Читать книгу "Кольцо Соломона"

20

Бартимеус

– Что, Бартимеус, никак язык отсох? – осведомился Хаба. – Это на тебя не похоже!

Ну, что правда, то правда. Мне было не до разговоров. Я озирался по сторонам, трезво оценивая свое положение. Минусы его были очевидны. Я находился глубоко под землей, в логове злого волшебника, припертый к стенке его гигантским рабом-тенью, который тянул ко мне алчные пальцы. Еще пара секунд – и меня загонят в красивенькую бутылочку с цветуечками и сделают из меня дешевую побрякушку, возможно – навеки. Это что касается минусов. А что касается плюсов…

Плюсов я пока не обнаружил.

Но в одном я был совершенно уверен. Если уж меня ждет кошмарная участь, я не намерен встретить ее в обличье приземистого, пузатого бесенка. Я вытянулся во весь рост и сменил облик: сделался выше ростом, превратился в высокого и изящного юношу с ослепительно-белыми крыльями за плечами. Именно так выглядел я много веков назад, когда служил копьеносцем Гильгамеша в Шумере. Вплоть до голубых вен на тонких запястьях.

В результате я, безусловно, почувствовал себя куда лучше. Но это был не единственный результат!

– Мм, великолепно! – сказал Хаба. – Тем забавнее ты будешь выглядеть, когда я загоню тебя в эту дырочку. Жаль, что я не смогу этим полюбоваться… Аммет!

И он, не оглядываясь на черный столп, колыхающийся у него за спиной, поднял хрустальную бутылочку. Призрачная рука, пальцы которой только что тянулись к моей шее, тотчас отдернулась, согнулась, как тростинка, с безошибочной точностью взяла бутылку из руки волшебника и подняла ее в воздух.

– Заклинание Бесконечного Заточения, – говорил Хаба, похлопывая по конторке полоской папируса, – весьма длинное и требует много сил. У меня сейчас нет на него времени. Но Аммет может произнести его вместо меня.

Он поднял глаза, и гигантская голова тени опустилась на уровень его лица.

– Дорогой Аммет, приближается час пира, мне предстоит встретиться во дворце с восхитительной юной дамой, и потому я не могу больше ждать. Заверши здесь наши дела, как мы договаривались. Все нужные слова я записал – ты увидишь, что они подходят джинну такого уровня. Когда все будет сделано и Бартимеус окажется внутри, запечатай бутылку расплавленным свинцом и пометь всеми положенными рунами. Когда остынет, принеси ее мне. Мы с Гезери будем в зале Волшебников.

Сказав это, он, не говоря более ни слова и даже не оглянувшись, вышел из круга и направился прочь между колонн. Фолиот сделал мне ручкой и зашлепал следом. Тень осталась, где была. Еще мгновение концы ее длинных, сужающихся ног оставались соединены с ногами мага. Они растягивались все сильнее, сильнее и наконец, словно бы нехотя, оборвались с негромким, влажным чавканьем. Волшебник пошел дальше. А две тонкие полоски, похожие на ручейки полуночной тьмы, заструились назад по каменным плитам и влились обратно в ноги.

Раздался гулкий грохот: гранитная дверь захлопнулась. Хаба ушел. Его тень молча стояла напротив, рассматривая меня.

И тут внезапно – тень при этом не шелохнулась, и ничто не изменилось ни на одном из планов – могучая сила ударила меня в грудь, подобно порыву ураганного ветра. Меня отнесло на край круга. Я рухнул навзничь, на свои крылья, и меня завертело этим ветром, который все никак не прекращался.

Наконец мне не без труда удалось сесть. Я попытался привести свои мысли в порядок, осторожно прощупал свою сущность. Все было нормально. Значит, этот ужасающий удар не был нападением. На самом деле все было еще ужаснее. С уходом волшебника тень просто лишилась приспособления, позволявшего ей скрывать свою природу, и явилась во всем своем могуществе. Планы вокруг меня содрогались от ее мощи. Она испепеляла меня, подобно холодному пламени.

Это сказало мне то, что я уже и так знал: я имею дело с поистине могучим созданием.

Я медленно, с трудом поднялся на ноги. Тень по-прежнему смотрела на меня.

Лишившись скрывающей ее Завесы, она, однако, не особенно изменилась. Она по-прежнему оставалась подобием Хабы, хотя оно было куда больше оригинала. Я увидел, как она сложила руки на груди, небрежно скрестила ноги. Там, где ее конечности сгибались, она вообще исчезала из виду, поскольку была двумерной. Даже темнота, из которой она состояла, была тонкой и полупрозрачной, как будто сотканной из черной паутинки. На нижних планах она практически сливалась с царившим в подземелье мраком, но на высших постепенно проявлялась и на седьмом была видна вполне отчетливо.

Голова тени – гладкий сгусток зернистой черноты – слегка склонилась набок. Не имея черт, она тем не менее ухитрялась сохранять выражение пристального внимания. Тело слегка покачивалось, точно кобра факира, выползающая из корзины. Ноги, отделившись от волшебника, сузились, сошлись в две точки. Ступней у тени не осталось вовсе.

– Кто ты? – спросил я.

Ушей у тени не было, однако она услышала меня; не было и рта, однако она ответила.

– Я – Аммет. – Голос был мягок, как слои пыли в гробнице. – Я марид.

Ах вот оно что! Марид, значит! Ну что ж, могло быть и хуже[65]65
  Хотя на самом деле хуже некуда. Более могущественные существа, чем мариды, действительно существуют и иногда даже появляются на Земле, сея хаос и горе, но их вызывают только компашки чрезмерно честолюбивых или попросту безумных волшебников. Индивидуалисты вроде Хабы (хотя он, безусловно, был и честолюбив, и безумен) не способны в одиночку распоряжаться такими могущественными слугами. А вот маридом можно управлять – более или менее. Тот факт, что помимо Аммета Хаба держал в повиновении восемь джиннов, не считая всякой мелочи вроде Гезери, говорит о том, насколько он был могуч. Не будь у Соломона Кольца, его власти грозила бы серьезная опасность.


[Закрыть].

Копьеносец сглотнул. Благодаря какой-то злосчастной причуде акустики этот звук эхом раскатился по подземелью и продолжал носиться по нему от стены к стене, с каждым разом становясь все громче. Тень ждала. Создания, заточенные в сущностных клетках, замерли, обратившись в слух.

Когда наконец все затихло, я улыбнулся, хотя улыбка моя была, пожалуй, несколько натянутой – и все-таки я улыбнулся и отвесил низкий поклон.

– Приятно познакомиться, господин Аммет! – сказал я. – Я давно с восхищением наблюдал за тобой издалека и рад, что мне наконец представился случай поговорить с тобой наедине. Нам нужно многое обсудить!

Тень ничего не ответила – она, похоже, перечитывала папирусный свиток. Длинная полупрозрачная рука протянулась вперед и поставила хрустальную бутылку в центре круга, у самых моих ног.

Я слегка попятился и кашлянул.

– Повторяю, нам нужно многое обсудить, чтобы не действовать с бухты-барахты. Прежде всего, разреши мне изложить мою точку зрения. Я признаю, что ты могучий дух, и склоняюсь перед твоей мощью. Разумеется, мне и в голову не может прийти тягаться с тобой в чем-либо[66]66
  Низкая, тошнотворная лесть – но при этом, увы, чистая правда. Если вы – джинн среднего уровня (четвертого, если хотите знать), дело обстоит следующим образом. Вы можете быть бесцеремонным сорвиголовой и сколько угодно задавать жару другим джиннам (не говоря уж о фолиотах и бесах), оставаясь сравнительно безнаказанным. Вы можете в свое удовольствие осыпать их заклинаниями и поджаривать им зад Инферно, когда они разбегаются врассыпную. В безвыходной ситуации вы, пожалуй, можете потягаться с ифритами, при условии что вы пустите в ход свой незаурядный интеллект и собьете их с толку, так, чтобы они не заметили опасность. Но с маридами – нет. Мариды – они из высшей лиги. Их сущность слишком огромна, их мощь чересчур велика. И сколько бы Взрывов, Судорог или Вихрей вы ни пустили в ход, они без особого труда сумеют поглотить их все. А тем временем сами они поступают совершенно нечестно: например, становятся величиной с башню, хватают вас и ваших собратьев-джиннов за шкирку, точно крестьянин, дергающий морковку, и пожирают вас целиком. Мне случалось видеть такое. Короче, сами понимаете, сражаться с Амметом мне не хотелось совершенно, разве что другого выхода совсем уж не будет.


[Закрыть].

Разумеется, это был чистый подхалимаж, и я не далее как сегодня осуждал за это давешнюю девицу, но в данный момент щепетильность была неуместна. Мысль о том, что мне придется несколько десятилетий провести заточенным в хрустальной бутылке, была мне крайне неприятна, и я готов был сделать этой тени аромамассаж, если бы это помогло мне спасти свою шкуру.

Но я надеялся, что до этого не дойдет. Мне казалось, что я вижу выход.

– Да, ты велик, а я мал и бессилен, – продолжал я, – однако все же между нами есть кое-что общее, ты не находишь? Ведь мы оба находимся в рабстве у этого гнусного Хабы, человека безнравственного даже по меркам обычных волшебников. Оглядись вокруг! Посмотри, что он творит с духами, оказавшимися в его власти! Внемли вздохам и стенаниям, которыми наполнено это злосчастное подземелье! Эти сущностные клетки – редкостная мерзость!

Пока я произносил эту прочувствованную речь, тень пристально смотрела на меня. Я сделал паузу, давая ей возможность выразить свое согласие, но она все так же по-змеиному покачивалась из стороны в сторону, не говоря ни слова.

– Нет, разумеется, ты не можешь не повиноваться приказам Хабы! – продолжал я. – Это понятно. Ты – такой же раб, как и я. Но прежде чем ты заточишь меня в эту бутылку, подумай вот о чем. Ожидающая меня судьба поистине ужасна – но твоя собственная, неужто она многим лучше? Да, я буду жалким узником – но ведь и ты не более чем узник, и когда волшебник вернется, ты вновь окажешься под его пятой и вынужден будешь влачиться за ним в грязи и в пыли! Хаба ежедневно и еженощно попирает тебя ногами! Такое обращение возмутило бы даже беса, не то что величественного марида. Вспомни Гезери, – продолжал я, поневоле увлекаясь этой темой, – уродливого, подлого фолиота, который гнусно нежится на своем облачке, в то время как тебя таскают следом за ним по камням! Тут что-то не так, дружище Аммет. Любому ясно, что это извращенное положение дел, и нам с тобой следует его исправить!

В целом определить выражение лица существа, у которого лица нет вовсе, довольно трудно. Однако же мне показалось, что тень погрузилась в глубокую задумчивость. Я почувствовал себя увереннее и подался вперед, к краю обсидианового круга, поближе к тени и подальше от хрустальной бутылки.

– Давай откровенно обсудим наше общее положение! – напрямик предложил я. – Быть может, если хорошенько порыться в точной формулировке твоего заклятия, мы обнаружим способ его обойти! Если повезет, я буду спасен, ты вырвешься на свободу и мы вместе погубим твоего хозяина!

Тут я сделал паузу – не затем, чтобы отдышаться (я не дышу), и не потому, что у меня кончились банальные, но убедительные аргументы (их у меня в запасе тысячи), а потому, что я был озадачен и разочарован: тень до сих пор молчала, как рыба. Я говорил вполне разумные вещи, но нависавшая надо мной фигура оставалась непроницаемой и по-прежнему раскачивалась из стороны в сторону.

Точеное лицо юноши придвинулось вплотную к очертанию тени. Я избрал тактику «проникновенной искренности», добавив к ней капельку «восторженного идеализма».

– Мой друг Факварл всегда говорит, – воскликнул я, – «Только вместе мы, духи, сможем одолеть людскую злобу!» Только вместе! Давай же докажем, что это правда, благородный Аммет! Давай вместе попробуем отыскать в условиях твоего заклятия лазейку, которой мы могли бы воспользоваться. И тогда, еще до завершения этого дня, мы уничтожим нашего врага, разобьем его кости и высосем из них мозг![67]67
  Это было переложение старого боевого клича, который мы, шумерские джинны, выкрикивали, двигая по равнинам осадные машины. Жаль все-таки, что славные старинные песни выходят из моды. Ну разумеется, на самом деле я ничего подобного делать не собирался – что я, дикарь? Хотя, надо сказать, человеческий костный мозг весьма питателен. Удивительно освежает и бодрит. Особенно если взять его свеженьким, слегка обжарить на углях, посыпать солью и петрушечкой, и… Ладно, вернемся к нашему повествованию.


[Закрыть]

Моя последняя реплика эхом разлетелась между колонн, так что бесовские огни замигали. Тень по-прежнему ничего не ответила, однако волокна ее потемнели, словно бы от какого-то сильного, невысказанного чувства. Наверное, это добрый знак… хотя, честно говоря, он может быть и дурным.

Я слегка подался назад.

– Может быть, тебе не нравится идея насчет костного мозга, – поспешно добавил я, – но в целом ты ведь наверняка разделяешь мои чувства! Ну же, Аммет, мой друг и товарищ по рабству, что ты скажешь?

И тут наконец тень встрепенулась. Она выскользнула из-за конторки и медленно поплыла вперед.

– Да… – прошептала она. – Да, я – раб…

Красивый молодой человек, который все это время изнывал от неизвестности, хотя изо всех сил старался этого не показывать, вздохнул с облегчением.

– Вот это хорошо! Вот это верно! Молодчина, Аммет! Теперь мы с тобой…

– Я – раб, любящий своего господина.

Воцарилась тишина.

– Извини, – сказал я наконец, – у тебя голос такой глухой и жуткий, я, кажется, не расслышал. Ты будешь смеяться, но мне показалось…

– Я люблю своего господина.

Теперь уже я умолк, как язык проглотил. Я осторожно пятился назад, а тень все надвигалась на меня.

– Послушай, мы точно говорим об одном и том же человеке? – неуверенно начал я. – О некоем Хабе? Лысый такой египтянин, довольно гадкий на вид? И глаза как мокрые пятна на половой тряпке? Не может быть! Ох… Кажется, может…

Тонкая рука, состоящая из черных кружевных нитей, внезапно вытянулась; заостренные пальцы ухватили меня за глотку и подняли в воздух, слегка придушив. Марид без труда стиснул мою шею так, что она сделалась тоньше стебелька лотоса. Глаза у красивого юноши вылезли на лоб, голова у меня распухла, ноги вздулись.

Рука тени поднялась, поднесла меня вплотную к силуэту головы. Она по-прежнему оставалась идеальным подобием Хабы: и форма, и наклон – все.

– Послушай, джиннишка, – прошипела тень, – разреши мне кое-что тебе объяснить.

– Ну да, конечно, – прохрипел я, – пожалуйста!

– Надо тебе сказать, – начал Аммет, – что я служу моему дорогому Хабе уже много лет, с тех пор, как он был бледным, тощим юнцом, послушником в подземельях под храмами Карнака. Я был первым великим духом, которого он вызвал втайне от всех, вопреки священным правилам жречества[68]68
  Которые даже в лучшие времена были довольно суровы. Во дни Хуфу послушников, которые производили слишком много шума, проходя по территории, считавшейся священной, скармливали священным крокодилам. Идея была в том, что если мальчишка издает неподобающие звуки, от этого должна быть хоть какая-то польза. Крокодилов ведь требовалось кормить минимум раз в месяц.


[Закрыть]. Я был при нем, пока он обретал силу, пока его могущество возрастало; я стоял у его плеча, когда он удавил верховного жреца Унега подле его алтаря и взял себе магический кристалл, который он носит и по сей день. Когда мой господин возмужал, его влияние в Египте было весьма велико, и оно бы, несомненно, возросло еще сильнее. Еще немного – и сами фараоны склонились бы пред его волей!

– Все это страх как интересно, – проговорил я опухшими губами, – однако же мне сложно расслышать тебя, когда половина моей сущности сдавлена у меня в голове. Не мог бы ты хоть чуть-чуть ослабить хватку?

– Однако дни славы Египта давно миновали, – продолжала тень, еще крепче стиснув мою шею. – Ныне Иерусалим воссиял превыше всех стран, ибо здесь пребывает Соломон со своим Кольцом. И вот мой господин прибыл сюда, дабы служить его трону, а в один прекрасный день, который рано или поздно наступит, добиться и большего. И на протяжении всех этих лет безмолвного ожидания я пребывал при нем.

Аура марида давила мою сущность. Перед глазами мелькали беспорядочные вспышки. Певучий голос звучал то громче, то тише, то снова громче. А рука сжималась все сильнее и сильнее…

– Да, Бартимеус, ты прав: все это время я был его рабом. Но я оставался рабом по доброй воле, ибо чаяния Хабы – это и мои чаяния, его радости – и мои радости тоже. Хаба быстро убедился в этом, ибо я помогал ему в его экспериментах, которые он ставил в своих личных покоях, и тоже забавлялся с узниками, которых он приводил. Наш дух, его и мой, – единой природы… Извини, это ты сейчас пискнул?

Наверное, я. Я чувствовал, что теряю сознание. Я уже с трудом понимал, что он говорит.

Тень небрежно взмахнула рукой и разжала пальцы. Я кубарем отлетел на середину круга, рухнул ничком на холодный обсидиан, немного проехался по нему и остался лежать неподвижно.

– Короче говоря, – продолжал голос, – не думай, будто я разделяю твои жалкие помыслы. Хаба доверяет мне. Я доверяю ему. На самом деле, возможно, тебе интересно будет узнать, что, когда он призывает меня, он более не сковывает меня жестокими узами заклинаний, но возносит меня и позволяет следовать за ним как другу и советнику, ибо из всех, живущих на Земле, я – единственный его спутник!

В голосе звучала гордость и немереное самодовольство.

– Он дозволяет мне некоторые вольности, – говорил марид, – при условии, что они ему по душе. Временами я даже беру дело в свои руки. Помнишь нашу мимолетную встречу тогда, в пустыне? Я тогда последовал за тобой по собственной воле, ибо гневался на тебя за урон, причиненный моему возлюбленному другу. Если бы не явился Факварл, я непременно сожрал бы тебя. Я бы и теперь с удовольствием это сделал. Но мой славный Хаба назначил тебе иную участь, и так тому и быть. Сядь же, – приказала тень, – и дай мне совершить над тобою то, что приказал мой друг. Вдохни поглубже воздух этого подземелья – впредь тебе на протяжении многих лет не доведется отведать воздуха.

Послышался шорох – Аммет решил еще раз перечитать инструкции на папирусе. Я у себя в кругу с трудом приподнялся на трясущихся руках, медленно встал на ноги, сутулясь поначалу, пока моя сущность оправлялась от нанесенных ей увечий.

Я выпрямился. Вскинул голову. Волосы слипшимися патлами падали мне на лицо; из-под растрепанных прядей горели желтым огнем мои глаза.

– Знаешь что, – просипел я, – я не особенно требователен к себе. И порой даже сам не дотягиваю до собственных стандартов. Но мучить других духов?! Держать их в плену?! Это что-то новенькое. Такого я прежде не слыхивал. – Я поднял руку и утер каплю сущности, которая сочилась у меня из носа. – Но удивительнее всего то, – продолжал я, – что это еще не худшее! Главное твое преступление даже не это! – Я заложил за изящное ухо растрепавшийся локон и опустил руки по швам. – Ты любишь своего хозяина. Любишь своего хозяина!!! Может ли дух пасть столь низко?

Сказав так, я вскинул обе руки и метнул Взрыв максимальной мощности прямо сквозь тень, в колонну у нее за спиной.

Аммет вскрикнул. На миг его тело рассыпалось на множество осколков и кусочков, которые путались и накладывались друг на друга, точно раскиданные ленты, не имея толщины. Потом он вновь собрался воедино и сделался точно таким же, как и прежде.

Два багровых Спазма сорвались с растопыренных пальцев. Один прошел верхом, второй понизу; оба вонзились в поверхность круга, камень растрескался, дождем брызнули осколки.

Но юноши уже и след простыл. Я взмахнул крыльями и скрылся между колонн.

– Раб, любящий хозяина? – крикнул я через плечо. – Да ты просто псих!

За спиной раздался рев:

– Бартимеус, тебе не уйти! Подземелье опечатано!

– А я никуда и не ухожу!

Потому что, по правде говоря, я знал, что обречен. Тому было десять разных причин. Марид слишком могуч, чтобы с ним драться, и слишком проворен, чтобы сбежать от него. Но даже если мне каким-то чудом удалось бы ускользнуть от него и выбраться из подземелья, даже если бы я сбежал на самую гору Ливан, Хаба все равно останется моим хозяином, а я – его слугой, в его власти, и он в любой момент сможет притянуть меня обратно по своей прихоти, точно съежившегося пса на поводке. Его власть надо мной такова, что если уж он хочет подвергнуть меня Заточению, мне его не избежать. Так что на этот счет волноваться не имело смысла.

Однако, до того как случится неизбежное, я хотел сделать кое-что еще.

«Хозяина он любит, видите ли!» – с глубочайшим отвращением думал я, петляя между колоннами.

Огненные молнии вырывались из моих рук залпами, точно стрелы из строя ассирийских лучников, и опаляли воздух, вонзаясь в цель. Столы разлетались в куски, ножи и пинцеты плавились и пузырились, ямы для мумификации взрывались огнем и песком.

– Хозяина он любит! – рычал я, уничтожая шкаф с костями, превращая бесценную коллекцию клинописных табличек в груду оплавленной пыли[69]69
  Вообще-то, я лично против того, чтобы жечь книги. Это любимое времяпрепровождение худших правителей в истории. Но собрания магических знаний (таблички, свитки, а позднее – пергаментные кодексы и бумажные тома) – это разговор особый. В них хранятся имена тысяч духов, чтобы грядущие поколения волшебников могли вызывать их в свое удовольствие. Теоретически, если уничтожить их все, нашему рабству тут же настанет конец. Это, конечно, несбыточная мечта, однако от уничтожения библиотеки Хабы на душе у меня полегчало. Как говорится, пустячок, а приятно.


[Закрыть].– Ну что это такое? Как может дух до такого докатиться?

– Бартимеус! Как ты смеешь! Да я тебе такое устрою…

Негодующий шепот эхом раскатился по лабиринту колонн. Где-то полыхнуло алым. Шипящий Спазм ударился о потолок, заметался между столбов, вскользь зацепил мои ребра, и я кубарем полетел на пол, разбрызгивая сверкающую сущность. Снаряд полетел дальше, ударился о стену и подпалил стойку с мумиями.

– Жалость какая! – воскликнул я, не без труда поднимаясь на ноги. – А ведь это, похоже, была почти полная коллекция. По одному из каждой династии!

Тень снова погрузилась в молчание и ничего не ответила. Я, хромая, спрятался за колонной, завернулся в крылья и принялся ждать.

Тишина. Новых атак не последовало. Аммет, очевидно, решил по возможности минимизировать ущерб.

Я ждал. Время от времени я выглядывал из-за колонны. В подвале было довольно темно. Отдельные зеленовато-голубые бесовские огни на потолке то вспыхивали, то снова меркли; другие были уничтожены нашей магической перестрелкой. Из трещин в полу валил дым. Из дыр в стенах сыпался горящий мусор: большие и малые куски, фонтанчики багровых искр, которые постепенно затухали и угасали.

Я ждал.

И наконец сквозь клубы дыма показалась темная, узкая фигура. Она ползла между столпов, точно акула над мелью, стремительно двигая из стороны в сторону округлой башкой.

Как только он подберется ко мне, все будет кончено.

Я поднял мизинец и направил крошечный Импульс по дуге к потолку и вниз, сквозь дым, на противоположную сторону подвала. Импульс со слабым звоном ударился о каменную скамью.

Тень склонила голову и быстрее мысли метнулась на шум. Я, почти с той же стремительностью, стрелой бросился в противоположную сторону, держась вплотную к стене.

И вот я увидел перед собой их: сущностные клетки, десятки и десятки клеток. Силовые линии светились в темноте тошнотворным зеленовато-белым светом, точно поганки на гнилом пне. Будь у меня время, я взломал бы их по очереди, одну за другой, чтобы как можно меньше навредить хрупким созданиям, находившимся внутри. Однако времени у меня не было, и я знал, что другой возможности не будет. Так что я метнул в них две Судороги, бело-желтые огненные ленты, которые распахнулись воронками клубящейся мощи. Они подхватили клетки, взметнули их в воздух, порвали силовые линии и взломали железные прутья.

Я прекратил магическое воздействие; клетки попадали на пол. Некоторые разлетелись на куски; другие полопались, как яичная скорлупа. Они лежали друг на друге темной, тлеющей грудой, и ничто в них не подавало признаков жизни.

Позади меня выросла темная фигура. Ленточные пальцы сомкнулись у меня на шее.

– Ах, Бартимеус, – прошептала тень, – что же ты наделал?

– Ты опоздал, – прохрипел я, – опоздал!

Да, он опоздал. По всем клеткам что-то мерцало и шевелилось. Из каждой трещины и пролома сиял бледный белый свет. Он был тусклее, чем силовые линии, но зато приятный и чистый. И в каждом огоньке виднелось движение. Пленники сбрасывали свои искаженные, истерзанные обличья, избавлялись от всех жестокостей Земли. Они выскальзывали наружу из каждой клетки, крошечные завитки и язычки сияющей сущности, которые взмывали вверх, вспыхивали на миг – и исчезали.

Вот исчез последний, огонек надежды мигнул и угас, и тьма опустилась на клетки, на тень и на меня.

Я стоял во тьме и улыбался.

Недолго, ясное дело. Тень яростно взвыла, подхватила меня и принялась так трясти, так трепать, терзать и молотить, что мои чувства быстро отказали и мой разум несколько оторвался от мира. Так что я почти не слышал прозвучавшего под конец заклинания; едва ощутил, как могучая сила стиснула то немногое, что оставалось от моей сущности; едва почувствовал, как сдавили меня стенки моей хрустальной тюрьмы; почти не осознал, что расплавленный свинец уже запечатал выход наружу и и что проклятие Хабы исполнилось и мое ужасное заточение началось.