Читать книгу "Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех"

На том роль моя (а я искренне стремилась не заводить шутку слишком далеко, достаточно было удовлетворить свое любопытство единым видом прелестей) кончилась: я вполне довольствовалась тем, что взметнула сей майский шест, вешать же на него венок предоставляла кому другому, даром что к тому времени уже различила у Луизы в глазах отблеск пламени бурных желаний. Я свою скромную роль сыграла и создала ей все условия, которые кого угодно могли бы вдохновить на завершение начатого, она же никакой иной забавы и не желала. Я решила досмотреть все и объявила, что останусь зрительницей до конца спектакля, – это, конечно же, было вызвано желанием распотешить внове появившееся любопытство взглянуть, что способны сотворить естество действенное в сочетании с дитем естества, когда их вместе сводит природа.

Луиза (а аппетит у нее разгорелся), подобно трудолюбивой пчеле, казалось, нимало не гнушалась забрать медоносный взяток с редкой красоты цветка, пусть и росшего на навозной куче, и была всецело готова воспользоваться плодами того, что начала я. Ощутимо понукаемая собственными хотениями (и поощряемая мною), она сразу же решила рискнуть и свести нежную свою плоть с мощным членом идиота, который к тому времени был достаточно распален всеми теми раздражениями, какие мы использовали, чтобы удовлетворить ее замысел и пустить в действие основной движитель утех. А у того каждая жилка струной вытянулась до полного натяжения – и он взметнулся, жесткий и напряженный, взорваться готовый от распиравшей его крови и мощи. Что за громадина! Нет! Этого мне никогда не забыть!

Луиза, взяв в руки эту столь манящую, притягивавшую к себе, прекрасную рукоять, потянула за нее, словно за громадный рычаг, податливого юношу на себя, отступая к постели, Дик все больше подпадал под воздействие инстинкта и постепенно отдавался власти возбуждающего желания.

Остановившись у кровати, Луиза, как то всегда ей нравилось, упала навзничь, откинувшись насколько могла и по-прежнему не выпуская из рук то, что она держала. Падая, она позаботилась о том, чтобы одежда ее удобно задралась, чтобы ноги как следует раскинулись и приподнялись, открывая полную перспективу сокровищ любви; разомкнувшиеся розовые губы нежной плоти обозначили средоточие цели так четко, что было бы неестественно даже для дитяти естества пройти мимо нее. Он и не прошел. А Луиза, горя нетерпением и желанием, направляла его могучее орудие; предвкушение услады обуяло ее. Партнеры рванулись вперед, и оба сделали выпад с такою силою и резкостью, что Луиза в голос закричала, будто пронзило ее так, что и терпеть нет мочи, будто смерть ее пришла. Но было поздно – буря разыгралась не на шутку и обрушилась на нее со всею силою. Чувственная страсть правила уже этим человеком-машиной, благодаря ей он почувствовал свое преимущество и превосходство, ощутил вдобавок впившееся в него жало удовольствия с такой невыносимой мукой, что, обуреваемый ею, все больше и больше в утехах впадал в неистовство, которое заставляло меня дрожать от страха за чересчур хрупкую Луизу. В их поединке Дик казался еще огромнее, чем был на самом деле, на лице его, обычно бессмысленном и постном, теперь отражались величие и важность исполняемого им действа. Короче, это был уже не тот человек, с кем можно бы дурака повалять, я сама (и сие поражало особенно приятно) ощутила в себе нечто похожее на уважение к нему, разглядев, как украшает воителя ужасная мощь его движений: его глаза метали искры огня, лицо охватило пламя страсти, осветившее его светом иной жизни, зубы его скрежетали, все тело сотрясала ярость вырвавшегося на свободу неистовства, все в нем подчинилось буйству брачного инстинкта, овладевшего слабоумным. Пронзая и сметая пред собой все, взбешенный и дикий, будто разъяренный бык, он врезался в нежную пашню, бесчувственный к жалобам Луизы. Ничто не могло остановить, ничто не могло сдержать свирепости, подобной этой: именно свирепо, иначе и не скажешь, попав куда надо головкой, стал он прокладывать путь всему остальному, в слепом возбуждении пронзая, разрывая и дробя все препятствия. Измученная, пронзенная, пораненная девушка кричала, билась, звала меня на помощь, пыталась выскользнуть из-под молодого человека или стряхнуть его с себя, но – увы! – все попусту: она скорее сумела бы дыханием своим остановить или вспять обернуть зимнюю вьюгу, чем, собравши все свои силы, отбить бурный его натиск или сбить с пути, каким он продирался. К тому же усилия ее, сопротивление, ею оказываемое, были так беспорядочны, что скорее еще глубже втягивали ее в битву, еще крепче зажимали ее в клещах его могучих рук, – и это вынуждало Луизу, сойдясь в тесной рукопашной, сражаться с таким же пылом, словно ей смерть грозила. Диком же настолько овладела сила инстинкта, лицо его порой приобретало выражение такой зверской свирепости, что это пугало куда больше, чем поцелуи, скорее походившие на укусы, – следы от них не сходили потом у Луизы со щек и с шеи еще несколько дней.

В конце концов бедная Луиза вынесла все лучше, чем того можно было бы ожидать; и пусть ей пришлось пострадать – и пострадать крепко! – все же, преданная старому доброму занятию, страдала она с наслаждением и упивалась своею болью. Вскоре под натиском, умноженным возбуждением, чудовищное орудие, ураганом метавшееся туда-сюда, неистово рвануло вперед до самого упора – и уже ей не оставалось ни бояться чего, ни чего бы то ни было еще желать. И вот, «набив утробу лакомством, с каким мне нечего сравнить на свете»[5]5
  Шекспир.


[Закрыть], Луиза лежала, обрадованная всей душой, услажденная так, что и выразить невозможно; ликовала в ней каждая частичка той нежной плоти, что едва не рвалась от растяжения на дыбе радости. Орудие это с избытком испытывало ее чувственность, пока неистовство дикого наездника не передалось ей и она не разделила его бешеный восторг: разум ее испарился, все чувства до единого переметнулись в излюбленную ею часть тела – только там, только в ней ныне обитало целиком ее существо, отдавшееся упоению этих порывов, этих исступленных чувств, столь ярко выражавшихся в пламенных взорах, в пунцовом полыхании ее губ и щек, в глубочайших вздохах, когда, казалось, сама душа ее исходила наслаждением. Короче, она сама обратилась в пышущую движением машину и столь же мало владела своими действиями, как и само дитя естества; их неуемные чресла содрогались в неистовой битве утех, пока порыв наслаждения не взметнулся до высоты невероятной и не обрушился жемчужным огнем, утихомирившим этот ураган. Невинный чувственный идиот впервые исторг из себя эти слезы счастья последних мгновений, впервые агонией восторга и даже почти ревом исступления сопроводил он исходившие из него струи. Не менее чувственна была и радость Луизы, составившей партнеру компанию и в согласии с ним изошедшей собственным половодьем, о чем свидетельствовали все те же старые симптомы: упоительное забытье, судорожное тремоло дрожи и исторгающий душу последний вздох: «О-о-о!» Теперь, когда битва закончилась и орудие нападения было убрано, девушка лежала, убаюканная наслаждением, вновь и вновь впитывая в себя его пленяющую усладу, истомленная и порывисто дышавшая, не было в существе ее иных ощущений жизни, кроме все еще дрожавших и звучавших радостью восторга струн, по каким, столь туго натянутым природой, еще недавно наносились яростные удары и в каких уже звучали умиротворявшие чувства аккорды.

Что до слабоумного, чье удивительное орудие столь достойно себя проявило, то произошедшие в его облике перемены носили характер трагикомический: лицо обрело выражение печальной вызревшей дурости, сверхъестественным образом дополнившей естественные для него бессмыслие и идиотизм, когда он стоя взирал на собственное мужское отличие, уже опавшее, размягченное, успокоенное, шлепавшее по ляжкам и едва до колен не достававшее, ужасное даже в падении своем. В унынии духа и плоти, естественно последовавшем, он обращал взор на поверженный свой штандарт, а потом жалобно переводил его на Луизу: казалось, он требовал получить из ее рук то, что им было ей отдано и чего теперь столь опустошающе не хватало. Однако сила естества вернулась быстро и преодолела взрыв безумия, который – по общему для всех закону наслаждения – обрушился на него; вот уже и корзиночка снова стала главной его заботой, я отыскала и вручила ее малому, пока Луиза приводила в порядок платье. Потом она порадовала идиота, забрав у него из рук все букетики цветов и заплатив за них столько, сколько тот просил. Наверное, какой-то подарок обрадовал бы его меньше, скорее даже озадачил бы: за что, мол? – глядишь, и других заставил бы выяснять, за что да почему.

Повторяла ли Луиза подобное увеселение – про то мне неведомо. Сказать правду, я верю, что нет. Каприз свой она удовлетворила, любопытство свое в порыве наслаждения насытила вдоволь, последствий у приключения не было никаких, если не считать того, что бедный малый, у коего остались лишь смутные воспоминания о случившемся, завидев ее, еще некоторое время по-идиотски расплывался в улыбке, в которой сияли радость и узнавание. Впрочем, скоро он забыл о ней ради следующей женщины, которая решилась, прослышав про его достоинства, испытать их.

Сама Луиза после того приключения недолго оставалась у миссис Коул (ей мы, между прочим, поостереглись похваляться своим подвигом, пока полностью не прошел страх перед всеми возможными последствиями): сама собой подвернулась оказия доказать молодому парню свою любовь, доказать расставанием с нами, – и она в полдня собралась и уехала вместе с милым за границу. С тех пор я потеряла ее из виду совершенно, так никогда и не узнала, что сталось с нею.

Несколько дней спустя после того, как Луиза нас покинула, два очень симпатичных молодых дворянина, бывшие в особом почете у миссис Коул и имевшие свободный доступ в ее академию, легко получили у нашей наставницы согласие на то, чтобы Эмили и я повеселились на пикнике утех в небольшой, но уютной усадьбе, расположившейся неподалеку от берега Темзы, со стороны Суррея.

Все было условлено и устроено, и прекрасным летним днем (правда, день выдался жаркий) после обеда мы собрались и часа в четыре пополудни отправились на свидание. На месте Эмили и меня встретили наши господа, предложили руку и препроводили в маленький и веселенький павильон, где мы пили чай в оживлении и непринужденности, к каким естественно располагали нас красота пейзажа, прелесть погожего дня, а также ласковая галантность бойких кавалеров.

После чая, когда мы направились в сад, мой кавалер, бывший хозяином усадьбы, который и помыслить себе не мог, чтобы наш пикник прошел чопорно и сухо, предложил (с откровенностью, какую позволяли ему короткие отношения с миссис Коул) ввиду жаркой погоды искупаться всем вместе. Специально для этой цели было приготовлено удобное укрытие у речной заводи, с которым павильон соединялся через боковую дверь, – там мы могли спрятаться от посторонних глаз и безо всяких помех предаться забавам в совершенном уединении.

Эмили, которая никогда ни от чего не отказывалась, и я, всегда любившая купание и не желавшая показаться равнодушной ни к человеку, предложившему его, ни к утехам, какие, как легко было догадаться, оно сулило, – обе мы позаботились о том, чтобы не уронить чести школы миссис Коул, а потому изъявили полное свое согласие со всем достоинством, на какое были способны. После чего, не теряя времени даром, все тотчас же вернулись в павильон, одна из дверей которого открывалась в раскинутый шатром навес, служивший прекрасной защитой от солнца или плохой погоды, к тому же шатер хорошо укрывал и от чужого любопытства. Шатровая обивка, сверху донизу разрисованная, изображала дремучий лес, тем же материалом были обиты узкие пилястры, меж которыми стояли вазы с цветами, так что, куда ни повернись, повсюду картина радовала глаз.

Под шатром можно было зайти довольно далеко в реку, он же прикрывал и приличный кусок сухого берега, где находились лежанки, удобные для того, чтобы положить на них одежду или… или… короче, кроме отдыха, их еще кое для чего можно было использовать. Стоял тут и стол, ломившийся от всяческих яств, закусок и бутылок с вином, наливками и ликерами – хорошими средствами, чтобы согреться после прохлады речной воды или силы подкрепить, чем бы упадок их или истома ни были вызваны. Словом, кавалер мой, знавший толк в chere en-tiere[6]6
  Милой невинности (фр.).


[Закрыть] и обладавший вкусом (даже если этот его образчик Вам и не понравится), который вполне помог бы ему стать устроителем утех при каком-нибудь римском императоре, не упустил ничего из того, что служило удобству и роскоши.

Когда мы осмотрелись в чудесном этом местечке и все предварительные приготовления к уединению были закончены, словно команда прозвучала: «Одежду долой!» – и, послушные ей, оба молодых дворянина принялись раздевать каждый свою партнершу, являя в исповедальной наготе все наши тайные прелести, какие обычно скрываются платьем. Разоблачение их нам отнюдь не повредило и наших достоинств никоим образом не умалило. Правда, руки поначалу сами собою ринулись прикрывать самые интересные части наших тел – от упругих грудей и ниже, – но потом, по желанию молодых людей, мы их убрали и заняли тем, что можно было счесть ответом любезностью на любезность: помогли мужчинам избавиться от одежды. Стоит ли говорить, что все это сопровождалось всяческими увеселениями, забавами и играми, Вы можете себе представить какими?

Кавалер мой, вскоре оставшийся в одной сорочке, смеясь, показал мне на ее перед, что раздувался, будто живот беременной, обтягивал или ходуном ходил от движений чего-то под сорочкой упрятанного; вскоре, впрочем, сорочка была сброшена и, обнаженный словно Купидон, кавалер показал мне, что под нею скрывалось, – орудие уже взметнулось в боевой стойке столь решительно, что я готова была поверить, будто оно тут же в сражение и кинется. Однако, хотя вид и прекрасные размеры орудия пламя во мне разожгли, прохлада воздуха (я ведь стояла в чем мать родила) и желание прежде искупаться помогли мне пригасить пыл и успокоить молодца, коему я заметила: небольшая отсрочка не повредит, а, напротив, обострит наслаждение. Подавая пример нашим друзьям, в ком заметны были все признаки нетерпения и торопливости, мы рука об руку вступили в реку и зашли на глубину, пока вода не укрыла нас по горло. Ничто не освежает так восхитительно во время летнего зноя, как благодатная речная прохлада, – вода успокоила мои чувства, придала бодрости, радости и, соответственно, больше оживила меня, готовую и открытую для чувственных испытаний.

Я плескалась, баловалась в воде или резвилась в речке вместе с моим кавалером, предоставив Эмили тешиться со своим. Мой, не удовлетворяясь тем, что загонял меня под воду с головой, не переставал обдавать меня водопадом брызг, был неистощим на всяческие шутки и фокусы и меня весельем своим втягивал в эти водные забавы, где я, замечу, у него в долгу не осталась. Словом, предались мы ребячьей радости, только и в шалостях не преминул он руками пройтись по всему моему столь сладостному для воображения телу – шее, груди, животу, бедрам и всему et cetera[7]7
  И так далее, и прочее (лат.).


[Закрыть] – под тем предлогом, что мне необходимо помыться-пополоскаться. Мы стояли в воде по пояс, но это не мешало ему игриво ощупывать пробоину, отличавшую наш пол, которая оказалась на удивление непроницаемой для воды: пальцы его напрасно пытались раскрыть, раздвинуть ее, чтобы впустить вовнутрь не столько воду, сколько огонь, если говорить безо всяких околичностей. В то же время кавалер дал мне почувствовать, сколь бодр и пылок его меч: тот и в воде пребывал в боевом состоянии и даже вознамерился проникнуть в места мои сокровенные – однако хоть я и почувствовала приятное растяжение водою сомкнутых губ, но все ж отстранилась, не потому, что полагала утехи такого рода ужасными, а потому – и это главное, – что не могла не остановить кавалера, дабы полюбоваться на жаркую схватку между Эмили и ее ухажером, который, устав от дурачеств в купальне, подвел свою нимфу к одной из лежанок на зеленом берегу, где с пылкой сердечностью продолжал учить ее различать шуточки от забав истинных.

Усадив девушку на колени, он одной рукой заскользил по поверхности ее гладкой, тонкой, белоснежной кожи, сверкавшей после купания двойным блеском и на ощупь воспринимавшейся, скорее всего, как нечто похожее на одухотворенную жизнью слоновую кость, особенно в тех увенчанных рубиновыми сосцами полушариях, прикосновения к которым вызывали искрящийся ток услады. Услада явно овладела молодым человеком, ибо он решил пустить в ход свое мужское орудие тут же, протискивая его меж ног сидевшей у него на коленях девушки. Эмили же, не признававшая никаких изысков и ухищрений, кроме тех, что подсказывала сама природа, стремилась избежать любой искусственности – и делала это не менее пылко, чем тогда, когда отбивалась от нападок маскарадного забавника, хотя, понятно, и по совсем другим причинам.

Меж тем влажные от купания тела их были словно сиянием охвачены, оба в равной степени белые и гладкокожие, они так переплелись в любовных объятиях, что с трудом можно было б различить, где кто и что где чье, если б не размеры да не рельефная крепость мускулов у сильного пола.

Очень быстро движитель утех попал в желанное лоно, и тем связаны оказались все концы любовного узла, пришел момент – и прощай всякое, пусть дружеское, но притворство! У Эмили не стало ни сил, ни нужды прибегать к какому бы то ни было мастерству или искусству – да и какое искусство не отошло бы в сторонку, когда самое естество, снесясь с соперником, проникло в средоточие ее чувственности, охваченное бурей и отдавшееся на милость гордого завоевателя, с триумфом и неудержимо вторгшегося в сокровенные владения? Вскоре, однако, и он принужден был платить дань: сражение разгоралось все жарче и жарче, перешло в рукопашную, и вот уже она вынудила его выплатить естеству драгоценный долг, да только победу торжествовать она не смогла, как дуэлянт, повергший противника к своим ногам, но сам при этом получивший смертельную рану: Эмили едва успела с ликованием победительницы обрести его дань, как сама тут же изошла тою же истомой, те же вздохи издала, похожие на испускание духа, так же смежила веки и вытянулась всеми напряженными членами – короче, выказала все признаки того, что все должное произошло.

Я, со своей стороны, стоя в воде, наблюдала за горячим этим делом отнюдь не в безмятежном спокойствии. Нежно прильнув к своему кавалеру, я взглядом вопрошала, что он об этом думает; он же, более склонный дать удовлетворительный ответ не словами и взглядами, а действиями, пока мы, разбрызгивая воду, выбирались на берег, держал меня под прицелом оружия любви, столь рьяно рвавшегося в бой, что не могло быть ни минуты промедления и требовалась немедленная разрядка. Ну как можно было в том отказать, если юноша едва не лопался от натуги, если средство исцеления было у него буквально под рукой, а разрядка требовалась нам обоим?

Так что мы оказались на лежанке, а Эмили и ее кавалер, словно божества, порожденные морем, встали у стола и подняли бокалы с вином за наше счастливое путешествие – и вовремя: ветер утех надул все наши паруса, и мы помчались по волнам наслаждений так стремительно, что очень скоро завершили наш вояж на Цитеру и разгрузились в старой гавани этого священного для любовников острова. Обстоятельства, событие это сопровождавшие, новизной не блещут, поэтому от описания их я воздержусь.

Только позвольте, Мадам, здесь же принести Вам извинение, какое, сознаюсь, мне давно следовало бы Вам принести, за слишком выспренний и фигуральный слог, хотя, разумеется, он нигде так не уместен, как в предмете, столь явно обитающем в кущах поэзии… даже не так: олицетворяющем самое поэзию, что несет в себе все цветы воображения и метафоры любви и если – из уважения к моде и звучанию – приобретает неестественность выражений, то исключительно оттого, что необходимость к тому понуждает.

Возвращаюсь к своему повествованию. Возможно, Вам приятно будет узнать, что, повторив сражение достаточное число раз (и, между прочим, какое-то природой подсказанное чувство говорило нам, что повторы эти пришлись по вкусу всем) и пройдя весь нежный круг разнообразных утех, мы не упустили ни мгновения радости за все время, какое провели в усадьбе, а поздно вечером наши рыцари проводили нас домой, доставив к миссии Коул в целости и сохранности, и, прощаясь, рассыпались в изъявлениях благодарности за компанию.

Это, увы, стало последней компанией утех в нашем духе для Эмили: недели не прошло, как она (при обстоятельствах слишком тривиальных, чтобы утомлять Вас деталями) была разыскана своими родителями; у тех дела по-прежнему шли хорошо, но были они наказаны за свою пристрастную приверженность к сыну – потеряли его из-за собственного, меры не знавшего угождения ненасытному его аппетиту. Утратив одно чадо, они направили столь долго подавляемый поток забот на другое, на утраченное и бесчеловечно забытое дитя, которое они б, не пожалей вовремя сил на поиски и расспросы, без труда отыскали давным-давно. Теперь же бурное счастье переполняло их, вновь обретших родимую свою кровинушку, а потому, думаю, они не очень-то старались выяснять всю подноготную дочери, а, похоже, сразу удовлетворились тем, что единым духом, не разжевывая, заглотнули все, что сочла нужным поведать им серьезная и добропорядочная миссис Коул. Старики даже прислали ей вскоре из деревни премиленькие свидетельства своей признательности.

Нелегко было восполнить в нашем сообществе потерю столь милого его члена, ибо, не говоря уже о красоте Эмили, была она из тех мягких, податливых существ, кого невозможно не любить, даже не даря их уважением, что, к слову, не такая уж и плохая компенсация: никакому уважению не дано быть любви под стать. Все слабости ее натуры порождались добродушием и неодолимой привычкой оказываться во власти первого впечатления; у нее доставало ума понимать, как нуждается она в попечителе и поводыре, а поэтому считала она себя очень и очень обязанной любому взявшемуся думать и решать за нее. Не много требовалось, чтобы сделать из Эмили послушную, во всех отношениях приятную, нет, самую драгоценную жену, поскольку зло и порок никогда не стали бы выбором или стезею ее жизни, если б не случай, если б не пример, если б не зависела она от обстоятельств куда больше, нежели от самой себя. Предопределение судьбы впоследствии подтвердилось: Эмили встретила себе ровню, парня из своей же среды, соседского сына, готового ради нее на что угодно и к тому же человека с умом и понятием, принявшего ее как вдову погибшего в море (что и случилось с одним из обожателей Эмили, чье имя она себе взяла). Она как в родную стихию втянулась во все заботы и хлопоты ведения домашнего хозяйства и отдавалась им с такой восторженной безыскусностью, с таким постоянством и прилежанием, словно с самой юности своей и не уклонялась с пути ничем не потревоженной невинности.

Понесенные потери почти на нет свели семейство миссис Коул, единственно я оставалась ей в утешение, и она хлопотала надо мною, как курица над единственным цыпленком. Только, как ни упрашивали ее, как ни понуждали набрать новое воинство, но надвигавшаяся старость, а пуще того – мучения, причиняемые подагрой, от которой она не находила исцеления, вынудили ее отойти от дел и удалиться на скромное житье в деревню, куда я – твердо и неукоснительно – дала себе слово переехать жить вместе с нею, как только узнаю побольше о жизни и разовью то малое, чему научилась, в знания и умения, какие дали бы мне в этом мире независимость, ибо отныне – спасибо миссис Коул! – я была достаточно разумна, чтобы предвидеть такую необходимость. Вот так я потеряла верную свою благодетельницу, а любомудры столицы – Белую Ворону ее ремесла. Ведь помимо того, что она никогда не обирала своих клиентов, чьи вкусы с таким знанием удовлетворяла, помимо того, что никогда не истязала она своих учениц немыслимыми излишествами, никогда не покушалась на тяжкий их заработок (а именно так она это и называла: заработок) под видом платы за науку и содержание, она к тому же была ярым врагом совращения невинности и мастерство свое употребляла только на тех несчастных молодых женщин, кто, утратив целомудрие, делались истинными подданными Страсти, – и среди таких она отбирала тех, кто приходился ей по душе, их брала под свою опеку, спасая от бед публичных отстойников грязи и мерзости, устраивая их, заботясь о них, а как – к добру ли, ко злу ли, – Вы это сами видели. Уладив свои дела, она уехала, самым нежным образом простившись со мной и оставив мне под конец несколько превосходных наставлений, раскрыв, по сути, мне глаза на меня самое с заботливостью совершенно материнской. Короче, она так меня растрогала, что по сию пору я испытываю неловкость, оттого что заставила ее страдать хотя бы потому, что уезжала миссис Коул без меня. Только, очевидно, судьбе было угодно распорядиться мною по-иному.

Проводив миссис Коул, я сняла приятный и удобный домик в Мэрибоне, за которым (так он был мал) легко было ухаживать и который я обставила опрятно и скромно. Там, имея восемьсот фунтов сбережений (результат моих расчетов за советы и консультации миссис Коул), не считая одежды, кое-каких драгоценностей и немногого из посуды, я чувствовала себя обеспеченной надолго, могла безо всякого нетерпения поджидать, когда случай или цепочка случайностей помогут обрести мне радость или пользу. Там, оказавшись в новой для себя роли молодой благородной женщины, чей муж отправился за моря, я определила для себя такую линию жизни и поведения, какая предоставляла мне осмысленную свободу действовать по своему усмотрению либо ради удовольствия, либо ради доходов, что все же обязывало меня строго держаться рамок здравомыслия, достоинства и осмотрительности: в сем предначертании Вы не можете не различить верную ученицу и последовательницу миссис Коул.

Немного времени прошло, я едва-едва успела как следует обжиться в новом своем жилище. И вот в одно прекрасное утро, довольно рано, я вышла насладиться утренней свежестью, прогуливаясь близ окрестных полей, взяв с собой только служанку, которую я недавно наняла. Мы блуждали себе беззаботно среди деревьев, как вдруг нас встревожили громкие звуки жесточайшего кашля. Обратив головы в сторону, откуда доносились звуки, мы увидели ничем не примечательного хорошо одетого пожилого джентльмена: охваченный внезапным приступом, он был настолько им угнетен, что принужден, дабы справиться с недугом, опуститься на землю под деревом, так как кашель обратился в настоящее удушье, настолько сильное, что у джентльмена даже лицо сделалось совершенно черное. Озабоченная, да и испуганная этим, я в мгновение ока подлетела к нему на помощь и, припомнив все, что в подобных случаях видела, развязала на нем галстук и заколотила его по спине. Не знаю, от моих ли потуг или просто потому, что кашель исчерпал себя, только приступ тут же прекратился, и джентльмен, вновь обретя способность встать на ноги и дар речи, рассыпался передо мною в таких изъявлениях благодарности, словно я ему жизнь спасла. Естественно начавшийся разговор продолжился, джентльмен показал мне, где он живет – надо сказать, весьма далеко от того места, где я его повстречала, когда он, подобно мне, пленившись прелестью утра, совершал прогулку.

Позже, когда между нами уже наладились близкие отношения, начало которым положил тот случай на прогулке, я узнала, что он старый холостяк, коему за шестьдесят перевалило, сохранивший, впрочем, такую свежесть и бодрость, что на вид ему и сорок пять дать было трудно: всю жизнь, замечу, он не изнурял и не истязал плоть, не позволял хотениям своим брать верх над собственным разумом. В нескольких словах обрисую происхождение и состояние этого джентльмена. Родители его были люди, возможно, добрые, но незадачливые (единственное, что он знал о них достоверно, – они подкинули его на крыльцо приходского приюта), ему же пришлось честностью своей и изобретательным умом проложить в жизни путь от благотворительной школы до купеческой конторы, откуда его послали в торговый дом в Кадисе, где талантом и неустанным трудом составил он себе состояние – и преогромное, – с каковым вернулся на родную землю, где, несмотря на все старания, так и не смог выудить из мрака неизвестности, в какой родился сам, ни единого из своих родных. Почувствовавший тягу к отдыху от трудов праведных и радовавшийся жизни, словно любовница темноте, он проводил дни в роскоши и довольстве, ни в малейшей степени не выставляя ни того ни другого напоказ, приученный скорее скрывать, чем выказывать, богачество, со спокойствием взирал он на мир, великолепно им познанный, сам оставаясь для мира – по собственному своему разумению – неизвестным и незаметным.

Впрочем, я намерена целое письмо посвятить удовольствию воссоздания в памяти всех деталей знакомства с этим незабвенным для меня другом, а потому здесь коснусь лишь того, что, подобно извести для цемента, послужит связующим звеном в моей истории и позволит Вам избежать недоумения: отчего это, мол, существо с такой горячей кровью и таким вкусом к жизни, как у меня, способно считать для себя удачей знакомство с кавалером втрое ее старше?

Снова возвращусь к основному повествованию и объясню, каким образом наше знакомство, естественно, поначалу невинное, неприметно поменяло свой характер и перешло в отношения неплатонические, как того и следовало ожидать, учитывая мой образ жизни и, самое главное, исходя из общего закона электричества, в соответствии с которым крайне редко столкновение двух противоположных полов не высекает искры, разгорающейся в пламень. Я только замечу Вам, что возраст не уменьшил его нежной тяги к нашему полу и не лишил его сил услаждать, поскольку если он в чем-то и уступал восторженным безумствам юности, то возмещал или дополнял это такими преимуществами, как опыт и прелесть обхождения, а превыше всего – располагающим стремлением затронуть душу близкую пониманием того, что в этой душе творится. Это от него я впервые узнала (не важно, с какой целью, зато не без бесконечного удовольствия), что во мне есть что-то заслуживающее внимания и уважения, от него впервые получила поддержку и помощь в том, что дало начало процессу воспитания и возделывания этих качеств, которые я с тех пор довела (и очень немного – уже без него) до состояния, в каком меня застали Вы. Это он был первым, кто выучил меня осознавать, что утехи ума превосходят утехи тела, но они отнюдь не оскорбительны и не противоположны друг для друга; понимать, что – наряду с прелестью разнообразия и переменчивости – одни служат для оттачивания и совершенствования вкуса у других до такой степени, до какой одним чувствам никогда бы не добраться.