Читать книгу "Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех"

Среди любовниц на содержании (а я теперь познакомилась со многими из них, не считая некоторых полезных матрон, живших тем, что посредничали для них) я едва ли знала такую, которая не ненавидела бы совершенно искренне своего содержателя; потому они, разумеется, мало смущались, если вообще смущались, любой изменой, какую скрытно могли себе позволить. У меня же не было намерения обманывать своего господина: не говоря о том, что любое проявление ревности с его стороны не пробудило бы во мне никакого желания или не дало бы мне повода сыграть с ним такого же рода шутку, всегдашняя щедрость, обходительность и заботливость обожателя принуждали меня уважать его и, не затрагивая моей души и моего сердца, обеспечивали ему мою верность. Ко всему этому, не находилось пока никого, кто мог бы поколебать или перевесить ставшую привычной привязанность, которую я полагала себя обязанной испытывать к мистеру Г***, и я была уже накануне того, чтобы обрести благодаря нескончаемой его добровольной щедрости скромные средства, дававшие достаток в жизни, когда произошел случай, после коего все созданное во мне этим джентльменом, что располагало к нему, разлетелось в прах.

Случилось это к концу седьмого месяца моей жизни с мистером Г***. Однажды, вернувшись после визита к соседям, где обычно я проводила времени больше, чем в тот раз, я увидела, что входная дверь открыта и в ней, болтая с товарками, стоит наша прислуга, – этим объясняется то, что я прошла в дом без стука, когда же я проходила, горничная сказала мне, что мистер Г*** наверху. Я поднялась наверх, зашла в собственную спальню затем только, чтобы снять шляпку и т. д., после чего, как то уже стало привычным, подождать его в гостиной, соединявшейся дверью с моей спальней. Пока я занималась шляпными заколками, мне почудилось, будто я слышу голос своей горничной Ханны и какую-то возню. Любопытство мое было возбуждено, и я тихонько подкралась к двери, в одной из досок которой выпал сучок, отчего образовался превосходный глазок, он-то и дал мне случай увидеть сцену страсти, участвовавшие в которой актеры предавались игре так неистово, что даже не расслышали, как я открыла дверь, ведущую с лестницы в мою спальню.

Прежде всего в увиденном меня поразил сам мистер Г***, волоком тащивший это грубое деревенское соломенное чучело к дивану, стоявшему в углу гостиной. Девица отвечала на это всего лишь подобием ужасно шумливого и ужасно вульгарного сопротивления, стеная так громко, что даже я, стоявшая у двери, могла расслышать: «Сэр, умоляю, нет… оставьте меня… не про вашу я честь… Не вам же, в самом деле, унижаться таким неказистым телом, как у меня… Господи! Сэр, хозяйка же может домой прийти, не должна я… я закричу…» Все эти слова никак не помешали ей позволить дотащить себя до дивана, на который она после не столь уж и сильного толчка с легкостью дала себя повалить. Когда же джентльмен мой запустил руки в цитадель ее целомудрия, она, видимо, решила, что пришло время прекратить причитания и что всяческое дальнейшее сопротивление бесполезно. А он, набросив нижние юбки на ее сделавшееся багровым лицо, нашел под ними пару толстых, пухлых, внушительного вида ляжек (впрочем, терпимо белых), кои и водрузил себе на чресла, затем, обнажив изготовленное для боя орудие свое, ударил им в тот провал, какой, очевидно, оказался куда менее труднопроходимым, чем он льстил себя надеждой обнаружить (надо сказать, к слову, что эта блудяжка удрала из своей деревни, обзаведясь внебрачным плодом): все в его движениях говорило о том, что попал он в обитель весьма и весьма просторную.

После того как джентльмен закончил, его дорогуша поднялась, одернула юбки, поправила передник и платок на шее. Мистер Г***, выглядевший несколько глуповато, вытащил из кармана деньги, отдал их ей довольно безразлично и равнодушно, твердя, что нужно быть послушной девочкой да помалкивать.

Если бы я этого человека любила, то, смею Вас уверить, натура моя не позволила бы мне спокойно наблюдать за всей этой сценой: уж я влетела бы туда и показала, какова я в роли взбешенной от ревности принцессы! Но любви не было и в помине: задета была единственно моя гордость, отнюдь не сердце или душа, поэтому мне не нужно было особо себя пересиливать, дабы, оставаясь в полном рассудке, убедиться, как далеко способен джентльмен зайти.

Дождавшись конца этого непристойнейшего из всех подобных делишек, я тихо удалилась в свою уборную, где и стала раздумывать над тем, что мне делать дальше. Первое, что пришло на ум, было, естественно, желание побежать назад и устроить этой парочке скандал, что, если разобраться, отвечало охватившим меня в тот момент чувствам, к тому же давало им немедленный выход. Поразмыслив, однако, не очень ясно представляя, к каким последствиям приведет мой поступок, я стала склоняться к тому, чтобы приберечь свое открытие до более удобного случая, а пока позволить мистеру Г*** завершить произведение моего достатка, увертюру которого он исполнил. Это условие я вовсе не считала диким, ведь сама-то я, разумеется, с этим управиться никак не могла, зато могла либо ускорить дело, либо его разрушить. С другой стороны, оскорбление казалось слишком велико, слишком возмутительно, чтобы не помыслить о том или ином виде отмщения, ведь даже помыслы об этом возвращали мне душевный покой. В восхищении от самого путаного плана мести, родившегося у меня в голове, я с легкостью взяла себя в руки, чтобы выдержать роль полного неведения, какую себе уготовила. Когда же вся эта карусель мыслей прокрутилась и встала у меня в сознании, я на цыпочках пробралась к двери, с шумом ее открыла, делая вид, что только-только вернулась домой, и после небольшой паузы (пока я якобы разделась) открыла дверь в гостиную. Войдя, я увидела, как эта неряха раздувает пламя в камине, а мой верный пастырь вышагивает по комнате и насвистывает, холодный и отстраненный, будто ничего и не произошло. Не думаю, однако, что у него появился веский повод хвастаться тем, как ему удалось меня провести: я все же с достоинством поддержала присущую нашему полу предрасположенность к искусству, подойдя к нему с обычной открытостью и откровенностью, с какой постоянно его встречала. Он ненадолго задержался, затем извинился, что не сможет провести со мной вечер, и откланялся.

Что касается этой услужливой девки, то для меня она, во всяком случае как прислужница, пропала: и сорока восьми часов не прошло, как ее высокомерность (результат того, что произошло между нею и мистером Г***) дала мне столь очевидный повод в одну минуту уволить ее, что не сделать этого было бы просто чудом. Так что мой джентльмен не смог выразить несогласия по этому поводу и у него не появилось ни малейшего подозрения относительно истинных моих мотивов. Что стало с нею потом, про то не ведаю, но, памятуя о присущей мистеру Г*** щедрости, могу предположить, что без заботы он ее, безусловно, не оставил, но и в связь с ней, надеюсь, больше не вступал. Его снисхождение к такому грубому лакомству объяснялось лишь внезапной вспышкой вожделения при виде пышущей здоровьем, полногрудой и податливой деревенщины и было не более странным, чем голодание или, напротив, прихоть аппетита у человека, привыкшего к мясным блюдам из вырезки, но решившего резко изменить диету.

Если бы я рассматривала выходку мистера Г*** только в такой, гастрономической плоскости или довольствовалась тем, что рассчитала прислугу, я рассуждала и поступала бы верно; но я, будучи во власти всяческих надуманных бед и прегрешений, сочла, что мистер Г*** чересчур дешево отделается, если я не пойду дальше в отмщении своем и не отплачу ему, как это в точности отвечало состоянию моей души, той же монетой.

Сей достойный акт справедливости не заставил себя ждать, слишком уж накипело у меня на сердце.

Недели за две до того мистер Г*** взял к себе в услужение сына одного из своих арендаторов, только что приехавшего из деревни очень симпатичного паренька лет девятнадцати, не больше, свеженького, словно роза, с фигурой, ладно скроенной и крепко сшитой. Короче, внешность его послужила бы приличным оправданием любой женщине, какой он пришелся бы по сердцу, даже если бы мысль об отмщении и не туманила ей голову, – любой женщине, говорю я, у которой нет предрассудков и у которой хватает сообразительности и присутствия духа, чтобы предпочесть высшее из наслаждений высотам гордости.

Мистер Г*** облачил парня в ливрею, и основным делом его стало (после того как ему показали, где я живу) приносить и относить письма и записочки от своего барина ко мне и обратно. Положение содержанки, как можно догадаться, не из тех, что вызывают уважение даже в среде презреннейшей части человечества, того меньше стоило ждать его от людей совсем неотесанных и невежественных. Неудивительно потому, что я не могла не замечать, как этот малый, посвященный своими приятелями-слугами в смысл моих отношений с барином, бывало, конфузясь, взирал на меня с той стыдливостью, какая для нашего пола выразительнее, трогательнее и желаннее, чем любые иные проявления чувств. Фигура моя его, видимо, очаровывала, но в скромности и невинности своей он, верно, и не подозревал, что наслаждение разглядывать меня дарили ему любовь или вожделение; глаза же его, от природы похотливые, а тут еще и озаренные страстью, говорили куда больше, чем он даже предполагал их способными выразить. Таким образом, сказать по правде, я всего-навсего заметила миловидность юноши, ни в малой степени не строя ему ни амур, ни кур: уже одна только гордость уберегла бы меня от подобных ухищрений, если бы мистер Г*** не опустился до случки с горничной, к которой он даже в половину человеческой страсти воспылать не мог, и не подал бы тем самым опасный для меня пример, так что теперь я стала смотреть на этого паренька как на во всех отношениях очаровательный инструмент замышленной мною отплаты мистеру Г*** по обязательству, по коему я скорее совесть в себе убила бы, чем осталась бы у него в долгу.

Рассчитывая добиться исполнения своего замысла, я два-три раза, когда этот молодец приходил с записочками, устраивала так, что он, словно бы невзначай, оказывался у моей постели, когда я еще не вставала, или в моей уборной, когда я одевалась: я беззаботно показывалась или позволяла себя разглядывать и при этом (будто безо всякого умысла) то грудь порой обнажала чуть больше, чем следовало, то волосы, какие делали столь прелестной мою головку, распускала, погружая в их естественный водопад расческу, то с ножки стройненькой вдруг спадала подвязка, какую я заботилась не завязать перед его приходом, – и направляла его мысли в потребное мне русло, что подтверждали вспыхивавшие глаза паренька и румянец на его щеках. Довершали дело особенные легкие пожатия руки, когда я забирала у него послания.

Убедившись, что он уже достаточно созрел и распален для моих целей, я поддала жару, задав ему несколько наводящих вопросов, вроде таких: а нет ли у него любовницы?.. она красивее, чем я?.. смог бы он влюбиться в такую, как я?.. ну и всякое такое. На все на это краснеющий простак отвечал, как мне того хотелось: его охватывала скованность, свойственная подлинному естеству и нетронутой невинности, и в то же время держался он со всей неуклюжестью и простотой деревенского обращения.

Решив, что он уже дошел до отметки, для него предназначенной, я однажды, ожидая его к определенному часу, позаботилась о том, чтобы убрать все преграды с пути, мною для него замышленного. Все было готово: он подошел к двери гостиной и постучал, я пригласила его войти, что он и сделал, притворив за собой дверь, и я тут же убедила его закрыть дверь изнутри на задвижку, делая вид, что без этого ее может распахнуть сквозняком.

Сама же я во весь рост вытянулась на том самом диване, что был свидетелем вежливых утех мистера Г***. Я была в том состоянии раздетости, какое достигается тщательной небрежностью, свободой одеяний и их крайне возбуждающим беспорядком: никаких корсетов, никаких фижм и кринолинов, никаких помех, никаких препятствий и в помине нет. С другой стороны, он стоял несколько в отдалении, и взгляд мой охватывал целиком всю его красиво очерченную, ладную фигуру здорового деревенского парня, от которого исходила сладостная свежесть цветущей молодости; блестящие, совершенно черные кудри его, удачно обрамлявшие лицо крупными завитками, были мило подобраны сзади, новые, плотно облегающие лосины хорошо очерчивали налитые, славно вылепленные бедра, белые чулки, расшитая позументом ливрея, косая сажень в плечах – все это вместе являло картину, на которой красоты плоти никак не ущемлялись скудостью наряда, более того, им даже шли его щеголеватая аккуратность и простота.

Я велела ему подойти и подать принесенное послание, небрежно отбросив при этом книгу, которую держала в руках. Он зарделся, подошел настолько, чтобы можно было дотянуться письмом, протянул его и довольно неуклюже застыл, дожидаясь, пока я заберу конверт, не в силах глаз оторвать от моей груди, которая благодаря старательно учиненному беспорядку с шейным платком была достаточно обнажена и казалась скорее слегка прикрытой, чем упрятанной под одеждой.

Улыбаясь прямо ему в лицо, я приняла письмо и тут же, мягко ухвативши его за рукава рубашки, потянула парня к себе, вспыхнув при этом румянцем и почти трепеща, ибо, несомненно, крайняя его стыдливость и полнейшая неумелость требовали, чтобы, по крайней мере на первых порах, мои позывы придавали ему уверенности. Тело его достаточно склонилось надо мной, так что, потрепав его по гладким, безбородым скулам, я спросила, уж не страшится ли он леди… а с тем взяла и утвердила его руку на своей груди, нежно прижав ее. Грудь моя успела прекрасно оформиться и налиться плотью; сейчас, охваченная желанием, она часто и бурно поднималась и опускалась под его рукой. Вот уже взор юноши загорелся взрослым огнем воспламененного естества, щеки его стали пунцовыми, онемев от радости и, похоже, стыда тоже, он не в силах был вымолвить ни слова, но его облик, его чувственность достаточно убеждали меня в том, что позыв мой услышан и что мне нечего бояться разочарования.

Губы мои, вдруг оказавшиеся на пути его так, что он не мог избегнуть поцелуя, заворожили, воспламенили его, придали ему решимости. И вот уже взгляд мой упал на ту часть его одежды, под которой скрывался необходимый для наслаждения предмет; поскольку я, слишком далеко продвинувшаяся на этом волшебном пути, чтобы останавливаться, и в самом деле не могла больше сдерживать себя или ждать, когда медленно тронется с места его целомудренная стыдливость (а он, по всему судя, и впрямь оказался младенцем, на мне утратившим свою невинность), я положила свою руку туда, где меж ног его угадывала и ощущала скрытое под лосинами жесткое и твердое тело, конца которого, однако, мои пальцы никак не могли нащупать. Любопытствуя, стремясь раскрыть эту тревожащую тайну, я принялась теребить его застежки, которые едва не отлетали под напором изнутри, пока наконец перёд лосин не распахнулся и не выпросталось оттуда это. С неожиданным удивлением я увидела, как из-под рубашки вылезло… что? Не мальчишеская игрушечка, не оружие мужчины, но член размерами прямо-таки с майский шест, величины такой невероятной, что, будь ему соразмерно все тело, оно принадлежало бы юному великану ростом с дерево, если не с гору. Невероятная эта величина вновь заставила меня сжаться, но я уже не могла устоять перед удовольствием разглядеть его и даже отважилась ощупать эдакой длины, эдакой толщины живую слоновую кость! Выточена и отшлифована она была превосходно, благородная твердость ее умиротворялась кожей, которая гладкостью и бархатистой мягкостью посоперничала бы с тончайшей женской кожей и чья изумительная белизна превосходно оттенялась густыми зарослями черных курчавых волос, росших у основания; сквозь тугие их завитки просвечивала светлая кожа (так прелестным вечером можно заметить ясный свет, струящийся сквозь купы отдаленных деревьев, что растут по вершине холма), а еще широкая, отливающая синевой головка – скорее головища! – от каковой голубыми змейками расползались, обвивая ствол, вены, – все это вместе составляло самое причудливое в природе сочетание объемов и цветов.

Но еще удивительнее было то, что обладатель сей достопримечательности естества по недостатку возможностей в условиях строгого домашнего воспитания, а также из-за малости времени, проведенного в городе, где его многому могли бы научить, обращался со своим даром мужской мощи как совершенный для него чужак, во всяком случае в практике утех. Теперь настал мой черед устроить ему первое испытание, если я осмелюсь рискнуть свести вместе эту глыбищу с нежнейшей моей плотью, которую сей чудовищный механизм способен просто разнести в клочья.

Впрочем, рассуждать и гадать было поздно, так как к этому времени до крайности распаленный малый, который все увидел и над которым уже не были властны ни целомудрие, ни благоговение, до сей поры его сдерживавшие, угораздился благодаря чувствительнейшим подсказкам мгновенно обучающей природы запустить дрожавшие от нетерпеливого вожделения руки мне под юбки и, не увидев на моем лице никаких особых примет гнева или неудовольствия, какие могли бы его отвадить и остановить, нащупал и нежно сжал средоточие страстных своих устремлений. О-о-о! Прикосновение его пальцев обожгло и воспламенило меня, все и всяческие страхи враз сгорели в сполохах невыносимого этого пламени, ноги мои сами собою разошлись, давая руке его полную свободу действий; и вот уже взметнувшиеся юбки полностью открыли ему цель, не попасть в которую было невозможно. Парень был уже на мне, я единым движением расположила тело свое под ним так, чтобы ему было удобнее, чтобы никакие препоны не могли помешать его продвижению, ибо таран его, не находя входа, бился и жестко тыкался наугад в самые разные места то выше, то ниже, то в стороне от цели до тех пор, пока, сгорая от нетерпения под этими раздражающими ударами, я не взялась за него рукой и сама не направила сей неистовый движитель страсти туда, где юному новобранцу предстояло получить свой первый урок в искусстве утех. Таким образом отыскал он пленительное, но слишком маленькое для него отверстие; впрочем, создание столь гигантское вряд ли вообще сыскало бы отверстие себе под стать, куда могло бы проникнуть без труда, мое же, хоть туда и часто наведывались, и вовсе не было настолько велико, чтобы легко его впустить.

Все же я сама так точно направила головку сего громоздкого орудия, что ощущала ее на самом пороге входа в сокровенные свои глубины, и, когда малый сделал выпад, вовремя дополнила его собственным движением, отчего внешние края сильно растянулись, уступая наступательной запальчивости, мною поддержанной, и оба мы почувствовали: прибежище гигантом найдено. Следуя дальше за зовом естества, юноша вскоре жуткими – и для меня очень болезненными – разрывающими ударами вклинился наконец так далеко, что вхождение можно было считать достаточно основательным: тут он застрял, а я испытывала теперь такую смесь наслаждения и боли, какую и описать невозможно. Меня уже одинаково страшило и то, что он станет распарывать меня дальше, и то, что он уберет орудие свое вовсе; для меня равно невыносимо стало и держать его в себе, и расстаться с ним. Ощущение боли, однако, превозмогло, чудовищные размеры и жесткость тарана, который непрерывно быстрыми толчками продолжал прорываться все глубже, вынудили меня вскрикнуть: «О-о, милый мой, мне же больно!» Этого было достаточно, чтобы остановить робкого подобострастного мальчика даже на полпути, и он тут же удалил сладостную причину моей жалобы. Глаза же его красноречиво выражали мольбу о прощении за причиненную мне боль и одновременно нежелание покидать место, обволакивающий жар коего вызвал в нем такой порыв вожделения, какой ему до безумия хотелось удовлетворить до конца, но, неопытный еще новичок, он опасался, что я стану мешать этому из-за боли, которую он мне причинил.

Но ведь я сама отнюдь не рада была тому чрезмерному угождению, с каким он встретил мои восклицания; я все больше и больше распалялась, видя перед собой этот пробойник, все еще взметенный в сильнейшем возбуждении и выставивший вперед свою обнаженную пунцовую головку. Прежде всего я удостоила юношу ободряющего поцелуя, который он вернул мне с жаром, как бы благодаря, а может, и заглушая дальнейшие жалобы; затем я вновь устроилась так, чтобы принять – с любым для себя риском – возобновленное вторжение, с чем на сей раз юноша ни на миг не промедлил: как только он оказался сверху, я снова ощутила, как гладкий и твердый хрящ пробивается к входу, куда он попал уже легче, чем прежде. Боль пронзала меня при его попытках проникнуть до конца, что малый проделывал не без заботливости постепенно, но все же я держалась и не жаловалась. Между тем под напором твердого, толстенного тарана мягкие ткани прохода расслабились, подались и растянулись до самого предела, вызывая враз восхитительное чувственное ощущение и боль от растяжения плоти, и впустили это орудие примерно наполовину. Тут оно и застряло. Несмотря на самые судорожные попытки проникнуть глубже, продвинуться дальше не удалось ни на дюйм, ибо тут юношу охватила кульминация наслаждения, а плотное давление облегающих жарких складок плоти исторгло из его члена исступленные струи даже прежде, чем им навстречу устремились мои, задержанные болью, которую я испытала во время нашего соития из-за невероятной величины орудия, хотя и пущенного в ход пока едва не в половину своей длины.

Я ожидала (хотя и не желала того), что он уйдет, тем радостнее мне было обмануться: малый оказался не из тех, кто уходит так просто. Глубоко и славно дышавший, до крайности распаленный юноша, пламеневший соками естества, готов был показать мне моего наездника во всей красе. Самую малость переждав, пробуждаясь от истомы услады (в коей, кажется, на какое-то время растаяли все его чувства, пока он, закрыв глаза и учащенно дыша, салютовал исходившей из него невинности), он по-прежнему оставался на посту, не насыщенный удовольствием и упоенный этими новыми для себя восторгами, до тех пор, пока орудие его не вернуло свою твердость (внешне она словно бы и не уменьшалась) окончательно, не покидая заботливых ножен. Со свежими силами таран принялся прокладывать себе путь в меня, что в немалой степени облегчалось теперь благодаря целительному вспрыскиванию, увлажнившему все внутри прохода. Удвоив, стало быть, силу и мощь таранных ударов, ободряемый пылким аппетитом моих движений, юноша продвигался к успеху: размягченные, хорошо умащенные стражи не способны были уже сдерживать такого настырного взломщика, они подались, расступились и открыли перед ним весь проход. И вот не без помощи естества и при моем полном ему содействии понемногу, полегоньку, рывками, толчками, дюйм за дюймом продвигаясь вперед, яростный меч целиком зашел в принявшие его ножны, и еще один мощный толчок всадил его в них по самую рукоятку. О чем я сразу узнала по соприкосновению наших тел (настолько тесному, что завитки и моих и его волос перепутались и переплелись). Глаза охваченного страстью юноши горели огнем восторга, все в облике и движениях его свидетельствовало об избытке наслаждения, какое и я уже стала чувствовать вместе с ним, ибо ощущала его в самых недрах своего существа! У меня голова шла кругом от восхищения! Возбужденная до невыносимости тем, что происходило в лоне моем, насыщенная и переполненная аж до пресыщения, я лежала под ним, судорожно и тяжело дыша, пока его прерывистое дыхание, неразборчивый лепет, брызжущие живым пламенем глаза, выпады, ставшие еще яростнее и еще жестче, не подсказали мне приближение второй его кульминации. Она наступила… и милый юноша, целиком во власти экстаза, замер в моих объятиях, словно душу свою растворяя в потоке, извергавшемся плодородным жаром в глубочайшие тайники моего тела, где каждый каналец, каждая трубочка, для наслаждения предназначенные, несли навстречу переполнявший их поток. Так мы пережили несколько мгновений – потерянные, бездыханные, бесчувственные ко всему и всеми органами, кроме тех, какие излюблены самой природой, тех, что вобрали сейчас в себя все самое пленительное, что есть и в жизни, и в ощущениях.

Когда совместное наше с ним забытье немного прошло и малый вытащил великолепный свой таран-пробойник, одаривший меня ощущениями такого подлинного наслаждения, что в нем утонули всяческие мысли об отмщении, из разверстой раны-прохода побежал ручеек жемчужной жидкости, стекавший по внутренней стороне моих бедер, смешанный со струйками крови: свидетельства разрушительных действий чудовищного орудия, восторжествовавшего ныне над какой-то вторичной моей девственностью. Я прикрыла это место своим шарфом и вытерла все, как могла, насухо, пока паренек оправлялся и застегивался.

Я усадила его рядом с собой. Он же, набравшись храбрости после такой близости, одарил меня еще одним естественным взрывом утех нежной признательности и радости за новое, доселе не изведанное им блаженство, какое я ему даровала. Для него и впрямь все было внове, никогда прежде не доводилось ему сталкиваться с таинственной приметой, расщепленным отличительным признаком женщин, хотя был он как никто прекрасно вооружен для проникновения в самые глубины их лона и для воздаяния им благороднейших почестей. По некоторым его движениям, по беспокойству рук, что вовсе не бесцельно шарили по моему телу, я поняла, как жаждет он удовлетворить свое любопытство, как хочется ему посмотреть, потрогать те сокровенности, что манят к себе, сосредоточивают на себе весь пыл воображения. Радуясь любой возможности порадовать его исполнением самых дерзких юношеских желаний, я позволила действовать, как ему заблагорассудится, без удержу и стеснения.

Легко прочитав в моих глазах, что я всю себя отдаю на волю любых его желаний, он пробрался мне под юбки и рубашку и быстренько убрал эти закрывающие свет преграды, чем доставил мне удовольствие едва ли не больше, чем себе; при том, подтягивая мое платье вверх, он сопроводил это тысячью поцелуев, которыми, видимо, полагал нужным отвлекать мое внимание от того, что он себе позволял. Все мои занавеси оказались подняты и закатаны до самого пояса, я откинулась и приняла на диване такую позу, какая являла его взору всю область наслаждений и весь роскошный пейзаж, ее окружающий. Вдохновенный юноша все прямо-таки пожирал глазами и пальцами пытался открыть свету еще больше таинств чувственной темноты и восхитительной глуби: он открывает складки губ, чья мягкость, податливая и впускающая любое твердое тело, тут же обволакивает его и не позволяет проникнуть свету; забираясь дальше, он с удивлением наталкивается на плотный язычковый вырост, который, податливый и расслабленный после недавних услад, теперь под прикосновениями и ощупываниями пламенных пальцев все больше и больше твердеет и разрастается, пока пылкое возбуждение этого крайне чувствительного отростка не исторгает из меня вздох, словно от боли. Малый тут же убрал любопытные, познающие пальцы, прося у меня прощения поцелуем, который только раздул пламя, занявшееся там.

Новое всегда воздействует сильнее всего, а в утехах – тем паче, так что не было ничего удивительного в том, что паренька поглотили восторги восхищения, вызывавшиеся предметами, самой природой созданными притягательными, а ныне впервые открытые его взору и осязанию. Да и я, со своей стороны, с лихвой была вознаграждена за доставленное ему удовольствие проявлением власти, которую имели предметы доселе запретные, а теперь обнаженные и открытые для любых прихотей над безыскусным, во всем естественным юношей: глаза его пылали, щеки разгорелись алым пламенем, дыхание сделалось порывистым и жарким, руки судорожно сжимали, открывали, снова сжимали края глубокой плотской раны или ласково теребили разросшийся, будто мох, покров волос – потакание всем этим его похотливым шалостям обещало избыток, буйство неземных радостей. И он недолго испытывал мое терпение, ибо предметы, открытые для него, напомнили малому о собственном замечательном орудии, каковое тут же было высвобождено, взято на изготовку и, вызывая целую бурю чувств, нацелено прямехонько в трепетавшую от предвкушения плоть, славшую ему немой, но хорошо понятный сладостный зов. Проникнув в жадную эту плоть головкой, понуждаемый обновленной яростью страсти, таран ворвался и прошел весь путь по размягченному каналу утех, снова все бросая в дрожь, снова все переворачивая и взрывая во мне. Ни с чем не сравнимое удовольствие, не считая, конечно, потока свежих струй из того же движителя всех пламенных страстей, из тех сокровенных источников, с помощью которых естество заполняет резервуар услад тогда, когда отметка, грозящая наводнением, пройдена.

Я была так помята, так разбита, так истощена этим превосходством силы, что едва могла пошевелиться или приподняться; дрожь била меня до тех пор, пока мало-помалу возбуждение не стихло, а чувства не улеглись. Настал час, когда мне следовало проститься с молодым человеком. Я как могла ласково сказала ему, что нам необходимо расстаться, чего я не желала так же, как и он, готовый, казалось, с воодушевлением удерживать поле сражения и вновь пойти в наступление. Но опасность была чересчур велика, и после нескольких сердечных поцелуев, советов держать все в тайне и быть осмотрительным, я заставила себя наконец-то отправить его, не без уверений, что вскоре мы увидимся снова с той же самой целью. Сунула я ему в руки и гинею, но не больше: появление у него даже малости лишних денег сразу вызвало бы либо подозрение, либо разоблачение. Опасаться следовало всего, ведь юноши в таком возрасте весьма неосмотрительны: если бы нашей сестре не приходилось опасаться этого их недостатка, то, слишком очаровательные, молодые парни были бы слишком неотразимыми.

После столь бурных, пресыщающих порывов утех кружилась голова, и, опьяненная, я навзничь лежала на диване, потягиваясь в изумительной истоме, растекавшейся по всем моим членам, поздравляя себя за тот способ, каким была отомщена всласть: тем же манером и на том же месте, где, как считалось, мне была нанесена душевная рана. Никакие мысли, никакие беспокойства из-за последствий меня не тревожили, ни разу и ни в чем не упрекнула я себя за то, что таким поступком всецело отдала себя профессии, которую куда больше хулят, чем перестают пользоваться ее услугами. Сожаления о том, что случилось, я сочла бы неблагодарностью по отношению к обретенным наслаждениям, а поскольку грань мною была уже преступлена, то, с головой нырнув в поток, стремительно меня понесший, я надеялась утопить в нем всякий стыд и всяческие порицания.