Читать книгу "Марат. Любить вопреки"

– Пойдемте, молодой человек, я попрошу, чтобы вам вкололи хорошее жаропонижающее, пока вы не потеряли сознание.

– Я не собираюсь за это платить, – говорит ей отец.

– Не переживайте, Трофим Игоревич, это за счёт клиники. Пойдемте. Здесь вашу девочку не обидят, – улыбается Марику мой гинеколог. Я благодарно улыбаюсь ей в ответ. – Мы будем в коридоре, когда вы закончите.

Мар целует меня в висок, тяжело поднимается и пошатываясь уходит за врачом. Мне снова становится холодно и очень страшно. Без его тепла, его поддержки кабинет напоминает морозильную камеру, и я жалею, что не взяла с собой свое одеяло.

– Слушай меня внимательно, Рори, и не перебивай, – начинает отец. – Ты переведешься в другой ВУЗ и продолжишь учебу. Я бы отправил тебя за границу, но мне, как претенденту на серьезный политический пост, желательно, чтобы моя дочь поддерживала свою страну, поэтому ты никуда не уедешь. Я просто переведу тебя на заочное. Ты должна получить диплом. Твоя жизнь с этого момента ограничена следующим маршрутом: учеба по необходимости, клиника, психолог, которого я тебе выберу, прогулки во дворе, дом. Новый телефон, новый номер. И никакого Марата! Я запрещаю видеть его, говорить про него. Твой ребенок будет носить нашу фамилию и мое отчество. Если родится, – помолчав пару секунд, добавляет он.

– Но Марат отец и я… – голос дрожит. Я не могу как мама, быть снежной королевой. Во мне кипит столько эмоций и мне так больно от них. Они рвутся наружу очередной порцией слез.

– Он донор для моего внука и наследника. Я проверю всю его родословную и генетику до десятого колена. Надеюсь, там не будет сюрпризов в виде заболеваний. Только внука – дауна мне не хватает.

– Папа! – подскакиваю я.

– Сядь. Я не закончил, – плюхаюсь обратно на стул. – Сейчас мы выйдем отсюда, я дам вам поговорить. Ты сама объяснишь ему, чтобы держался от тебя подальше. Скажи, что ошиблась в своих чувствах, что он не нужен тебе. Без него тебе будет лучше и это, Рори, чистая правда. Ты потом скажешь мне спасибо, когда встретишь нормального, достойного тебя мужчину, способного тебя обеспечить. И, – жестко усмехается отец, – принять тебя с ребенком. Ты сейчас думаешь, что я тебе враг, малышка. Это не так. Я всегда буду заботиться о своей маленькой девочке и ограждать ее от ошибок, как бы иногда жестоко не приходилось для этого действовать.

– Я не смогу ему такое сказать. Папа, да как ты не понимаешь, я люблю его! – снова подскакиваю с места.

– Как я уже сказал, это можно вылечить. Я найду хорошего специалиста. А выбора, малыш, у тебя нет. Точнее есть, – хмыкает он. – Либо ты делаешь так, как я говорю, либо пойдешь на аборт, а твой Марат будет мертв, – мне становится плохо. – Я не шучу, детка. Большой бизнес – это не всегда переговоры и дорогие костюмы. Я оберегал тебя от этого восемнадцать лет. Но ты ведь теперь взрослая, – смеется он. – Так что я говорю открыто. Ты и твой, – подчеркивает, – ребенок и живой Марат максимально далеко от тебя. Или…

И я понимаю, что он не шутит. Слишком хорошо помню, как били Марика прямо в нашем доме.

Подхожу к окну, впиваюсь пальцами в подоконник и переношу вес на руки, чтобы не упасть. Там снег. Нахохлившаяся птичка сидит на голой ветке и не подозревает, что на ее глазах решается судьба сразу нескольких людей.

Конечно, я выберу жизнь. Жизнь для Марата, жизнь для своего ребенка. Отец уже знает, что я согласна, но все равно ждет, когда я скажу это вслух. Сидит у стола гинеколога, постукивает по нему пальцами и давит на меня взглядом.

– Я согласна, – озвучиваю то, что он хочет услышать.

– Умница, – отец встает, подходит ко мне, проводит ладонями по плечам. Я съеживаюсь от ужаса происходящего, а он целует в макушку. – Обещаю, малыш, со временем станет легче. Все наладится, и ты обязательно будешь счастлива. По-настоящему счастлива. Я люблю тебя, малышка Рори. Моя маленькая, такая долгожданная девочка, которая вдруг решила вырасти. Пойдем. Я отвезу вас в хороший ресторан, где вы поговорите. А потом мы поедем домой, я куплю тебе мороженое и любой подарок, какой ты захочешь, как мы делали в твоем детстве, когда ты грустила. Помнишь?

Глава 22. Наверное, именно так выглядит смерть

Марат

После укола мне и правда быстро полегчало. И денег с меня категорически не взяли, хотя я предлагал.

Все посторонние мысли покинули мою голову, как только из кабинета гинеколога вышел отец Авроры. Один. Хочу войти к ней, но передо мной моментально вырастают два охранника. Отец Ро равнодушно мажет по мне взглядом и садится на диван.

– Пустите меня к ней, – прошу парней.

– Сядь! – холодно осаживает Стоцкий. – Аврора выйдет через пять минут.

А я не могу! Ни сидеть, ни стоять. Забыл о том, что у меня все болит и та пара часов, что мне удалось поспать, сил ни хрена не прибавила. Я держусь на топливе по имени «Аврора». Мысли о ней, страх за нее не дают упасть и сдохнуть сию же секунду.

Похуй на то, что мои метания раздражают ее отца. Хожу вдоль стены все время глядя на закрытую дверь кабинета и насмехающихся надо мной охранников. Интересно, если попытаться вырвать им сердца, им будет так же весело?

Пять минут – это очень долго без нее в данных обстоятельствах. Я разбиваю их на секунды и считаю. Время становится материальным, ощутимым. Там легче.

Дверь открывается и выходит она. Моя бледная мечта с совершенно затравленным, несчастным взглядом. Глазки покраснели, губы пересохли. Ро похожа на приведение. И мне совсем не нравится то, как это приведение на меня смотрит. Под ребрами начинает колоть от слезинки, сорвавшейся с ресниц, от того, как она пытается проглотить остальные, как отводит взгляд и смотрит теперь только себе под ноги.

– Мы едем? – поднимается Стоцкий. Ро кивает, проходит вперед, следом охрана, потом ее отец все так же, в телефоне. А за ними я.

Всей делегацией выходим на улицу. Меня отправляют к той машине, на которой привезли сюда. Аврора садится с отцом в другую. Ничего не понимая, смотрю, как они отъезжают первыми.

– Куда мы? – спрашиваю у водителя.

– В ресторан, – холодно отвечает он и больше не говорит со мной.

Уперев затылок в подголовник, прикрываю глаза. Что это был за странный взгляд? Она будто… Прощалась? Нет. Да ну нахер? Это моя температура и события последних суток. Не может этого быть. Просто не может.

Паркуемся. Выхожу из тачки. Авроре помогают. Отца ее не видно, и я сразу же этим пользуюсь. Охрана не тормозит. Обнимаю ее, а она меня в ответ нет. Всхлипывает, шмыгает носом, вдыхает мой запах с куртки и не шевелится.

– Мечта моя, что случилось? Что он сказал тебе? – беру ее лицо в ладони, заставляю смотреть на себя. Она опускает ресницы и уводит взгляд куда угодно, чтобы только не встречаться с моим.

– Здесь холодно, – ее голос звучит совершенно безжизненно. – Поговорим в ресторане.

– Конечно, – целую ее в макушку, беру за руку и веду за собой.

Для нас успели заказать отдельную кабинку. Приветливый хостес провожает, официант приносит меню. Мы заказываем только по чашке чая с лимоном. Сидим друг напротив друга, а хотелось рядом. Через стол тянусь к ее руке. Ро отдергивает свою. Отрицательно качает головой и жует губы, чтобы не плакать, но у нее не получается. Я сегодня столько ее слез увидел. Мне на всю жизнь хватит. Хочу, чтобы улыбалась. Ей нужны положительные эмоции. Нашему малышу нужны.

Оставив куртку на своем диване, все же пересаживаюсь к Авроре. Она вздрагивает и отодвигается.

– Сядь туда, пожалуйста, – просит едва слышно.

– Да что такое?! Ты можешь мне объяснить?! – психую, потому что нервы уже не вывозят все это. И слезы ее как серпом по яйцам. Сделать нихера не могу! Отвратительное чувство. Ненавижу его!

– Не кричи на меня.

– Я не на тебя. Я вообще.

– Марат, – она делает глоток из своей чашки, – спасибо за два чудесных месяца…

– Не смей! – у меня под кожей начинают рваться мышцы и вены. Адски больно. Грудь сдавило от такого начала разговора.

– Не перебивай меня, – снова безжизненно и глухо, будто и не мне. – Было здорово, весело, экстремально. На этом все. Я поняла, что ошиблась. Это был просто каприз, протест, как говорила Эльмира Алишеровна. Мы зашли слишком далеко. Наши миры никогда не пересекутся. Что ты можешь дать моему ребенку? Ты едва сводишь концы с концами. И пьющая бабушка ему тоже совсем ни к чему.

– Твоему ребенку? – хриплю я, старательно игнорируя остальное. – Что ты вообще несешь, Ро?! Это идея твоего отца? Малыш, ты решила подчиниться? Что он пообещал тебе? Он угрожал? – меня кроет. Я подрываюсь с дивана, падаю перед ней на колени, беру за руки, она выворачивается и отодвигается. Не смотрит на меня. Плачет, глядя в свою чашку с чаем.

– Нет, – крутит головой и прячется от меня за волосами. – Ты стал моей ошибкой. Этой своей блажью, временным порывом я перечеркнула свое будущее. Не знаю, смогу ли все исправить теперь. Если ты хоть немного любишь меня. Ты ведь говорил, что любишь. Исчезни. Не приходи. Не преследуй. Забудь обо мне.

– Я не верю тебе, Ро. Не верю, слышишь?! Скажи, что потребовал отец и мы придумаем…

– Мы ничего не будем придумывать, Марат! – бьет ладошкой по столу так, что звенит посуда. – Не будем! – делает глубокий вдох, убирает с лица волосы и наконец смотрит мне в глаза. Ее красивые серее глазки похожи на грозовые тучи. Они наполненные темнотой и влагой. – Я не люблю тебя. Никогда не любила. Просто использовала твои чувства, чтобы насолить родителям.

– Ты носишь моего ребенка! – цежу сквозь зубы, пока даже не пытаясь переварить услышанное. Мне просто адски больно, и я никак не могу поверить в то, что это происходит. В то, что она говорит.

Ро дрожит и продолжает смотреть мне в глаза.

– Только мой, Марат. Это только мой ребенок. Ты не будешь иметь к нему никакого отношения.

– Да это же бред! – поднимаюсь и мечусь по кабинке. – Бред, Ро! Я не верю ни единому твоему слову! Не верю, слышишь? Я видел настоящие чувства в твоих глазах. Слышал их в каждом твоем стоне. Читал в каждой улыбке! Не смей лгать мне! Не смей все рушить! Ты не имеешь права лишать меня себя и забирать нашего ребенка! – подхожу к ней, наклоняюсь, сдавливаю пальцами щеки. – Ты не посмеешь! – рычу ей в лицо.

– Убери руки. Ты делаешь мне больно, – требует Ро.

Трясу головой. Отпускаю ее. На светлой коже остались красные следы от моих пальцев. Меня колотит всего. Кожу покалывает. Перед глазами плывет, а в груди горит. Хочется отметелить что-нибудь прямо сейчас, только легче не станет. Никогда не станет…

– Прости, что так вышло, – она едва касается прохладными пальцами моей руки и у меня в голове лопается огненный шар. – Надеюсь, ты будешь счастлив. Прощай, Марат.

Моя мечта поднимается, обходит меня и исчезает, оставляя меня в наполненной ее запахом кабинке. Без сил вновь опускаюсь на колени, хватаюсь за волосы и скулю, как побитый пес, не в силах вынести происходящее.

Как? Как, блядь, в такое поверить?!! Все закончилось? Это реально конец?! Она решила забрать у меня все? Мое сердце, мою душу, моего ребенка?! Серьезно? Девочка, которая еще час назад прижималась ко мне как перепуганный котенок, разорвала меня на куски за считанные минуты.

– Ссука!!! – ору на всю кабинку и толкаю ладонями тяжелый деревянный стол.

Поднимаюсь, пинаю его ногами. Чашки с чаем переворачиваются. Все течет на пол. В кабинку врываются два охранника, и я срываюсь на них. Ничего не видя перед собой, кидаюсь в драку. Меня скручивают и выкидывают на улицу в ближайший сугроб. А машины Стоцких уже нет. Уехали. Увезли с собой все самое дорогое, что появилось в моей жизни после смерти отца и сестры.

Меня ломает и встать я даже не пытаюсь. Свернувшись в клубок, лежу в снегу, надеясь тихо сдохнуть. Люди ведь не живут без сердца. Мое вырвали с мясом.

Закрываю глаза, считая последние отголоски его ударов.

Раз, два, три… десять…

Становится совсем холодно, тихо и очень темно. Наверное, именно так выглядит смерть. Значит я скоро увижу отца и малую. Если заслужил, конечно, место рядом с ними.

Глава 23. Неожиданная находка

Аврора

– Аврора, тебе надо есть! – настаивает мать.

Да, я знаю. И есть, и пить, а еще двигаться, ходить к врачу, ездить в новый университет, так как от заочного я пока отказалась, и посещать психолога.

Никто даже не думал давать

мне передышку после расставания с Маратом. Мия откуда-то узнала, что он вторую неделю лежит в больнице с воспалением легких и пролежит там еще как минимум столько же. Совсем один. У меня есть она. Подруга, которая практически поселилась у нас, в страхе, что я сорвусь и что-нибудь с собой сделаю.

Первые трое суток боль была настолько сильной, что я и сама думала – не справлюсь. Ребёнок внутри меня, часть Марата, часть нашей с ним любви стал якорем, удерживающим меня в этом мире. В мире, где у меня есть все и ничего нет. Пустота поселилась в центре груди и высасывает их меня жизнь. Я ковыряюсь в тарелке, кладу в рот кусок белого куриного мяса, запечённого с травами специального для меня, и мозг помнит, что это очень вкусно, но вкуса я не чувствую, будто ваты в рот набила. Стараюсь быстрее прожевать и проглотить вместе с очередным комом слез, которые здесь никто не понимает и не принимает кроме той же Мии.

– Погуляем? – предлагает подруга.

Наверное, мы погуляем. Да. Это ведь нормально, ходить по улице, дышать свежим воздухом. Для ребенка, опять же, полезно. И я киваю, отложив вилку. Даже половины не съела. Не могу. Меня тошнит и это не токсикоз. Это тоска не помещается внутри меня и требует выхода.

Мия гладит по спине, помогает встать, берет под руку и ведет в сторону лестницы все время придерживая, потому что сама я не могу. Спотыкаюсь все время, да и не вижу ничего перед собой. Глаза опять застилают слезы.

Нельзя о нем думать. Но я уже опять нарисовала себе его в палате под капельницей. Вспомнила все, что наговорила в ресторане. Ту боль, что взрывалась атомными снарядами в его глазах. Марат до последнего не верил, что это правда конец. Я тоже не верю. Я вижу его во сне. Ощущаю на губах его поцелуи с привкусом сигарет. Чувствую его горячие ладони на своей коже.

Заходим с Мией в спальню, я разворачиваюсь, обнимаю подругу и рыдаю уже в голос. Тут можно. Никто не будет упрекать и читать нотаций.

– Рори, – Мия обнимает в ответ, поглаживает по спине, и сама едва не плачет. – Зря я тебе сказала.

– Н-нет, – кручу головой. – Н-не з-зря.

Истерика забирает у меня все: дыхание, равновесие. Ноги становятся шарнирными. Он бы поднял сейчас на руки, уложил в кровать, лег рядом и шептал всякие успокоительные глупости. Мар не любит, когда я плачу. Он всегда теряется и злится на себя.

– М-мне так п-плохо без него, – выдавливаю из себя. – Т-так б-больно, – губы дрожат, слова даются с огромным трудом.

– Вижу, – всхлипывает подруга. – Ты сильная, слышишь? Я недавно поняла, что мы дружим, кажется, всю жизнь, а я тебя совсем не знала.

– Я не хочу быть сильной! – колени подгибаются, и я оседаю на пол.

Мия не может меня удержать. Она садится вместе со мной. Ладонями стирает бесконечный поток слез с моего лица, убирает за ухо мокрые пряди волос, а я реву еще громче, потому что этот жест опять напоминает его.

– Не хочу без него…. Не могу…

Подруга разворачивает меня боком к себе, обнимает, гладит и укачивает прямо на полу. Обвиваю руками живот. Начинаю медленно успокаиваться, но сил больше ни на что не осталось.

Поднимаюсь, делаю два шага до кровати, ложусь и закрываю глаза, моментально проваливаясь в сон. Хотя бы так я могу быть с тем, кому отдала свои сердце, душу и тело.

Просыпаюсь, когда за окном уже темно. Весь день проспала. Мия сидит за моим ноутбуком. За прозрачным стеклом, до середины покрытым морозным узором, валит снег. Белые, крупные хлопья подсвечивает уличными фонарями. Хочется выйти туда, сделать вдох, впустить в легкие немного свежести.

– Погуляем? – теперь я хрипло спрашиваю у подруги. Она вздрагивает, оглядывается и кивает, выдохнув с облегчением.

Одеваю первые попавшиеся тряпки из шкафа. Плевать, что это, лишь бы не заморозить малыша. Проходим с подругой через пустой коридор и холл. Выбираемся на улицу. Поднимаю голову, подставляя лицо снегу.

«Шарф где?» – сейчас бы ворчал Марат. – «И шапку забыла».

Снежинки падают на волосы и не тают. Холодно.

Поежившись и подцепив Мию под локоть, иду по двору, по хрустящему, свежему снегу. Думать о том, что скоро Новый год, мне не хочется. Очевидно, что в этом году праздника для меня не случится.

Я слушаю голос подруги. Она рассказывает, что забавного происходит в моем бывшем универе. Не трогает. Без Марата мне все равно, где учиться. Очное отделение помогает лишь не сойти с ума и хоть часть времени проводить подальше от семьи.

Мне ведь даже его фотографий не оставили. Телефон забрали, а ноутбук почистили от «следов Марата» айтишники отца. Его стерли из моей жизни, теперь пытаются стереть из памяти. Если бы я еще слушала психолога, что подобрал мне отец. Вернется из поездки, будет недоволен, что я не слушаю и не говорю на этих встречах.

– Слышишь? – Мия резко останавливается.

Удивленно смотрю на нее и невольно тоже начинаю прислушиваться. Через шум проезжающей по улице машины, через стук голых веток, в которых запутался холодный ветер, пробивается жалобный плач явно маленькой собачки.

Торопливо идем на звук, всматриваясь в темноту вдоль забора. Как назло, ни у меня, ни у Мии нет с собой телефона, чтобы подсветить. Малыш продолжает надрывно, жалобно скулить, заставляя нас ускориться.

Проходим практически весь двор. Там, где находится заветная калитка, через которую я сбегала к Марату, в сетчатой части в самом низу запутался шерстяной комок.

– Боже, как ты сюда попал? – кидаюсь к нему, покрасневшими пальцами раскидываю снег. Мия помогает с куском дурацкой сетки и нам удается распутать испуганного, продрогшего щенка с коричневыми висячими ушками и смешным хвостиком такого же цвета. – Маленький, – засовываю его под куртку. – Какой же ты крошечный. Как ты тут оказался? Ты тоже совсем один, да?

– Может соседский? – предполагает подруга.

– Нет. У них бойцовские. Порвут. А он как-то пробрался сюда. Крошечка, – еще крепче прижимаю к себе лохматое тельце.

Несем его в мою комнату. Сажаем на пол и рассматриваем. Щеночек с перепугу делает лужу и двигает лохматую попу в сторону, виновато глядя на нас и прижав к себе ушки.

– Я его не отдам, – заявляю категорично.

– Он описал паркет, – смеется Мия.

– И что? Поможешь мне его искупать? А чем его кормить? – я не знаю, у меня никогда не было домашних животных.

– Давай для начала выясним, что это за зверь вообще, – подруга идет за телефоном, делает пару снимков и закидывает в поисковик. Нам тут же подкидывают еще множество фоток таких же очаровательных щенков, а также название породы – Бигль.

Я тем более не понимаю, как эта кроха оказалась у нас во дворе, но отдавать я его не намерена!

Мы купаем его в пластиковом тазу, заворачиваем в мое полотенце. Пока я прижимаю вновь дрожащего щенка к себе, Мия уходит на кухню за теплым молоком. Ставит перед малышом блюдце. Пёсик неуклюже, совсем неуверенно подходит, принюхивается. Пытается встряхнуться, как делают это большие собаки, путается в лапках, падает, забавно пискнув. Тут же поднимается и начинает лакать молоко.

– А если он чей-то? Породистый ведь, – Мия вместе со мной наблюдает за тем, как у щенка смешно раздувается пузо, пока он ест.

– Его бросили в мороз на улице! Значит, его никто не собирался любить. А мы будем, – глажу пальчиками свой живот. – Когда малыш родится, у него уже будет один настоящий друг. Папу ведь забрали… – в горле снова встает ком и слез.

Глава 24. Сюрприз

Марат

У меня на руках последние снимки. Сегодня вроде как выписывают. Я провел без Авроры тридцать два дня. Это семьсот шестьдесят восемь часов. Если учесть новогодние праздники, то цифру можно смело умножать на два. Они казались особенно растянутыми, а фейерверки и петарды кощунственными. Мне плохо, я умираю без нее, а мир вокруг празднует! Бесило страшно. Меня спасали лишь температура и какое-то снотворное, которое я выпросил у медсестрички.

Врач приглашает войти к себе в кабинет. Угрюмо смотрит на меня. Я помотал им тут нервы. Первое время категорически не хотел лечиться, пока одной особенно высокотемпературной ночью, после которой я второй раз попал в реанимацию, мне не приснился отец. Дал люлей, напомнил, ради чего мне стоит бороться. Я вообще-то слово дал одной сероглазой мечте и пора бы выбираться из этой агонии. Там мать еще. Ей я тоже нужен. И вроде как стало получаться. Организм силу стал набирать и вот я тут, на своих двоих жду вердикта.

– Я вот даже не знаю, – хмыкает врач. – Если я тебя сегодня домой отпущу, ты сам пропьешь еще один курс?

– Конечно, – заверяю его.

– Ладно, иди собирайся. Будет тебе выписка. Знаешь, – не отпускает меня своими словами, – мне все же интересно, что должно было случиться, что стержень в тебе так погнуло?

– Личное. Я пойду. Спасибо за то, что боролись с моими заебами.

– Работа у нас такая, – хмыкает док, отпуская меня взмахом руки.

Собирать особенно нечего. Мать привезла немного посуды да сменное белье. Засовываю часть в рюкзак, часть в пакет. Достаю разбитый мобильник, звоню Ромычу, договариваюсь чтобы забрал меня на своей колымаге. Денег на такси у меня нет. Месяц без работы, психолог для матери и врачам кое-что подкинул по мелочи из последнего. Все. На такой мели я не был очень давно.

Через полтора часа медсестричка приносит мне выписку и шоколадку. Смешная. Это я должен их тут всех шоколадками завалить за то, что выдержали и вытащили, а она мне притащила.

– Себе оставь, – отказываюсь.

– Бери-бери, – хихикает она. Приглядываюсь, а на обертке номер мобильного накарябан. Явно ее.

Чтобы не обижать добрую девчонку, закидываю импровизированную визитку в рюкзак. Я себя пока ни с кем другим не представляю. Не могу. Но слова Стоцкой пулей застряли в голове. Не вытащить. Играла… Не нужен… Ошибка… Много она тогда мне наговорила. Я до сих пор перевариваю. Надо либо проглотить, либо выплюнуть, а оно ни туда, ни сюда. Стоит комом в горле, дышать мешает. У меня ребенок там. Это цель. Пока будет так. Буду питаться этим топливом.

Ромыч отзванивается на мою покоцанную трубу. Приехал.

Прощаюсь с мужиками, соседями по палате, жму руку проходящему мимо врачу и накинув на одно плечо куртку, на другое рюкзак, иду вниз.

На улице давно не был. Зима, снег, все как положено, как в окне показывали. Кидаю свое барахло к Ромке на заднее, сажусь вперед, бью по протянутой ладони.

– Спасибо, что подобрал. Загрузи меня инфой. Что там в универе? Только это, Ром, мне бы сначала в одно место попасть, а потом домой. Сможешь?

– Не вопрос. Могу еще и пивом напоить. Или ты на таблетках?

– Пока на них. Да и с бабками туго. Не до пива пока.

– Я сказал «угостить», Мар. Ладно, слушай…

Сам забиваю ему нужный адрес в навигатор и слушаю последние сплетни нашего учебного заведения. Мечта моя в соседнем корпусе больше не учится, Ромыч трахнул ее подружку, Леру, и та его тут же отшила, а он губу на продолжение раскатал. Пропустил я до хрена. Сессия началась. Как это все подтягивать, понятия не имею. Походу, пролетаю я заочным бюджетом. Это сильно плохо, планы мне портит.

Прошу Ромыча тормознуть на знакомом перекрестке. Сердце заходится опять, аж больно. Да и чего я туда попрусь? Не нужен ведь.

Скрипнув зубами, выхожу из тачки. На ребенка своего буду смотреть, хоть там и не видно еще ничего, я знаю, что он есть и он мой. С «нужен – не нужен» мы еще разберемся!

Ухожу под деревья, засыпанные снегом. Прохожу вдоль забора. Идти к воротам бесполезно. Я сейчас не готов огребать. Еще не все синяки сошли после моей последней встречи с охранниками Стоцкого. А после больнички я для них вообще как младенец. Доставлять им такого удовольствия никто не собирается.

Нахожу место, где удобнее всего подтянуться наверх. Подпрыгиваю, хватаюсь руками за широкий бортик забора. Главное, не лечь животом на острые шпили, торчащие из него типа для красоты.

Немного возни и передо мной открывается отличный обзор на двор и дом Стоцких. По спине и вискам течет пот. Чертова слабость после месяца в койке. Плевать на нее. Всматриваюсь в окрестности, окна.

– Ну выходи же, мечта моя. Ты всегда меня чувствуешь. Я хочу на тебя посмотреть.

Мое заклинание работает. Сначала я слышу писклявый лай, потом его источник, пытающийся пробраться через снег к расчищенной дорожке, а за ним Ро. И легкие мои больше не впускают в себя кислород. Они сжались на выдохе.

– Шапку не забыла, – хмыкаю, рассматривая то, что мне больше не принадлежит. То, без чего я практически умер. Ту, что вдруг решила вырвать мне сердце, отказавшись от меня. Тридцать два дня… Все стирается нахер! Остается лишь желание спрыгнуть с забора во двор, обнять ее и утащить с собой.

Но я, сука, гордый! Меня отшили! Сказали, что не нужен. Только я все равно сюда приперся. На нее смотреть.

Глазки свои красивые поднимает, чувствуя меня. Безошибочно попадает взглядом. Удивленно застывает. Мне отсюда кажется, что на ее ресничках заблестели слезы. С чего бы? Нужен все-таки? Скучала?

Машу ей рукой. Ро не двигается с места. Ладошки к животу прижимает. Там наш малыш. Одними губами шепчу ей:

«Как он?»

Хмурится. Проводит заснеженной варежкой по розовой щеке.

«Нормально» – читаю по ее губам. – «Уходи»

«А если нет?» – смотрю на нее с вызовом. Снова хмурится, отворачивается от меня, вытаскивает из сугроба щенка, прижимает к себе и быстро уходит.

Жду, когда скроется. Не ее, ребенка своего проводил. Теперь можно уйти, как мне указали.

– Ты где был? – спрашивает Ромка, когда я возвращаюсь в машину.

– Навыки скалолазания отрабатывал, – растираю замерзшие пальцы. – Едем?

Кивнув, он заводит тачку и везет меня домой. У подъезда забираю свои сумки, прощаюсь с Ромычем и поднимаюсь к себе. Дверь в квартиру открыта. Тянет сигаретным дымом, чем-то подгоревшим, телек громко работает. В прихожей мужские ботинки и женские сапоги. Куртки чужие на вешалки. Меня воротит от вони в квартире. Что за нахер тут происходит?!

Быстро прокручиваю в голове, что у матери психолог и ко мне она иногда приезжала. Трезвая, чистая. Это ни хуя не успокаивает. Моя агония после встречи с Ро усиливается. Не разуваясь, вхожу на кухню. Мать шарахается от меня. Непонятный мужик пытается подняться. Это становится его роковой ошибкой. Надавив на плечо, возвращаю его на стул, хватаю за волосы и ебашу со всей дури мордой об стол.

– Сынок! – пьяно выкрикивает мать.

Баба, что уже спала на столе, просыпается. Мужик трясет головой. На столешнице лужа крови. Нос разбил бухому уроду, а может даже сломал. Приятно. Хватаю его за шкирку, тащу в прихожую и вышвыриваю в подъезд в носках и свитере. Возвращаюсь. Мозг сигнализирует, что вторая претендентка на вылет – женщина. С ней вроде как так нельзя. Пусть скажет спасибо моему отцу за воспитание!

Подхватив ее под локоть так же, босиком вытаскиваю на лестничную клетку.

– Эээ, а куртку, – она ломится обратно.

– Телепортом отправлю.

Сгребаю все их барахло вместе с обувью и выкидываю в окно. Мать в ужасе смотрит на меня. Беру со стола недопитую бутылку дешевой водки. Вином в нашей квартире теперь даже не пахнет. Перехватываю ее за горлышко и хреначу об стену, глядя в глаза единственному родному своему человеку. В стеклянные, блядь! Бухие глаза!

– Я за каким хреном за твоего психолога плачу?! – ору на мать.

– Так не помогает, сынок, – пьяно бормочет она. – Я… ик…

– Что ты? – скриплю зубами, уже понимая, что мои деньги ушли в пустоту.

– Не хожу… ик… больше…

– Окей, – по позвоночнику тянется лед. – Хоть бабки заберу, будет чем за квартиру заплатить.

– А нету, Маратик, – мать обнимает себя руками и еще сильнее сжимается, будто я обижал ее когда. Что, блядь, тут произошло за последний месяц?!

– Чего нету, мама? – делаю шаг к ней.

– Денег. Я забрала. Сказала, ты в больнице. Сам не можешь. Там добрая женщина. Она отдала. И больше нет денег, Маратик. Они закончились. А что ты… ик…не сказал, что это… из больницы вышел? Я бы есть… ик… Да что ж такое! – ругается на собственную икоту, – приготовила.

– Сюрприз, блядь! – разворачиваюсь и сваливаю из квартиры, пока еще чего-нибудь не разнес и не пожалел об этом.