Читать книгу "Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех"

Я еще лежала, предаваясь столь похвальным рассуждениям и нашептывая про себя что-то вроде безмолвного обета невоздержанности, когда вошел мистер Г***. Осознание пагубности теперешнего занятия только добавило краски моему и без того разгоряченному недавними сражениями лицу, что – наряду с пикантным состоянием белья – исторгло из мистера Г*** комплимент аппетитному моему виду; искренность своих похвал он вздумал подтвердить действиями столь скорыми, что я задрожала от страха, представив, как он тут же обнаружит, в каком состоянии после недавних битв пребывают те самые органы, до каких он вожделел добраться: проход отверст и воспален, края вспухли от необычайного растяжения, завитки волос перепутаны, смяты и распрямились от обильной влаги, что вымочила все вокруг, – короче, чувствительность и состояние их настолько отличались от обычных, что это едва ли ускользнуло бы от внимания такого педантичного и такого опытного человека, каким был мистер Г***, и, уж конечно, он не преминул бы отнести все эти отличия на счет именно того, что на самом деле и случилось. Выручила меня чисто женская уловка: я притворилась, будто жуткая головная боль и жар от лихорадки не располагают меня принимать его объятия. Он тому поверил и милостиво прекратил свои нападки. Немного времени спустя пришла какая-то пожилая дама, став в комнате третьей, что оказалось весьма a propos[1]1
   Кстати (фр.).


[Закрыть] для того смятения, в каком я пребывала, и мистер Г***, наказав мне поберечь себя и надавав советов, как лучше всего поправиться, оставил меня в покое и душевно облегчил своим уходом.

Под вечер я позаботилась о том, чтобы мне приготовили горячую ванну с ароматическими травами и пряностями, выкупала в ней всю себя и понежила. Из ванны вышла я очищенною и телом, и душой во всем блеске сладострастной неги.

Утром следующего дня, проснувшись как никогда рано после спокойной, безмятежной ночи, полной отдыха и сна, не без некоторой опаски и беспокойства подумала я о том, какие новые изменения могли появиться в мягкой и нежной плоти моей после столкновения с орудием, размеры которого весьма подходили, чтобы сокрушить во мне все.

Обеспокоенная дурными предчувствиями, я едва нашла в себе силы опустить руку и ощупью проверить состояние дел.

Весьма быстро, впрочем, я вполне избавилась от всех своих страхов.

Шелковистые волосы, ограничивавшие заповедные места, снова расправились, вновь обрели привычную для них курчавость и ухоженность; складки плоти, выдержавшие главный удар тарана, не были больше ни вздутыми, ни покрытыми слизью: самый тщательный досмотр не обнаружил бы ни малейших изменений ни в пухлых губах, ни в самом проходе, какой они собою оберегали, ни снаружи, ни внутри, я уж не говорю о том, в какой холе все пребывало после горячей ванны.

Убедившись, что все в должном порядке, я припомнила теперь свои страхи только для того, чтобы посмеяться и над ними, и над самой собой. А затем, осчастливленная двойным успехом – утех и мести, – всецело предалась восторгам, в каких прямо-таки купалась. Вытянувшаяся в чистой постели, вся пышущая животворным теплом, я охвачена была испепеляющим нетерпением вновь предаться той же усладе, греховной, но бесконечно радостной. Прямо скажу, особо долго терпение мне испытывать не пришлось: часам к десяти, как я и ожидала, Уилл, новый мой бедняга-любовник, пришел с посланием от своего барина, мистера Г***, пожелавшего узнать, как я себя чувствую. Я заранее позаботилась о том, чтобы отослать горничную в город по делам, которые займут у нее достаточно времени. Жильцов дома мне опасаться не приходилось: эти простые и добрые люди были достаточно сообразительны, чтобы встревать в чужие дела только тогда, когда и впрямь могли чем-нибудь помочь. Приготовлено и продумано все было заранее: не забыто и то, что я должна лежать в постели, принимая его, и то, что, едва он переступит порог моей спальни, я потяну за проволочку и задвижка надежно закроет дверь изнутри.

Я сразу же убедилась, что мой юный хорошенький сообщник изрядно принарядился, насколько это мог сделать человек его положения. Его желание радовать не оставило меня равнодушной, ведь оно свидетельствовало о том, что я ему удовольствие доставлю, а ни о чем больше, смею Вас уверить, я уже и не думала.

Тщательно убранные волосы, ослепительная одежда, а более всего здоровое, румяное, цветущее лицо деревенского парня делали его лакомым кусочком для женщины, и, как Вы можете понять, я любую даму сочла бы лишенной вкуса, откажись она изготовить из этого лакомства роскошное блюдо, ибо, полагаю, сама природа создавала его для изысканнейших яств в утехах любви.

Так зачем же было мне подавлять в себе восторги, вызываемые благодаря этому милому созданию, если я замечала во всем его безыскусном взгляде движение чистого, ничем не прикрашенного естества, придававшее блеска его не умевшим скрывать похоть глазам, если видела – причем ясно, прозрачно, – как горячая кровь разносит страстный жар по всей его светлой чистой коже, если даже его крепкие деревенские тисканья не были лишены своеобразной прелести? Возможно, скажете Вы, этот малый слишком ничтожная фигура в жизни, чтобы уделять ему здесь столько внимания. Так-то оно, может, и так, только, строго говоря, мое положение… было ли оно хоть на капельку возвышеннее? В самом деле, многим ли я была выше его, и разве его способность даровать столь восхитительное наслаждение не достаточно его поднимала, не возвышала, по крайней мере до меня?

По мне, пусть, кто желает, боготворит, уважает и вознаграждает творения художника, скульптора, музыканта – соответственно тому блаженству, какое от них получает. Только в моем возрасте и с моей страстью к утехам, страстью, заложенной во мне едва ли не с рождения, талант услаждать, каким природа одаряет человека красивого, видится как высшее из всех достоинств: в сравнении с ним обычные пристрастия к титулам, чинам, почестям и всякому такому кажутся вульгарными и стоят много-много ниже.

Возможно, прелести и красоты тела не так оскорблялись бы дешевизной своей, если можно было бы просто взять их да купить или выпросить у природы. И в том, что касается меня, чья философия естества целиком умещается в им излюбленном средоточии чувств и кто в обретении верных средств наслаждения руководствуется его мощным инстинктом, я едва ли могла сделать выбор, более отвечающий собственным намерениям.

Происхождение, богатство, образ мыслей мистера Г*** возвышали его надо мной, повергали меня в своеобразную приниженность и ущербность, что ни в малейшей степени не способно вызвать гармонию в концерте любви; полагаю, мистер Г*** и не считал нужным ради меня поступаться своим превосходством. Ну а с этим малым мы были ближе к равенству, без какого любовь не способна, не в силах даровать блаженство. Болтать мы можем все, что угодно, а только легче и свободнее всего чувствуем себя с теми, кто нам нравится, – не говоря уж о тех, кого мы больше всего любим.

С этим пареньком, для которого все искусство любви заключалось в любовном соитии, я могла, не впадая в благоговейный трепет или манерную осмотрительность, предаваться утехам безоглядно и испытывать, устраивать все, что душе было угодно, все, что подсказывало мое чувственное воображение и в чем он, во всех смыслах, был мне самым подходящим партнером. Вот и теперь мне доставляло огромное удовольствие потакать дерзостям, всяческим похотливым шалостям зеленого сего соблазнителя, у коего уже прорезался вкус к искусству утех, но который пока почти вовсе был лишен в нем мастерства и утонченности. Говоря фигурально, кто лучше его мог проторить путь в лесу и кому, как не ему, если по совести, больше других подошел бы титул Душа охоты?

Малый приблизился к постели и, пока он, запинаясь, излагал послание, я любовалась тем, как краска заливает его лицо, а глаза загораются страстью очарования при виде того, что я оказалась в положении, отвечавшем самым смелым его желаниям, словно он сам все подготовил для этой сцены.

Улыбнувшись, я протянула ему руку, которую он принял, преклонив колени (вежливость, какой одна лишь любовь – великий мастер! – его обучила), и жадно облобызал. Мы обменялись малозначащими фразами, затем я спросила, не ляжет ли он ко мне в постель на то краткое время, на какое я могу позволить себе задержать его. С тем же успехом можно было спросить умирающего от голода, не откажется ли он откушать блюдо, вкуснее коего для него нет ничего на свете. Так что паренек без лишних разговоров освободился от одежды, непрестанно краснея от ощущения этой новой для него свободы, и забрался под одеяло, какое я приподняла, давая ему место, – в первый раз в своей жизни оказался он в постели с женщиной.

И тут пошли обычные предваряющие нежности, возможно, не менее восхитительные, чем все венчающий акт наслаждения. Прямо к нему в нетерпении стремятся многие из мужчин, сами тем разрушая целостность спектакля утех, торопя финал и пренебрегая мизансценами блаженства: им не понять, что в этой игре актеры обычно слишком дорожат своими ролями, а потому и не желают затягивать их до бесконечности.

Увы! Наши восторги от этих утех были так скоротечны, и пик наслаждения, не подкрепленный множеством удовольствий, сделал все наши быстрые – урывками – ощущения плоскими, все свелось к прохладным ласкам пресно-обыденной жизни. Высвободившись из его объятий, я уговорила паренька быть разумным и понять, почему ему следовало бы удалиться. Хотя и с неохотой, но он стал одеваться, пользуясь любым предлогом прервать это занятие плотоядными поцелуями, объятиями и ласками, от которых и я отказаться была не в силах. Тем не менее ему удалось вернуться к барину вовремя, пока его не хватились. Однако, прежде чем он ушел, я заставила паренька (а у него достало чувства отказаться) забрать деньги, на которые попросила его купить себе серебряные часы (предмет великой роскоши в среде прислужного сословия); в конце концов он принял подарок и заботливо хранил его как память о моем к нему расположении.

Здесь, Мадам, мне, очевидно, следует просить у Вас прощения за пристрастие ко всем этим мелочам и пустякам, столь прочно утвердившимся в моей памяти, ибо столь глубоко было впечатление. Мелкая, если взглянуть со стороны, интрижка вызвала великий переворот в моей жизни, и историческая правда повелевает мне не скрывать этого от Вас, тем более что я не считаю нужным или разумным предавать неблагодарному забвению столь восхитительные утехи или держать их в тайне оттого лишь, что отнесла бы их к явлениям жизни низкой. А в ней, между прочим, чистота и безыскусность встречаются чаще, чем среди фальшивых, смешных изысков, от каких страдают самые великие мира сего, коих весьма сильно обманывает собственная гордыня. Великие! Да среди тех, кого они зовут вульгарными, простонародьем, мало отыщется людей более несведущих или менее мастеровитых в искусстве жить, чем эти самые великие мира сего. Тот воистину велик, скажу я Вам, кто никогда не прельстится ложным выбором того, что чуждо самой природе удовольствия, для кого главным и излюбленным занятием становится наслаждение красотой, где бы этот редкий и бесценный дар ни обретался, безо всякого различия происхождения или положения в обществе.

Любовь никогда не была (а теперь уже и месть давно перестала быть) основой моих отношений с прелестным юношей. Связывали нас отныне единственно утехи наслаждения: пусть природа и была очень щедра к нему, наделив таким грандиозным средством устраивать подлинные чувственные пиршества, только все же, на мой взгляд, требовалось еще кое-что, чего я жаждала и без чего невозможна для меня была страсть подлинной любви. Конечно, в характере Уилла оказалось много хорошего: нежен, послушен и, самое главное, признателен, привязчив, но скрытен (даже слишком), он всегда, во всякое время, говорил очень и очень мало, возмещая, правда, молчаливость истовостью действий. К тому же, надо отдать ему должное, он ни разу не дал мне повода пожалеть о свободе, с какой я отнеслась к его шалостям, не пытался как-нибудь во зло мне ее использовать или неосмотрительно о том болтать. В любви, стало быть, существует предопределенность, иначе я должна была бы полюбить Уилла; он и в самом деле смотрелся сокровищем, эдаким bonne bouche[2]2
   Лакомый кусочек (фр.).


[Закрыть] для герцогинь, и, сказать правду, нравился он мне так сильно, что надо быть весьма изощренной в различении оттенков, чтобы утверждать, что я не любила его.

Счастье мое с ним, однако, длилось недолго и вскоре пришло к концу из-за собственной моей беспечности. Поначалу принимались все возможные меры против самомалейших опасностей разоблачения, но успех непрекращающихся наших встреч настолько притупил во мне бдительность, что я забыла даже о самых необходимых предосторожностях. Примерно через месяц после первого нашего соития в одно роковое утро (время, в какое мистер Г*** редко, да, пожалуй, и вообще никогда меня не посещал) я была в уборной, где стоял мой туалетный столик, на мне ничего, кроме рубашки, легкой накидки да нижней юбки, не было. Уилл был со мной, и оба мы сгорали от нетерпения воспользоваться столь радостным случаем. Меня словно волна какая-то жаркая подхватила, какая-то распутная игривость мною овладела: я потребовала от своего милого, чтобы он тут же, на месте, удовлетворил свою похоть, а он колебался, не решаясь поддаваться моему капризу. Тогда я уселась в кресло, задрала рубашку и юбку, широко развела ноги и положила их на ручки кресла, явив точнейшую цель для изготовленного к атаке орудия Уилла; тот было ринулся поразить ее, когда из-за беспечности моей дверь в квартиру оказалась незапертой, а дверь уборной так и вовсе приоткрытой была… вот она распахнулась, и, прежде чем мы успели что-либо заметить, через нее тихонько вошел мистер Г***, застав нас в позах, не оставлявших никаких сомнений в их предназначении.

Я пронзительно закричала и мигом одернула нижнюю юбку; будто громом пораженный, парень стоял дрожащий и бледный, ожидая своего смертного приговора. Мистер Г*** несколько раз перевел взгляд с Уилла на меня, а с меня на Уилла; на лице его мешались выражения возмущения и горечи. Постояв так, он повернулся на каблуках и, не промолвив ни единого слова, вышел.

Как ни была я потрясена, я все же отчетливо расслышала, как он повернул ключ, заперев дверь спальной комнаты. Из уборной нам оставался один выход – через гостиную, по которой он сам взволнованно вышагивал, весьма громко топая, и, безусловно, раздумывал, что теперь с нами делать.

Надо сказать, бедняжка Уилл перепугался настолько, что едва не лишился чувств, и, как ни нуждалась я сама в душевных силах, чтобы успокоиться и приободриться, пришлось все их потратить на то, чтобы хоть чуть-чуть привести его в чувство. Несчастье, которое я на него навлекла, сделало парня еще дороже для меня; я бы с радостью вынесла любое наказание, лишь бы оно не коснулось его. Слезы ручьями текли у меня из глаз, я обильно оросила ими лицо перепуганного юноши, который, будучи не в силах стоять, сел и застыл, холодный и безжизненный, словно статуя.

Некоторое время спустя мистер Г*** снова вошел в уборную и вывел нас, дрожавших от страха перед приговором, в гостиную. Мистер Г*** уселся на стул, мы же стояли, словно преступники перед казнью. Начал он с меня. Ровным и твердым голосом, в каком не было ни снисхождения, ни суровости, а одно лишь жестокое безразличие, он спросил, что я могу сказать, чем могу объяснить столь недостойную измену ему, да к тому же с его собственным слугой, и чем заслужил он от меня такое.

Не желая усугублять вину собственной неверности дерзостными оправданиями, что было в давнем обычае у всех содержанок, я отвечала просто и честно, часто прерывая речь свою плачем и рыданиями: что мне никогда ни единая мысль обмануть его в голову не приходила (это было правдой), пока я не увидела, как он позволяет себе ужасные вольности с моей прислугой-горничной (тут он густо покраснел), что мое негодование из-за этого, которому я нашла в себе силы не давать исхода в жалобах, попреках и объяснениях с ним, подвигло меня на путь, какой я даже не пытаюсь оправдывать; что же касается молодого человека, твердо заявила я, то он совершенно невиновен, поскольку, желая сделать из него орудие своего отмщения, я просто-напросто совратила его, принудила к тому, что он совершил, а потому, выразила я надежду, какое бы наказание ни было уготовано мне, господину Г*** все же следует различать между виновной и невиновным; что же до всего прочего, то я всецело в его власти.

Выслушав все это, мистер Г*** слегка поник головой, но скоро оправился и произнес, насколько я запомнила, следующее:

– Мадам, я несколько обескуражен, и, признаюсь, отплатили вы мне сполна и той же монетой. Мне не пристало пускаться в пререкания с людьми вашей породы и вашего образа мыслей по поводу весьма существенной разницы между поводом и следствием, достаточно того, что я настолько признаю наличие здравого смысла в ваших словах, что переменил относительно вас свое решение в связи с тем злом, какое вы мне причинили. Замечу при этом, что ваша попытка выгородить этого мерзавца великодушна и делает вам честь. Возобновить мои отношения с вами я не смогу: оскорбление слишком велико. Я предоставляю вам неделю на то, чтобы покинуть этот дом. Все, доставшееся вам от меня, останется при вас, и, поскольку сам я не намерен когда-либо еще видеться с вами, хозяин дома выплатит вам за мой счет пятьдесят монет, с каковой суммой и при всех выплаченных долгах – надеюсь, вы это признаете – я не оставлю вас в положении хуже того, в каком вас подобрал или какого вы от меня заслуживаете. Только себя вините за то, что оно не оказалось лучше.

Затем, не дав мне времени на ответ, он обратился к молодому пареньку:

– Что до тебя, ухажер, то ради твоего отца я о тебе позабочусь: город не место для таких глупцов и дуралеев, как ты, так что завтра ты отправишься – под присмотром одного из моих слуг – к отцу, которому я от своего имени настоятельно порекомендую не позволять тебе возвращаться в столицу, дабы ты здесь окончательно не испортился.

С этими словами он вышел, сделав напрасной мою попытку удержать его, бросившись ему в ноги. Он отринул меня, хотя, казалось, был очень тронут, и увел с собой Уилла, который, готова в том поклясться, считал, что дешево отделался.

Вновь я очутилась на плаву, предоставленная самой себе джентльменом, какого оказалась явно недостойна. И все мои письма, ухищрения, заступничества друзей, к коим я прибегла за милостиво предоставленную мне неделю в этом доме, не могли подействовать на него хотя бы настолько, чтобы он согласился увидеться со мной. Он вынес мне не подлежавший обжалованию приговор, единственное, что мне оставалось, – исполнить его. Некоторое время спустя мистер Г*** женился на даме очень благородной и богатой, которой стал, как я слышала, безупречным мужем.

А бедняжка Уилл был незамедлительно отправлен к отцу, зажиточному фермеру, в деревню. Он не пробыл там и четырех месяцев, как пышнотелая молоденькая вдова, владелица постоялого двора, весьма хорошо обеспеченная и деньгами, и торговлей, влюбилась в него и, возможно, предварительно познакомившись с великолепием его мужских достоинств, вышла за него замуж. Я убеждена, что есть по крайней мере одно доброе основание, чтобы они жили друг с другом счастливо.

Я была бы рада увидеть Уилла перед отъездом, однако по распоряжению мистера Г*** были приняты все меры, чтобы не допустить этого, иначе я, конечно, попыталась бы задержать его в городе и не пожалела бы ни сил, ни средств для того, чтобы доставить себе удовольствие держать его рядом с собой. Он подействовал на мои привычки и наклонности с такой властной силой, какую не так-то легко выбросить из памяти или чем-то заменить. Что же касается сердца моего, то тут вопроса не было: довольная в душе, что не случилось худшего, я полагала – и дальнейшие события это подтвердили, – что и лучшего ничего с ним случиться не могло бы.

Скажу прямо, хотя заботы об удобствах и сила привычки поначалу и заставляли меня добиваться расположения мистера Г***, все же голова моя шла кругом, и у меня хватило беззаботности быстрее и легче, чем следовало бы, справиться со своими бедами; мистера Г*** я никогда не любила, а потому, покинутая им, ощутила свободу, о какой частенько мечтала, быстро успокоилась, утешая и радуя себя тем, что запас молодости и красоты, который я собиралась пустить в ход, вряд ли не обеспечит меня средствами к существованию. Я почитала необходимым для себя попытаться устроить судьбу, пользуясь этим запасом, предаваясь удовольствиям и радости, и даже мысли не допускала о какой бы то ни было зависимости.

Между тем некоторые мои знакомицы из числа нашей сестры-содержанки, до кого ветер донес слухи о моем несчастии, слетелись поиздеваться надо мной выражением злонамеренных своих утешений и соболезнований. Большинство из них давно завидовали богатству и великолепию, в коих я содержалась, и, пусть едва ли хоть одна из них не заслуживала, по крайней мере, оказаться на моем месте и что, скорее всего, со всеми ими рано или поздно случится то же самое, – все равно: даже сквозь их притворную, преувеличенную скорбь легко было заметить и тайное их довольство при виде меня, так обесславленной и обездоленной, и тайное разочарование оттого, что мне не было еще хуже.

Неисчислима злоба в сердце человеческом, и нет тут никакой разницы, к какому классу человек принадлежит, какому образу жизни следует.

Однако время, когда мне нужно было решать что-то определенно, приближалось; нужно было думать, к какому берегу прибиться. И тут ко мне приехала, узнав о моем положении (предлагая мне сердечный совет и обещая оказать услугу), миссис Коул, средних лет дама, очень рассудительная, с кем свела меня одна из знакомиц-содержанок. К этой женщине я чувствовала расположение как ни к одной из своих товарок, потому мне было легче выслушать то, что ею предлагалось. Как позже выяснилось, я попала в руки, хуже и лучше которых во всем Лондоне нельзя было сыскать: хуже – поскольку содержала она дом, пользовавшийся дурной славой, и не было конца пути непристойностей, по какому она не убедила бы меня пройти, дабы доставить удовольствие своим клиентам, не было ни единой утехи, вплоть до ничем не стесненных оргий и дебошей, каким она с порочным упоением не поспособствовала бы; лучше – поскольку в столичном мире порока ни у кого не было больше опыта, чем у нее, никто лучше ее не мог бы дать здравый совет и уберечь от наихудших опасностей нашего ремесла, и (что совсем уж редкость в среде ей подобных) при всей своей предприимчивости и добрых услугах довольствовалась она умеренным доходом, не было в ней обычной для таких случаев ненасытной жадности. В действительности по происхождению и воспитанию она была из весьма благородного сословия, но в судьбе ее так сочленилась целая цепь несчастий и бед, что опустилась она до подобных дел, которыми занималась частью по необходимости, частью по своей охоте, поскольку никогда еще женщина не испытывала большего удовольствия от того, что разворачивала дело на полный ход ради самого дела, не было женщины, лучше ее разбиравшейся во всех таинствах и тонкостях своего занятия. Думаю, вполне заслуженно достигла она самой вершины в своей профессии и имела дело лишь с отборными, достойными клиентами, для удовлетворения желаний коих содержала достаточное число своих дочек постоянного призыва (так она звала тех, кого юность и личные прелести рекомендовали ей удочерить и наставлять; некоторые из них благодаря ее урокам, при ее руководстве и посредстве весьма и весьма преуспели в этом мире).

У этой достойной и благородной женщины, на чье попечение я отныне себя отдавала, были причины (к ним прибавлялось и уважение к мистеру Г***) не выказывать слишком явно свое участие в этом деле, так что в день, назначенный мне к выезду, один из ее приятелей заехал за мной и перевез меня на новую квартиру в доме мастера по выделке щеток на Р***стрит, в Ковент-Гарден, по соседству с собственным домом миссис Коул, в котором поселить меня у нее не было возможности. Квартиры вроде моей новой снимались уже не первым поколением дам для утех, хозяин дома об их занятиях был прекрасно осведомлен, но полагал, что, если только плата вносится вовремя и сполна, все остальное настолько мило и удобно, насколько можно пожелать.

Обещанные мистером Г*** при расставании пятьдесят гиней были мне должным образом выданы, вся одежда, все пожитки мои, стоившие по меньшей мере двести фунтов, собраны и уложены, их отнесли в коляску, куда и я скоро последовала, нанеся прощальный визит хозяину дома и его семье. С ними я никогда не была в коротких отношениях, и сожалеть об отъезде не приходилось, тем не менее сама обстановка переезда вызвала у меня слезы. Оставила я и благодарственное письмо мистеру Г***, с которым, как я считала и как оно на самом деле вышло, я расставалась безвозвратно.

Горничную свою я рассчитала днем раньше, не только потому, что досталась она мне от мистера Г***, но и потому, что я подозревала ее. Так или иначе, именно она помогла ему поймать нас с поличным, возможно, в отместку за то, что я ей не доверилась.

В коляске мы быстро добрались до нового моего жилища – хотя и не так прихотливо обставленного и не такого пышного, как только что покинутое, зато такого же удобного, к тому же за половину прежней платы, даром что оно находилось на втором этаже. Сундуки благополучно были перенесены ко мне в квартиру, где моя соседка, а теперь и наставница, миссис Коул, ожидала меня вместе с хозяином дома, которому она постаралась представить меня в самом выгодном свете, то есть как особу, от коей есть все основания ожидать регулярной и своевременной платы: все мои существеннейшие достоинства не потянули бы и половины веса сей единственной рекомендации.

Вот я и оказалась в собственном своем жилье, предоставленная самой себе и вольная вести себя как захочется. В этом городе, в потоке, меня несшем, я могла утонуть, могла и выплыть – смотря по тому, насколько мне удастся справиться с течением. О том же, каковы стали последствия, какие приключения выпали на мою долю в новом моем ремесле, я расскажу в следующем моем письме, ибо, конечно же, в этом пришла самая пора поставить точку.

Примите, Мадам, уверения в моем к Вам почтении и проч., и проч., и проч.

Ф.Х.