ни один из Духов по-настоящему не вселял ужаса. «Как я могу играть Скруджа, если мне совсем не страшно?» – не давал покоя Дэну мистер Фиш.
– Вы ведь актер, вы должны уметь перевоплощаться, – отвечал ему Дэн.
По моему же мнению, которое я оставил при себе, ноги миссис Ходдл – на этот раз она играла маму Малютки Тима – снова не нашли достойного применения.
Бедный мистер Фиш. Я никогда не знал, чем он зарабатывает себе на жизнь. Он был хозяином Сагамора; он был хорошим парнем в «Улице Ангела» – в конце пьесы он брал мою маму под руку, – он был неверным мужем в «Верной жене», он был Скруджем. Но чем он занимался? Я никогда этого не знал. Я мог бы спросить Дэна; кстати, это можно сделать хоть сейчас. Я знаю только, что мистер Фиш был олицетворением соседа; он вмещал в себе всех соседей на свете – всех владельцев собак, все приветливые лица за знакомой с детства живой изгородью и все руки на моих плечах, когда хоронили маму. Я не помню, был ли он женат. Я даже толком не помню, как он выглядел, но помню, что он всем своим видом выражал суетливую сосредоточенность человека, готового тут же поднять упавший с дерева листок. Он воплощал в себе все грабли всех лужаек, все скребки для снега на всех дорожках. И хотя то Рождество он встретил в обличье не убоявшегося призраков Скруджа, мне довелось увидеть мистера Фиша, когда ему было страшно.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?