Читать книгу "Исповедь мачехи"

Потом мы вместе с папой ходили в деревенский магазин за гостинцами для Маши, потом ехали вместе в его машине, о чем-то говорили, над чем-то смеялись. Все это время я чувствовала себя не многодетной мамой и женой, а маленькой девочкой… Папа смотрел на меня, как будто изучая все, что творилось в душе его дочки.

Папа никогда не задавал мне вопросов. А если спрашивал о чем-то, то это была самая больная в этот момент тема. Вот и тогда отец задал только один вопрос:

– Что случилось у Андрея?

– Пап… У нас с Алей беда…

– Больна?

– Не дай Бог! Жива, здорова и, по-моему, очень счастлива. Только без нас.

– Ну, без тебя она должна быть абсолютно счастлива, без твоих детей тем более, – улыбнулся отец, – а вот без Андрея… Вы лучше меня знаете, что без Андрея она проживет, но не выживет духовно… А уж ты лучше всех знаешь, что такое жить без папы…

– Пап, ладно тебе… Я так тебя люблю! Ты у меня самый лучший…

– Думаю, у Али папа лучше твоего. Плохо, что она этого не понимает. Для нее плохо. Для ребенка, которого родит… Но она и не поймет. Как это ни печально…

– Пап…

– И давай больше не будем об этом.

– Да… Я все услышала. Спасибо.

А потом была просто чудесная встреча с Машей. Она увидела нас всех сразу, но бежала к нам с криком: «Дед приехал!»

Маша долго показывала нам все сокровища лагеря, все самые потайные уголки, и мы видели, как она гордится тем, что к ней приехало сразу столько родни.

Расставаться с папой я не умела никогда. С одной стороны, я всегда оттягивала момент прощания, а с другой – торопила события, чтобы побыстрее пережить эту боль. Ведь каждый раз все опять разрывалось по-живому… И потом, каждый раз, когда я, натянуто улыбаясь, говорила отцу: «Ну, пока…» – он сразу начинал сутулиться, как-то старел, мрачнел, и даже его традиционное прощание: «Ну, привет», – не звучало оптимистично.

Все именно так было и в этот раз. Только особенно долго папа прощался с Андреем. Он держал зятя за руку, подбадривающе хлопал по плечу и что-то говорил…

Каждый раз невыносимо больно расставаться с папой. И страшно: ведь я никогда не знаю, как надолго мы прощаемся.

На обратной дороге в Москву мы долго молчали. Иван уснул, мы слушали музыку, и каждый думал о своем.

– Ты про что думаешь? – нарушила я тишину.

– Про Альку, – ответил муж. – А ты?

– Про папу…

Слово за слово мы вернулись к встрече Андрея с Алевтиной накануне в кафе. Нас обоих уже не удивляло то, что она опять сказала гадость обо мне. Удивил, а точнее, вызвал напряжение тон фразы про «я имею право».

Однажды мой отец попросил о встрече «на троих»: я, брат и он. Я голову сломала, гадая, о чем он хочет с нами поговорить. Предполагала какие-то совсем нехорошие вещи. Но когда мы сели пить чай, папа как бы между прочим, за разговором сказал: «У меня есть к вам обоим просьба. Я прошу вас, когда меня не станет, ничего не делить с моей дочерью, вашей младшей сестрой».

Отлично помню выражение лица моего старшего брата. Он смотрел на отца одновременно и с удивлением, и с непониманием: как вообще папе в голову могла прийти мысль, что мы станем что-то делить… А я просто сидела, опустив глаза. Мне было очень стыдно… Не смогу объяснить словами то мое состояние и почему именно «стыдно», и за кого, и перед кем…

Как-то я пыталась передать свои ощущения от той встречи Але. И в том числе поделилась с ней своими мыслями относительно времени, когда на земле наши дети останутся жить одни.

– Уверена, ты никогда не станешь делить с Егором, Машей и Иваном то, что останется после нас, – говорила я Алевтине, – это не предмет для обсуждения…

– Можешь не сомневаться… Даже странно слушать твои рассуждения по этому поводу. Но насчет Маргариты я бы не была так уверена…

– Почему?

– Она не станет что-то требовать от Егора, а вот мама наша…

– Мама-то здесь при чем?

– Она Маську научит и объяснит, почему надо забрать свою долю.

– Разве у Маргариты есть «своя доля» в нашем имуществе? – усмехнулась я.

– А как же?! – твердо ответила мне Алевтина. – Она такой же ребенок нашего папы, как и я, и Егор, и Маша с Иваном.

Тогда еще мне по душе резанула Алина твердость. Создалось впечатление, что она говорит о давно продуманном и осмысленном. Но я отогнала от себя дурные мысли. И больше к ним не возвращалась. Вспомнила про это все, лишь когда услышала: «Я имею право…» Именно в тот момент я очень пожалела, что уговорила мужа прописать дочь в нашу квартиру в Москве.

Не в моих правилах жалеть о сделанном. Но это был из ряда вон выходящий случай. В голове всплывали все обстоятельства прописки Али и то, что мне по этому поводу говорили родители Андрея, мои мама и отец. Я вспоминала, как против этого был муж…

Почему я так поступила тогда? Что двигало мной? И почему была уверена на все сто процентов, что Аля никогда не поступит со мной и моими детьми плохо? Почему растворилась в этой девочке настолько, что доверяла ей, как самой себе? Когда жизнь заставит меня стать циничной и не доверять людям? Но это же не просто человек! Это дочь! Разве я могла бы не прописать Машу? Все во мне разрывалось от вопросов, я готова была выть. Казалось, мою душу кто-то засунул в черный пакет для мусора; еще чуть-чуть, и этот кто-то затянет узел. Мне уже совсем нечем дышать…

– Ты как хочешь, но я буду выписывать Алевтину из нашей квартиры, – сказал мне через несколько дней муж, – я не могу рисковать тем немногим, что могу оставить нашим с тобой общим детям.

Я молчала. Что я могла сказать? Андрей был прав. Почему-то все время он оказывался прав. И иллюзий у него никаких нет. И не было… Неужели это сказываются наши девять лет разницы в возрасте? Почему я допускаю такие ошибки?.. Это моя ошибка, а исправлять придется ему…

И потом, этот шаг с нашей стороны означал полный разрыв отношений с Алей. Я не верила, что все, конец. Не верила. Скорее всего это происходило потому, что мне лично Аля так ничего и не сказала. Точнее, не высказала.

Помню, как очередной бессонной ночью я вдруг предположила, что Андрей по каким-то неведомым мне причинам специально преподнес мне в таком невыгодном для Алевтины свете их разговор.

Ну не могла, не могла моя девочка, моя Алька, так поступить со мной…

Как же я тосковала по ней… Как я скучала… Сколько раз брала в руки телефон, чтобы позвонить…

Слава Богу, кроме души у меня был разум. Он-то меня и останавливал… Я точно знала, что если позвоню, Аля ответит мне такой жесткостью, что я упаду и не смогу подняться. А права такого у меня нет, потому что я нужна моим детям, родителям… И мой муж… Господи, как я виновата перед ним!

Зачем я решила перевернуть этот мир?.. Все мои поступки относительно детей от первого брака Андрея я совершала, движимая только любовью к мужу. Мне казалось, что иначе нельзя поступать. Да и потом, мой опыт… Мой опыт падчерицы… Я всегда обращалась с Алей так, как хотела, чтобы со мной обращалась жена отца…

Хорошо помню, как позвонила свекрови и рассказала о последней встрече и разговоре Али и Андрея. Меня поразило, как сразу после моего монолога Алина бабушка ответила мне:

– Как жалко, что Алевтина это сказала не мне… Ей надо было ответить на всю эту гадость: конечно, Катя у нас самая плохая и подлая. Именно поэтому у тебя, Аленька, и прописка в Москве имеется, и такая хорошая работа, и своя комната в загородном доме в Подмосковье, и ключ от квартиры, куда ты можешь прийти в любое время дня и ночи, открыть холодильник и есть все, что захочешь… Да где она видела еще таких мачех? Ой, Катюша, плохо это все, очень плохо. Столько боли вам причинить, такой неблагодарной быть… Как же она жить-то будет?.. И ведь не остановит ее сейчас уже никто. Ну чистая мать… Чистая мать.

Все эти годы жизни с Алевтиной окружающие люди смотрели на меня то как на ненормальную, то как на святую… Мне нравился и тот и другой вариант. Я верила, искренне верила, что Аля – моя дочь… Ведь не важно, кто родил, важно, кто воспитал… Когда я должна была принять какое-то решение касательно Алевтины, я неизменно задавала себе вопрос: «А если бы речь шла о Маше?» Правда, справедливости ради надо сказать, что к своей родной дочери я всегда относилась и отношусь строже…

Я захлебывалась в своих мыслях. И никто, кроме Андрея, по-настоящему не понимал моих чувств, моих переживаний.

К счастью, из своих летних поездок вернулись Маша и Егор. Мы жили в Доме. Прошло несколько дней, радость от встречи улеглась, и как-то перед сном Егор спросил меня:

– Мама, а как дела у Али? Какие есть новости?

– Давай, сынок, отложим этот разговор до момента, когда будем все вместе, с папой, хорошо?

– Значит, новостей нет, – резюмировал Егор.

– Новости есть. Но сообщать мы их вам будем вместе с папой. И хватит об этом.

Буквально на следующий день Маша:

– Мамочка, ну когда Алька приедет? Я соскучилась! Все лето не виделись, мне столько ей рассказать надо!

– Машуль… Давай поговорим вместе с папой…

– А давай я ей сама позвоню и спрошу, когда она приедет?

– Нет, Машенька, не стоит. Подождем папу.

Мне пришлось пересказать эти разговоры Андрею.

– Нам надо как-то поговорить с детьми, надо что-то им рассказать… И лучше, если это будет правда. Прикрывать Алевтину уже не стоит, – предложила я мужу.

– Согласен. Но только говорить буду я и так, как считаю нужным.

– Хорошо…

В субботу утром, как обычно, все дети улеглись вокруг меня на кровати, Андрей, который уже успел покосить траву на газонах вокруг Дома, сидел рядом.

– Пап, – Егор смотрел на отца своим, как всегда, открытым и улыбающимся взглядом, – мама сказала, что ты нам расскажешь про Алю. Когда она к нам приедет?

– Сынок… Дети… – Было видно, что Андрей не знает, с чего начать.

– Ой… Она заболела? – испуганно спросила Маша. – Папа, что у тебя с лицом?

– Нет, Машуль, не заболела… Слава Богу…

– Слава Богу, – отозвались дети.

– Давайте с самого начала, – приготовился Андрей, а маленькие, глупенькие Машка и Егорка уселись поудобнее и укутались одеялами для уюта: по детям было видно, что они приготовились слушать хорошую сказку, сказку со счастливым концом. – Так вот. Вы знаете, что мы всегда все вместе обсуждаем самые важные дела нашей семьи, никогда не обсуждаем друг друга, что называется, за спиной. Вот и сейчас я хочу поговорить с вами открыто и предельно честно. – Дети заметно притихли. – Вы знаете и помните все, что происходило с Алей весной и летом. Мы с мамой знаем, как вы любите сестру, как переживаете за нее, как скучаете по ней. Пока вас не было, ничего не изменилось: Алевтина так и не стала с нами общаться. Я несколько раз просил ее о встрече, но тщетно. Согласилась встретиться она только пятого августа…

– Вот это да, – перебила папу Маша, – это ты ее с мая не видел…

– С апреля, – ответил Андрей, – давайте вы не станете меня перебивать, мне непросто все это рассказывать.

– Прости, – прошептала съежившаяся Маша, которая уже почувствовала, что ничего хорошего они с Егором не услышат.

– Так вот, пятого августа я перед работой встретился с Алей, чтобы спросить, как мы дальше будем жить, и попросил объяснить, что происходит. – и Андрей без утайки рассказал детям все подробности разговора с их старшей сестрой.

Когда он замолчал, Маша плакала, а у Егора впервые, как у взрослого мужчины, заходили желваки…

– Папа, за что она так с нами? – всхлипывая, спросила Маша.

– Ну, не с вами, а только со мной и папой, – встряла я в разговор, – не надо обобщать.

– Я еще не закончил, – остановил начавшееся обсуждение Андрей. – Дети! И прежде всего Егор, – отец пристально смотрел на сына, – после всего того, что произошло, к сожалению, я вынужден констатировать, что вас только трое… Мы с мамой, и прежде всего я, не смогли сделать так, чтобы у вас были старшие сестры… Ну, или хотя бы одна старшая сестра. – Андрей горько опустил голову. – Мне очень жаль…

– Папа, – решительно сказал Егор, – вы с мамой сделали все, что могли, мы же все видели, все на наших глазах происходило, вот только Иван совсем Алю знать не будет… Но… Подождите, этого не может быть, – возбужденно продолжал Егор, – она должна же была что-то объяснить… Мама! Ты-то с Алькой говорила? Ну не могла же она, не объяснившись с тобой, прийти к папе и сказать, что ты такая… такая гадина… И потом, все вокруг знают, что это неправда. Ей никто не поверит! Папа! Папа! Ты-то как разрешил Альке все это про маму говорить?

– Егор! Сыночек, – глухо сказала я, – она это говорила не о маме, о мачехе…

– Мамочка, – бросилась меня обнимать Маша, – ты только не верь, только не слушай никого. Ты самая-самая лучшая мама на свете!

– Мама – возможно, но не мачеха, – ответила я дочери и расплакалась. В то утро я плакала перед своими детьми впервые так… открыто. Они никогда, никогда не видели меня такой…

Я не старалась держать себя в руках, не думала о том, что могу напугать детей, не слышала своих подвываний, меня не заботило то, что льется уже не только из глаз, но и из носа… Андрей даже не пытался меня успокоить. Он понимал: мне надо выплакать свою боль…

«Это даже хорошо, что ты поплакала, должно стать легче. Жаль, что я так не могу», – сказал муж мне потом.

– Папа, – заговорил Егор, когда я чуть-чуть успокоилась, – а почему Аля не приехала к нам, в наш Дом? Ведь мы всегда решали все наши семейные дела вместе. Вот когда замуж собиралась выходить, она же приезжала…

– Или когда квартиру меняла. Тоже мы здесь решали, – вставила свои пять копеек Маша…

– Если она решила перестать с нами общаться, она должна была это сказать нам всем, а не тебе в каком-то кафе. – Егор смотрел в глаза отцу.

– Егор, мне сложно сказать, почему Алевтина так поступила. Оказывается, я совсем не знаю свою дочь…

– Она не только твоя дочь, но и наша сестра, причем старшая… Она же понимает, что после вас за нас она отвечает, – никак не успокаивался Егор.

– Сынок, – вытирая слезы, сказала я, – это все мои мечты и мои фантазии… Я так виновата перед вами. Это я все придумала, что Аля – моя дочь и ваша старшая сестра…

– Мы вместе это… придумали, – эхом отозвался Андрей.

Наступила тишина. Какая-то очень звонкая и рвущая на куски мозг тишина.

Зачем моим детям такое знание, Господи?! Они ведь совсем маленькие…

– Я сейчас скажу вам очень серьезную вещь, Егор, – прервал молчание Андрей. – Я хочу, чтобы вы знали, что вас трое… Что все, что есть у нас с мамой сейчас, это ваше. И я завещаю вам никогда, слышите вы, никогда не расставаться, не обижать друг друга и помнить, что Ивану по определению доставалось нашей любви и внимания меньше, чем вам… Когда он родился, нам казалось, Алевтина больше малыша нуждается в родительской любви…

Машка с Егором бросились отцу на шею, Иван тут же залез к Андрею на руки… Муж обнимал наших детей, как будто пытался спрятать их от боли и разочарований всей жизни, а они вжимались в него крепко-крепко. Я смотрела на мою семью и думала… Думала об Але. И о том, как же она теперь станет жить без нас всех…

Вскоре мы оказались в Москве. Это был тот настоящий августовский вечер, когда на улице уже почти по-осеннему темно, из окна дует довольно прохладный ветерок и после жаркого дня испытываешь настоящее блаженство. Я готовила ужин на кухне, Иван смотрел свои любимые мультфильмы про паровозики, а Маша с Егором, соскучившиеся по компьютеру, наслаждались общением с ним в своей комнате. С работы пришел Андрей, дети, как обычно, гурьбой вывалились его встречать, расцеловали папу и разошлись каждый по своим делам. В тот вечер Андрей как-то необычно долго не заходил ко мне на кухню, чтобы перекинуться дневными новостями: он – про работу, я – про семью… Я решила, что муж застрял у телевизора с каким-то очередным спортивным событием. Но вскоре Андрей появился на кухне:

– Знаешь, чем заняты наши старшие дети?

– Они наконец-то нашли в интернете то, что им не следует смотреть? – рассмеялась я.

– Катюш, они Але письмо написали… Я пришел, а они в коридоре мне шепчут: «Проверь, пожалуйста, ошибки…»

– И что? – растерянно спросила я.

– Что – что?

– Проверил?

– Егор писал, ошибок почти нет… Да и я как в тумане все читал…

– Отправили?

– Пока вроде нет…

– Может, остановить? – нерешительно спросила я.

– Нет. У них же были свои отношения с Алевтиной, пусть они зададут ей свои вопросы.

Больше всего меня поразило то, что дети сумели решить и сделать это так, что я даже ни о чем не догадывалась.

Я зашла к Маше и Егору в комнату, села на кровать около стола, где стоял компьютер:

– Мне папа сказал…

– Да, мама, теперь и мы можем рассказать, – уверенным голосом начал Егор. – Мы написали Але письмо.

– Я могу его прочитать?

– Конечно…

«Аля! Ты с нами не общаешься все лето. Мы разговаривали с папой. И он рассказал о вашей последней встрече.

Аля, если это правда, то, что ты сказала о нашей маме, что она все время врет, гадит всем подряд и использует твое доверие, чтобы мы относились к тебе только плохо, то это надо было сказать ей в глаза, а не у нее за спиной. Картина вырисовывается скверная: подлая и гнусная. Если ты смогла такие вещи сказать о нашей маме, то ты так можешь говорить о всей семье.

Аля! Своим поступком ты оскорбила всю семью. Мы с Машей ждем объяснений. Разговаривать с тобой будем только вместе с мамой и папой: у нас не принято обсуждать друг друга за спиной.

Маша и Егор».

Я довольно долго сидела молча у монитора компьютера. Видела, чувствовала, как волнуются мои маленькие защитники.

– Спасибо… – кое-как выдавила я из себя. – Только скажите, вы помните, чему я вас всегда учу? Делаешь шаг – продумывай второй… А вы? Мне, конечно, очень приятно, что вы так за меня заступились… Но скажите, пожалуйста, какого результата вы ждете? Что дальше?

– Аля прочитает наше письмо и обязательно что-то ответит. Мы же не вы с папой, нам-то она должна ответить, – уверенно сказал Егор.

– Сынок, а в чем разница между вами и нами с папой относительно Алевтины?

– Ой, мам, ну как ты не понимаешь, – затараторила Маняша, – мы же друзья! Мы не просто братья-сестры…

– Мам, – вступил Егор, – нам кажется, что Але сейчас нужна наша поддержка. У нее теперь есть возможность начать диалог с нами, а потом мы уж как-нибудь и вас помирим.

– Егор… Машуль… Это просто чудесно, что вы выросли такими надежными и настоящими… Что не бросаете друга в беде… – мне сложно было говорить, горло предательски сжал ком. – Но вы, пожалуйста, особо не надейтесь, уж если с папой Аля не стала общаться, то у вас совсем мало шансов…

Я ушла на кухню. Надо было ужинать. Дети метались из комнаты ко мне на кухню, потом к Андрею в комнату… Они не выключали компьютер и ждали…

– Мама, – влетела на кухню Маша, – Алька зашла в сеть, мы видим, что она в онлайне, сейчас она прочитает наше письмо!

– Это замечательно, идите ужинать, – только и могла сказать я.

Ужин получился скомканным. Дети были возбуждены и толком не воспринимали окружающую действительность. Они по очереди то и дело бегали к компьютеру и возвращались к столу раз от раза все грустней и грустней.

– Мама! Аля в сети, а письмо наше не читает, как это? – спрашивал и смотрел на меня Егор своими глазищами.

– А это ты откуда знаешь: читает или не читает?

– Когда письмо прочитано, его фон меняет цвет, – отвечал продвинутый пользователь Егор.

– Вы бы лучше ели как следует и не накручивали себя. Прочитает Аля ваше письмо, прочитает, – успокаивала я детей, будучи сама на сто процентов уверена в том, что старшая сестра обязательно объяснится с детьми, пусть и в интернете. Может быть, им она расскажет о том, что с ней случилось?

Прошла ночь, наступило утро. Письмо оставалось непрочитанным. Я видела недоумение детей, их растерянность, но перестала утешать и подбадривать. Наверное, необходимо было, чтобы они прошли это испытание до конца.

Алевтина прочла детское послание почти через сутки после отправки. Егор не отходил от компьютера и с точностью до получаса мог сказать, когда это произошло. Хорошо помню, как он подошел ко мне и сказал:

– Если человек читает такое письмо и его рука сразу не тянется печатать ответ, значит, ответа не будет…

– Если только человек не занят на работе. А может быть, она так растревожена этим письмом, что должна сначала собраться с мыслями, чтобы вам ответить, – защищала я сестру Егора.

– Аля должна была уже давно мне позвонить и договориться о встрече…

– Уверяю тебя, Алевтина рассуждает точно так же. Она думает: «Могли бы и сами мне позвонить…»

– Да, мама, это точно… – задумчиво сказал Егор, – я вот только не знаю, что с Машей будет, если Аля не ответит или не позвонит.

– А что Маша?

– Ты не волнуйся, я с ней все время разговариваю. Она очень переживает. И скучает по Альке. Она еще в Ялте мне про это говорила…

Дети перестали метаться к компьютеру в ожидании ответа сестры. Прошло два дня. Утром третьего дня они подошли ко мне и сказали:

– Аля так нам и не ответила. Мы ждали-ждали… В общем, мам, мы решили, что больше не хотим ждать. И знать о ней мы тоже ничего не хотим… Мы заблокируем ее… – медленно говорил Егор.

– Мамочка, ты прости нас, – расплакалась Маша, – мы никак не думали, что так все получится. Мы хотели сделать как лучше. А выходит, что сделали тебе еще и больней…

– Гаврилки, спасибо вам большое… Но прежде, чтобы пойти на такой шаг, вы должны поставить в известность папу… И знайте, что для нас Алин разрыв с вами – еще больший удар, чем ее разрыв с нами.

Дети позвонили отцу. И внесли Алевтину в «черный список»…

А еще через пару дней Андрей, приехав домой с работы, попросил детей нас не беспокоить, и мы остались наедине.

– Я должен с тобой поговорить, – начал муж, – просто считаю, что ты должна знать… Я ездил сегодня на работу к Алевтине… Понимаешь, я должен был увидеть ее глаза, чтобы понять…

– Понять что? – спросила я.

– Понять, почему она не ответила детям.

– И что? Понял?

– Понял… Она не любит их. Совсем.

– Этого не может быть. Столько лет… Они всегда были вместе…

– Ей просто было в то время больше нечем заняться. Вот и все…

Андрей пересказал мне свой диалог с дочерью.

– Ты письмо детей читала?

– Ну читала…

– А почему не ответила?

– Сначала мне было некогда, а потом Егор меня заблокировал…

– Аля! Дети заблокировали тебя через четыре дня после отправки письма! Они ждали твоего ответа, понимаешь? Они же такие маленькие, они верили тебе…

– Ну пап…

– Ты понимаешь, что Маша с Егором младше тебя, но они дали тебе шанс все исправить, они тебе руки свои протянули?..

– Взяли бы и позвонили…

Андрей рассказывал мне это, и я видела, как на моих глазах он стареет. Как в кино, когда быстро показывают событие, которое должно происходить долго, а при помощи кинопленки его ускоряют… Я смотрела на Андрея и думала: «Это какой-то фильм ужасов… Все, что с нами происходит…»

Наступил учебный год. Егор осваивал новый лицей. Мы с Машей летали между ее школой и тренировками, Иван всегда был рядом.

В конце лета я уже с нетерпением ждала начала нашей такой загруженной жизни. Я надеялась, что моя голова будет занята организацией учебного процесса детей, и у меня не останется времени и сил на мысли об Але. Но нет.

Если вдруг мне удавалось ночью поспать, то утром первая моя мысль была об Альке…

Я даже шутила сама с собой: просыпалась, понимала, что первое слово, произнесенное в уме, было «Алька», и мысленно произносила: «Ну, здравствуй, моя Аля, куда уж без тебя…»

Но если бы только я вела эти «беседы» сама с собой. Я постоянно разговаривала по телефону о случившемся то со своей мамой, то со свекровью. Другой темы для разговора у меня не существовало.

Говорят, если боль выговорить, то она отступит. У меня не отступала. Наоборот, во мне все было черное, липкое и вязкое. У меня не хватало сил избавиться от этого. Как бы я ни старалась. Каким бы сильным человеком ни была.

Что я могла сделать со своей памятью? Как могла запретить себе думать о своем ребенке, по которому так тосковала? Осознать эту потерю я не могла. Но и принять не могла.

Вся моя жизнь – это дети. И вдруг, по совершенно непонятным мне причинам, одного ребенка не стало…

Мое естество жило этим ребенком, во мне вырабатывались гормоны любви, предназначенные для этого ребенка, а выхода им не стало…

Молоко приходило, а кормить им было некого…

И вот тогда моя измученная душа предложила подумать об усыновлении… Я даже и не помню, как эта мысль впервые пришла мне в голову. Но обдумывание возможности появления в нашей семье еще одного ребенка захватило меня полностью. Я даже умудрилась поговорить об этом с мужем:

– Если в нас есть любовь, которую мы можем дать маленькому человеку, совсем одинокому на свете, почему мы не можем сделать это? Ведь в наших силах отогреть еще одно сердечко…

– Катюша, я всегда поддержу тебя, ты знаешь. Занимайся, узнавай, – ответил мне муж, – но подумай о том, что одного ребенка ты уже усыновила… Видишь, чем это закончилось? Еще одну такую потерю ты переживешь?

– В одну воронку два раза бомба не падает…

И я стала изучать возможность усыновления. Старалась делать это все как можно спокойнее, не торопясь, руководствуясь только здравым смыслом. Даже дошла до органов опеки… Но и люди, и интернет как сговорились: мне выдавали только негативную информацию.

И про то, что нам с Андреем уже много лет, и про то, что у нас на иждивении трое несовершеннолетних детей, да и квартира маленькая…

Среди огромного числа историй усыновления, найденных мной в Интернете, нередко попадались те, которые заканчивались весьма и весьма печально: приемные дети безобразнейшим образом уходили из принявших их семей. Хорошо, если просто уходили, а не полностью отравляли жизнь тем, кто когда-то этих детей решил отогреть.

Помню свой разговор с нашим участковым врачом-педиатром… Вернее, она когда-то была нашей участковой. Вышла на пенсию и стала хорошим другом семьи. Я рассказала ей о своих мыслях, порывах… В ответ услышала: «Вот дом напротив ваших окон, видите? Там живет усыновленный мальчик… А вот по такому-то адресу – девочка… А вон еще и еще…» Все истории были с печальным, но закономерным концом. Какая бы ни была мать, она всегда оставалась матерью. Гены никуда не денешь… Усыновленные дети перешагивали через приемных родителей и шли к той канаве, в которой лежала их родная мать…

Но я была убеждена, что в моем случае все будет иначе…

Чтобы доказать себе, что я права, я стала читать в интернете статьи психологов, работающих с людьми, которые решились на такой шаг: усыновить ребенка. И узнала, что никогда нельзя совершать такой поступок для того, чтобы даже подспудно ждать благодарности. Как только ты подумаешь, что ребенок вырастет и скажет тебе: «Спасибо», – все, дорога в усыновители тебе закрыта.

А я? Ведь я тоже ждала от Алевтины благодарности…

Когда я много лет назад открыла двери своего дома для этого ребенка, я ведь прежде всего ждала «спасибо»: от мужа, от его родителей, конечно, от самой Али.

А кроме благодарности, я ждала восхищения… Ведь никто даже и представить себе не может такие сказочные отношения между падчерицей и мачехой…

Похоже, все, что я делала для Али, я делала сначала для себя… Потом для мужа…

Голова моя раскалывалась от нахлынувшего осознания своих поступков, от того, что я стала понимать, как многое я делала неправильно.

Но ведь я слушала свое сердце… Я искренне верила, что Аля – часть моей жизни, такая же, как Егор, как Маша, как Иван… Я искренне хотела, чтобы она была счастлива… Правда, счастлива моим понятием счастья…

В те же дни как-то очень четко пришло осознание того, что Алевтина никогда меня не просила устраивать ее жизнь. Все и всегда придумывала, решала и устраивала я с помощью любящего меня всем сердцем мужа.

Я говорила: «Алю надо одеть… Алевтине надо идти учиться на права… Але надо переезжать в Москву… Алевтину надо прописать…»

Аля только безропотно принимала то, что я предлагала.

Что же я за чудовище такое? Выходит, ребенок живет не свою жизнь, а ту, что я ей придумала?..

Я загнала себя еще дальше в угол.

Радовало то, что я понимала: ничто в жизни не происходит просто так… Видимо, надо было глубоко погрузиться в тему усыновления, чтобы признаться себе в таких серьезных вещах.

Но осознание понятого мне не принесло облегчения. Стало еще хуже. Я погружалась в вязкую трясину… И мне совсем, совсем было нечем дышать… Молоточки в голове тонули вместе со мной, и стук их сделался не только глухим, но и постоянным… Боже мой, как я виновата… Как я перед всеми виновата…

Мне очень хотелось вырваться из этого липкого болота. Мне так хотелось прежней чистоты, свободы, полета, любви… И чтобы все мои дети вместе. Мои дети…

Кто дал мне право считать Алю моим ребенком?

Зачем я столько лет была с ней самой собой, искренней и открытой? Чтобы, использовав, она меня все равно выкинула?

Но со мной так поступить невозможно… Я знаю, что поднимусь и пойду дальше. И детей, и мужа своего вытащу из этой боли…

Только Але уже не будет места рядом с нами… У нее другой путь. И выбрала она его сама.

«Каждый выбирает по себе…»

Но кто-то, кому я могла бы отдать кусочек своего сердца, кому нужна такая семья, как у нас, останется не согретым, останется сиротой…

Лишь потому, что я не смогу преодолеть страх перед разочарованием, перед неизбежной потерей того, кого полюблю всей душой. Никогда не могла представить, что именно Алевтина станет моим учителем в области «вновь приобретенных страхов»…

Шел сентябрь. День рождения Али я отмечала на съемочной площадке программы «Самый умный», в которой принимал участие Егор. Сын играл не первый раз, но я в студии оказалась впервые. Конечно, нервничала, но как же я была горда, как же была счастлива… Вечером, когда мы с Егором приехали домой, муж рассказал мне, как он «поздравил» Алевтину:

– Я позвонил ей и сказал, что желаю никогда не пережить той боли, которую она причинила моей семье…

Что я могла сказать? И я искренне желаю никогда никому не переживать такого разочарования и такой боли.

Мы жили. Я продолжала свой диалог с Алей.

То злилась на себя и свою «собеседницу» от невозможности расстаться, то, наоборот, радовалась, что пусть будет хоть такая связь, ведь не может Аля не чувствовать, как мы все тоскуем…

А потом вдруг останавливалась и задавала себе вопрос: «Что я за многие годы нашла в этом человеке такого, что не могу с ним расстаться, что так страдаю без него?»

У меня не находилось ответа. Я просто была привязана к Альке всей душой, просто любила ее без объяснений причин. Любила, потому что она была моим ребенком.

Хотя… Разве я вела бы себя так же, если бы со мной так поступила Маша? А разве Маша вообще может так поступать с людьми? Чтобы без объяснения причин… Решила, перешагнула, пошла дальше… Нет. Маша так не сможет. Я знаю. А Аля могла. Всегда могла, с самого детства, с того момента, когда я впервые увидела ее в смешной голубой шапке… И я тоже это знала. Но почему-то всегда думала, что меня ее эта «способность» не коснется никогда.