Читать книгу "Исповедь мачехи"

– Не могу! Не хочу! Так не должно быть, – закричала я. – Я не в состоянии за полгода отменить свои чувства к этому человеку! Как ты не понимаешь, что я вся проросла в ней?! Я столько лет жила с тем, что это мой ребенок, и вы все упивались этим фактом… А что теперь? Почему вы все так запросто разводите руками: «Ну что же тут сделаешь, она другая?..»

Я хлопнула дверью.

Вышла под дождь на улицу.

Слезы текут, плачу так, что не хватает воздуха.

Села в машину. Завела двигатель.

По стеклу катятся капли дождя. Они катились и до меня, катятся со мной и будут катиться после меня… Не будет меня, и ничего не изменится. Не стало в Алиной жизни меня, и ничего не изменилось. Она так же просыпается утром, завтракает, собирается на работу… Ей совершенно не нужны эти мои звонки про то, что на улице дождь и нужно не забыть зонт, или про то, что на улице подморозило и лучше надеть теплые колготки… Она так же приходит на работу, общается с людьми, читает книжки, ходит с мужем в кино… Ей я не нужна. И никогда была не нужна. Я все, все себе придумала… И поверила.

Но как же все Алины слова? Как же глаза ее, когда она утром в Доме говорила: «Как же хорошо у нас, как хорошо, что у меня такие родители: ты и папа…» Как все ее сообщения, сохраненные у меня в телефоне? Как же запись на странице в социальной сети о том, что я – ее мама?! Как же наши с ней многочасовые прогулки в парке? А разговоры? Наши разговоры на кухне до утра?.. Неужели все вранье? Не может человек врать столько лет! Это же невозможно… Получается, что и Маше с Егором, и маленькому Ивану я когда-нибудь вот так же стану не нужна. Вот так просто… Тогда зачем это все? Зачем я живу? Господи! Зачем же я живу? Ведь ничего мне в жизни не надо, кроме моих детей… Ничего не надо! Неужели я так навязываю свою любовь? Я заставляю детей любить себя? Но как это возможно?

Я сидела, уткнувшись головой в руль машины, и плакала… Рядом от звонков мужа разрывался телефон. Вот с ним-то я точно сейчас не хотела разговаривать. Мелькнула мысль: «А вдруг что-то случилось дома? Что-то с детьми?» Но тут же я сама себе ответила: «Ничего… Справятся. Без меня. Они смогут… Ведь Аля может. И они смогут. Их жизнь без меня не остановится».

Я хорошо понимала, что в таком состоянии, да еще и в такой дождь, я далеко за рулем не уеду. Посмотрела на часы. До начала встречи с врачом оставалось пятнадцать минут. Успеть нереально. Да и зачем? Я хотела найти ошибку, а только что узнала, что ошибкой было все, что я делала… Так думает мой муж. Человек, которого я люблю. Хотела сделать его счастливым, а получилось, что причинила такую боль… Что может быть страшней, чем потерять ребенка? Ничего… Как же я виновата… Как я перед всеми виновата… Господи, прости меня, грешную… Прости меня…

Я переключила ручку передач, нажала на газ и начала движение… Медленно выехала из двора, вытирая слезы сначала платком, потом уже рукавом куртки… Дождь шел и шел. Телефон звонил и звонил. Все вокруг меня совершало какие-то действия. А я смотрела на это со стороны. Видела себя, заплаканную, машину свою, выезжающую из двора, людей, идущих куда-то в этот серый промозглый день, смотрела в окна квартиры, где осталась моя семья… Моя семья. Моя семья… Как же я их люблю! Мой такой уже повзрослевший Егор, Машенька – красавица, маленький Ванька… И Андрей. Мой муж. Мужчина, рядом с которым стало возможным быть счастливой. Несмотря ни на что. Я попробую, я еще успею к врачу… Я должна понять, где моя ошибка. Чтобы понять Алю. И отпустить. Навсегда.

Когда я зашла в клинику, где предстояла встреча с врачом, от слез, душивших меня, я не могла говорить. Молча кивнула гардеробщику, отдала куртку, подошла к администратору. Девушка посмотрела на меня и сразу назвала номер кабинета психотерапевта. Я постучала в дверь, открыла. Мне навстречу вышла женщина возраста моей мамы, с короткой стрижкой, в очках. Очень серьезное лицо. Пронзительный взгляд.

– Пожалуйста, сядьте, – сразу сказала доктор. – Вот вода, салфетки…

– Спасибо, – кое-как смогла сказать я, всхлипывая и вытирая нос, – здравствуйте.

– Здравствуйте, – улыбнулась мне психотерапевт. – Вы можете просто говорить все то, о чем сейчас думаете… Вот есть мысли в голове – их и озвучивайте.

– Да, я сейчас возьму себя в руки, спасибо… Я в порядке… У меня вообще все хорошо… Понимаете, у меня все хорошо… Я замужем за человеком, которого люблю и который любит меня, у нас просто потрясающие дети… У нас трое детей. Егор, Маша и Иван… Но недавно у нас было четверо детей. Еще весной… – И снова накатили рыдания. Я, взрослая женщина, которая не то чтобы прилюдно, а даже одна крайне редко плачет, сидела перед совершенно незнакомым мне человеком и рыдала. Но мне не было стыдно. Мне было все равно. Я понимала, что если сейчас здесь мне не помогут, если вся эта клиника окажется шарашкиной конторой, то мне конец. И цеплялась как могла, за возможность быть услышанной и понятой.

Доктор молчала и смотрела куда-то в глубину меня, иногда делая пометки ручкой на листе бумаги. Я решила, что надо продолжать говорить, и стала рассказывать всю нашу историю с Алей с первого дня. С момента, когда я ее увидела впервые на пороге нашей квартиры в той ужасной и потешной голубой флисовой шапке, которую Аля хранила все эти годы как память. Я не могла рассказать все подробно, до деталей, с эмоциями, потому что хорошо понимала: прием у врача длится час, а я и так опоздала. Но было видно, что доктор хорошо слышит меня и понимает.

– Вот такая история, – сказала я, заканчивая, – история, в которой я никак не могу понять, что сделала не так, где моя ошибка, где та точка, когда все начало портиться.

– Катюша, – впервые за весь мой монолог произнесла доктор, – я могу так называть вас?

– Конечно, – улыбнулась я.

– Катюша, скажите, а вы хотите, чтобы Аля вернулась в вашу семью?

– Мне сложно сейчас сказать… Скорее всего, уже нет… Я просто не представляю, как смогу общаться с ней после того, что пережили Маша с Егором… После Машиной болезни во мне что-то надорвалось. Хотя, конечно, если речь будет идти о жизни и смерти… Конечно, да. Безусловно.

– Ясно… – врач закивала и на мгновение задумалась.

– Со мной все так плохо? – попыталась пошутить я.

– Отчего же? С вами все замечательно, – в ответ улыбнулась мне доктор. – Вы вот уже и плакать перестали. И больше, прошу вас, не плачьте. Обещаете?

– Я буду стараться. Я, знаете, по-моему, еще никогда в жизни столько не плакала… Накопила запасы слез.

– Конечно, вы сейчас находитесь в состоянии глубокой депрессии, – уже серьезно начала говорить психотерапевт, и я поняла, что вот сейчас мне все и скажут. – С этим можно бороться, и я уверена, что мы с вами вместе справимся. Я назначу вам лечение, и скоро вы будете в форме. Не ждите от меня ответа на вопрос: где ваша ошибка. Ошибки нет. По крайней мере, во всем, что вы мне рассказали, я не увидела ни одного поступка, который с вашей стороны мог бы спровоцировать поведение этого человека… Человека… Катюша, вы потрясающе сильная женщина, вы мудрая мама с огромным сердцем. Господь наградил вас талантом любить и дарить свою любовь людям вокруг. Но это совершенно не значит, что люди вокруг готовы к таким чувствам, понимаете? Я уверена, что ваши родные дети рождены такими же. Вы, наверное, слышали выражение «химия чувств». Так вот, когда происходит момент зачатия ребенка, важно не только, как и какие клетки сливаются, но и какие чувства в этот момент испытывают мужчина и женщина. Я говорю не о физиологических чувствах, получаемые от удовольствия занятия сексом, а именно о любви. Вы зачали всех своих троих детей, по-настоящему любя вашего мужа. И уже с момента зачатия ваши Егор, Маша и Иван находились в атмосфере любви, гармонии, покоя. Это очень и очень важно, потому что только такие дети потом в состоянии по-настоящему любить людей вокруг себя, нести свет и радость в этот мир. Я уверена, что в вашей семье все будет хорошо. Да и сейчас все хорошо. Вы заслуживаете счастья.

– Спасибо… – растерянно пролепетала я.

– Теперь давайте поговорим об Але. Я – врач, поэтому вынуждена говорить и жесткие вещи тоже – во имя того, чтобы вам стало легче.

– Я понимаю. Я слушаю. – Во мне все сжалось.

– Знаете, бывают такие случаи, когда необходимо разговаривать не только с пациентом, который пришел ко мне за помощью, но и с тем, о ком рассказывает этот пациент. В вашем случае мне не надо даже видеть Алю. Во-первых, вы не переживайте, у нее сейчас все замечательно. Потому что, как только станет плохо, она тут же окажется рядом с вами. Есть только маленький нюанс: ваше «хорошо» и ее «хорошо» – это две огромные разницы. Это надо принять как факт и даже не размышлять почему. Во-вторых, эта девушка никогда ни вас, ни, что самое печальное, вашего мужа не любила. И опять «не любила» в нашем с вами понятии. Она просто жила, брала, пользовалась, никогда не отдавала назад… Правда?

– Да…

– Вот… И ей было так комфортно, удобно. И никогда у Али не возникало ни одной мысли, ни одного вопроса: «За что же ко мне так хорошо относятся? Почему меня так любят?» Не возникало, потому что она убеждена: так должно быть априори. Папа любит, потому что она – его дочь, а Катя любит, потому что я, Аля, просто неземная красавица и ну очень хороший человек. Все предельно просто. Я бы даже сказала, примитивно. А весной наступил момент, когда эта девочка почувствовала, что она обойдется и без вас, и, перешагнув, пошла дальше. С ее точки зрения, пользы от вас больше никакой она получить не может. Конечно, в ее голове выстроена целая схема, оправдывающая такое действие, даже сформулирована какая-то обида, но это, уверяю вас, ничего не значит. Заметьте, я относительно Алевтины употребила слово «действие», а не «поступок».

– Да, я обратила внимание…

– Очень приятно говорить с умным и вдумчивым человеком, – улыбнулась мне доктор.

– Спасибо…

– Так вот, чтобы совершать «поступки», нужно быть личностью, потому что любой поступок влечет за собой ответственность. Аля – человек, которому чувство ответственности незнакомо. Она живет как живет. Более того, относится к тому разряду людей, которые убеждены в том, что одним свои присутствием на этой планете делают мир краше…

– Но ведь это я ее такой воспитала… Мы с мужем. Значит, это мы виноваты…

– Катюша, давайте сейчас говорить о вас. О том, что и как происходило в вашей жизни. Хорошо?

– Хорошо. Давайте…

– Вы когда-нибудь слышали о стадиях процесса социализации личности?

– Да… Что-то такое было в университете.

– Редко в процессе жизни мы можем соотнести то, что в ней происходит, с какими-то там стадиями процесса, – улыбаясь, сказала доктор. – Я вам напомню. Был такой талантливый психотерапевт Эриксон, который разработал теорию о делении нашего жизненного цикла на восемь стадий. Так вот, первая стадия – это стадия младенчества. Мы переживаем ее от рождения до полутора лет. На этом этапе главную роль в жизни ребенка играет мама и то, как она о нем заботится. Считается, что при отсутствии должного эмоционального контакта между матерью и младенцем происходит резкое замедление психологического развития ребенка. Дальше наступает стадия раннего детства. Это относится к возрасту от полутора до четырех лет. Здесь все связано с формированием независимости. Ребенок начинает ходить, контролировать себя и свои потребности. Общество и родители приучают ребенка к аккуратности. Затем, от четырех до шести лет, идет стадия детства, когда малыш начинает ощущать себя личностью. Ну, а потом наступает стадия, связанная с младшим школьным возрастом. Это происходит в возрасте от шести до одиннадцати лет. На этой стадии ребенок уже исчерпал возможности в рамках семьи, и теперь школа приобщает ребенка к жизни… Далее идет стадия отрочества до двадцати лет, затем юность до двадцати пяти, зрелость до шестидесяти лет, и все заканчивается старостью. Не устали?

– Нет-нет, спасибо, очень интересно… Слушаю и считаю, какую стадию переживаю сейчас, – улыбаясь, ответила я доктору.

– Это просто чудесно, что вы улыбаетесь, Катя. У вас очаровательная улыбка.

– Спасибо.

– Так вот, дочь вашего мужа пришла к вам, когда ей было двенадцать, правильно?

– Ну, если быть совсем точной, то двенадцать с половиной. У нее день рождения в сентябре.

– Катюша, я все это так долго рассказывала вам к тому, чтобы вы поняли одну простую вещь. Та девочка, которая пришла к вам в голубой шапке, была уже отнюдь не ребенком, а сформировавшейся личностью. Психологически ребенок сильно взрослеет уже к десяти годам, а уж в двенадцать… Вы должны понять, Катенька, что даже если бы вы на ушах колесом вокруг Али ходили, ничего в ней как в человеке вы бы изменить не смогли. Не потому, что вы ее мало любили, не укрывали по ночам одеялом и не поили горячим молоком… Она пришла к вам абсолютно готовым продуктом своей матери. Все нравственные и духовные ценности и, что вас прежде всего волнует, чувство любви к отцу были сформированы и заложены ее родной мамой. Вам надо это понять. И перестать винить себя. Вы ничего, ничего не могли уже сделать.

– Что же я делала все эти годы?

– Вы дарили счастье, любовь совершенно чужому для вас человеку. Делали это, совершенно не задумываясь, от чистого сердца. И это все очень и очень хорошо. Потому что ваши собственные дети все эти годы росли в потрясающей семье, они видели и чувствовали, как надо жить и любить, понимаете? Вы всей своей жизнью заработали для своих собственных детей такое будущее… Поверьте, любовь, которой вы окружаете свою семью, имеет огромную силу.

– Спасибо, доктор, спасибо… Но как же Аля?

– Катя, представьте себе, что вы идете по улице, а навстречу вам идет молодая женщина. У вас о ней душа болит? Просто о мимо проходящем человеке…

– Нет…

– Вот и об Але больше ничего болеть не должно. Вы не имеете права отнимать себя у своей семьи… Вы же не Господь Бог, правда? Вы не можете объяснить ей, что настоящая жизнь – это там, где вы, где ее отец. Она это в состоянии понять только сама. Или не понять никогда. Пусть она живет своей жизнью. И потом, Катюша, Але все эти годы было рядом с вами очень и очень сложно… Крайне высокая планка. Она прыгала, прыгала, а потом плюнула и уселась под этой планкой. Я бы даже сказала: там, где берется разбег…

– Печально это…

– Почему? Вы-то хуже не стали, вы, напротив, пережив такую боль, стали чище. А посмотрите, какими вы узнали ваших Машу и Егора! У вас потрясающе чуткие дети. У них все будет хорошо, – улыбаясь, сказала врач.

– Спасибо… Спасибо вам.

– Давайте мы обсудим план лечения. К сожалению, без медикаментозной поддержки вам сейчас не обойтись.

– Да-да, конечно…

Из клиники я вышла с неистовой, просто нечеловеческой головной болью. Желание было одно: забиться в какой-нибудь угол и переждать эту атаку ударных инструментов в голове. И еще мне просто жизненно необходимо было одиночество. Я хотела как следует обдумать все то, что услышала в кабинете врача.

Но я понимала, что меня ждут дома, что Андрей весь извелся, набирая мой номер. Я села в машину. Выпила лекарство от давления. Завела двигатель. Откинулась в кресле и закрыла глаза. Я должна была пережить и эту боль…

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я смогла посмотреть в окно, молоточки в голове уже не стучали, а на улице светило солнце. Дождь закончился. Надо было возвращаться домой. Предстояло начинать жить…

Мое лечение не было быстрым и легким. Понадобился не один визит к врачу, не один месяц приема лекарств. Но постепенно, день за днем, неделя за неделей, я возвращалась к жизни.

Я не раз прокручивала в голове все то, что услышала от врача в памятный осенний день, все то, что мне сказал Андрей перед тем, как я ушла из дома. По сути, эти два не знакомых друг с другом человека говорили одно и то же. Мой разум принимал их слова, а душа… Душе помогали таблетки, время и, самое главное, люди, которые в то время оказались рядом. Кто-то просто разговаривал со мной, кто-то давал читать незнакомую доселе мне литературу в стиле фэнтези, кто-то отвлекал своими проблемами, которые решить могла только я. Дома все стало как прежде. И дети перестали задавать вопрос: «Мама, почему ты такая грустная?..» Все возвращалось на круги своя.

Но думать об Але, разговаривать с ней, видеть ее во сне я не перестала. Просто не было того надрыва, и меня перестал мучить вопрос «в чем моя ошибка?». Я терпеливо ждала, когда время сотрет из памяти боль и оставит только светлые воспоминания. Я не хотела забыть Алю. Но хотела, чтобы после каждого всплывшего в памяти нашего с ней мгновения жизни сознание не проводило тупым ножом непонимания по моей душе.

Зимой нам всей семьей удалось поехать на один день к моему отцу. Мне необходимо было увидеть папу, обнять его и просто, может быть, даже молча, постоять рядом.

Но еще очень хотелось оказаться рядом с настоящей иконой Боголюбской Божьей Матери, в храме Боголюбского монастыря. Благодаря этой иконе случилось чудо, и у нас родился Иван. Я должна была сказать «спасибо» за это, а еще мне нужно было рассказать иконе об Але и попросить за нее, попытаться хотя бы таким образом защитить этого ребенка, пусть не моего, но все же не чужого, от печалей и невзгод.

Накануне поездки, за ужином, я рассказала о своем намерении детям и Андрею и попросила сделать то же самое. Семья поддержала меня.

Это был один из тех дней в моей жизни, которые при воспоминании наполняют сердце теплом и светом. Хорошо помню, как я сидела за столом в папином деревенском доме, жена отца угощала меня пирожками, а папа разговаривал с Андреем. Отец стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы брюк, и что-то объяснял моему мужу. Мне всегда очень нравилось слушать, как папа разговаривал с Андреем.

Удивительным образом отец сочетал в разговоре уважение к собеседнику и необходимость признать всеми участниками разговора свою бесспорную точку зрения.

Я смотрела на папу и никак не могла справиться с желанием подойти и взять его за руку.

Я была совсем маленькой, это одно из первых воспоминаний жизни: мы идем по улице зимой, папа ведет меня за руку в ясли, а полы его шинели развеваются так, что задевают меня по лицу. Мы с папой приходим в ясли, я остаюсь там одна, крепко прижимая к себе своего тогда лучшего друга – пластмассового слона Клюку, а папа уходит… Уходит в этот снег, холод и одиночество. Это одиночество уже тогда не давало мне покоя: папе плохо в его одиночестве, мне невыносимо больно в нем же, но мы никак не можем быть вместе, чтобы преодолеть эту стену и пронзительное осознание, что ты один на один с целым миром.

Но в тот зимний день мы были рядом. И я, не обращая внимания на условности, подошла к отцу посреди его разговора с моим мужем, взяла папу за руку и так и стояла с ним рядом, не стесняясь, черпая силу жизни – силу отцовской любви.

В тот день я выполнила все задуманное. На душе было тепло и спокойно.

Наступила весна. Мое лечение закончилось. Но точку в истории с Алей я поставить никак не могла.

До меня доходили слухи о ее жизни, о том, что она переехала жить в квартирку своей свекрови в Подмосковье, муж сумел не пойти в армию. Я с нетерпением ждала, когда мне кто-нибудь расскажет о ее беременности, но, к сожалению, узнавала только об умопомрачительных подарках мужчины из офиса, которые Аля продолжала принимать.

Собственно, мне все уже было ясно. И легко. Я даже смогла объяснить себе сама, без чьей-либо помощи, почему никак не могу закончить эту историю. Проблема была в том, что так и не произошло нашего с Алей «последнего разговора», она так и не нашла в себе сил (или потребности?) встретиться со мной и сказать в лицо то, что когда-то сказала обо мне своему отцу – моему мужу. Поэтому во мне жила надежда. И никакой здравый смысл не мог погасить ее огонек. Хотя нет – тлеющий уголек. Иногда приступы тоски по Але снова охватывали меня, и я до зубной боли понимала, как же соскучилась по моей девочке…

Но разум был совершенно здоров и не давал расползтись подлатанной душе.

Однажды утром я смотрела на себя в зеркало. Долго, внимательно изучала появившиеся морщинки вокруг глаз, гордилась ими и гадала, какая с чем связана. Размышляла над тем, что по лицу человека можно прочитать всю его жизнь… И не без удовольствия отметила, что выгляжу я замечательно, а мои глаза снова потрясающе голубого цвета. Я снова жива! Но точку поставить надо. И я без колебаний набрала номер Алевтины, чтобы назначить ей встречу.

Она ответила мне дрожащим голосом и сразу, без пререканий согласилась на встречу в удобное для меня время.

Впервые в жизни я ничего никому не рассказала, даже мужу, от которого в таких делах у меня просто не могло быть секретов.

Мы встретились с Алей в кафе недалеко от ее офиса и школы Маши. Как раз там, где моя младшая дочь собиралась организовать свою встречу с сестрой, чтобы дать ей шанс. Я была на месте первой и, чтобы не нервничать, заказала себе чай и занялась делами на компьютере.

Аля пришла вовремя.

Да, у меня колотилось сердце, и я не один раз произносила себе первые слова, которые скажу ей при встрече, но когда я увидела эту девушку, потеряла дар речи. Ненадолго. Но все же.

В кафе пришла совершенно незнакомая мне, чужая женщина. Весьма странная одежда для рабочего дня: джинсы, заправленные в сапоги, невзрачная кофточка. Распущенные волосы, длинная челка.

И абсолютно пустые глаза. Да-да. Глаза… Вот что заставило меня онеметь. Я смотрела в них, а там было пусто. Не отражались даже лампочки, горящие в кафе.

– Привет! – первой сказала я.

– Привет, – эхом отозвалась Аля.

– Ты будешь что-нибудь? Я вот чай пью, – предложила я.

– Нет, я только что пообедала.

– Ну тогда давай сразу к делу, чтобы я тебя не задерживала.

– Давай.

– Я хотела попросить тебя, чтобы ты повторила то, что сказала в августе отцу…

– Что именно?

– Про наши с тобой отношения, то есть про твои отношения с семьей, про меня…

– Я сказала, что не считаю нужным поддерживать отношения с вашей семьей, – ясным, твердым голосом, глядя мне в глаза, сказала Аля.

– Понятно… Спасибо. Ну а характеристики, которые ты давала мне, ты можешь озвучить?

– Я не давала тебе никаких характеристик.

– То есть ты не говорила, что я все время вру, чтобы испортить твои отношения с папой, чтобы выставить тебя в негативном свете?

– Нет, я этого не говорила, и тебя мы в разговоре не касались.

– Значит, меня обманывает мой муж?

– Это вы сами разбирайтесь.

– Может быть, позвоним папе и спросим его?.. – Аля в ответ пожала плечами.

А мне вдруг стало до пронзительного звона в ушах легко. Все, во что я не хотела поверить долгие месяцы, ярким светом било мне в глаза. Пазл сложился. Чужая… И мне больше не о чем с ней говорить. Совсем не о чем. Но, наверное, память души сильней всего на свете, и я решила сделать последнее, что могла в такой ситуации сделать для этого человека.

– Знаешь, уж коль скоро я выдернула тебя с работы, то хочу, чтобы ты со мной встретилась хоть с какой-то пользой для тебя. Во-первых, теперь, когда мне стало ясно, что нас совершенно ничто не связывает, я возвращаю тебе вот это.

Я протянула Але ее детские фотографии, которые давно хранились у нас дома по ее просьбе и которые она попросила отца вернуть, когда тот объяснялся с дочерью относительно прописки. «Передай Кате, чтобы она вернула мои детские фотографии», – сказала тогда Аля своему папе. Андрей мне сразу передал просьбу, а я все никак не могла расстаться с маленьким Алиным архивом, понимая, что это повод, чтобы с ней встретиться.

– Во-вторых, я хочу рассказать тебе про то, как жила моя семья и я с того момента, как ты ушла от нас. Знаешь, Аль, мы все под Богом ходим, и совершенно неизвестно, что и как может случиться с нами в следующую минуту. Известно только то, что жить надо по совести. Так вот, если что-то в твоей жизни пойдет не так и ты станешь задавать себе вопросы: почему? за что? зачем? – вспомни этот наш разговор. Возможно, ты найдешь ответы… Давай начнем с моего сообщения тебе про то, что болеет папа.

– Какого сообщения?

– Ты помнишь, я писала тебе, что болен отец?

– Не-ет… – удивленно вскинула брови Аля.

– Ну хорошо, а то, как папа тебе звонил и спрашивал, получала ли ты это сообщение, а ты ему ответила, что не стала звонить, узнавать, что с ним случилось, потому что он не узнаёт о твоем здоровье?

– Не-ет…

– Удивительное дело… Папа так переживал из-за этого… Надо же, а ты даже не помнишь… Скажи, Аль, вот ты не хочешь с нами общаться, или, как это сама здорово формулируешь, у тебя «нет желания поддерживать отношения», так?

– Да, так, – по тому, какое впечатление произвели на мою собеседницу процитированные слова, мне показалось, что Алю просто завораживает звучание этой фразы.

– Ну хорошо. Я – понятное дело: отняла у тебя отца, лишила тебя детства и долгие годы всем вокруг врала, чтобы только выставить тебя в черном свете. – Аля слушала меня и кивала, соглашаясь. – Маша, Егор и Иван заняли твое место и вообще выродки, потому что они мои дети… Ты вправе нас всех не любить. Даже ненавидеть. Но скажи мне, а как же отец? Неужели ты встретила за свою жизнь хоть один пример папы лучше, чем у тебя?!

– Нет. Лучше нет.

– Так почему же ты с ним не общаешься? – Я готова была закричать.

– Не знаю… – безучастно ответила Аля.

– Так… Ладно. – я старалась взять себя в руки. – И здесь мне все понятно. Давай я расскажу тебе о том, как пережили твой уход Егор и Маша. – и я стала спокойно воспроизводить все события, связанные с переживаниями моих детей. Аля слушала молча, никаких эмоций на лице, никаких движений руками, которые выдавали бы ее хоть какие-то переживания. Когда мое повествование дошло до болезни Маши, Алевтина вдруг выкрикнула, сморщив свой носик:

– А ты знаешь, что Маша присылала мне сообщения угрожающего характера?!

– Что? – чуть не подавилась я чаем.

– Да-да, – торжествующе продолжала Аля, – я даже сохранила этот текст у себя в телефоне.

– Вот это номер, – рассмеялась я. – И как же тебе угрожала десятилетняя девочка?

– Она написала: «Ты еще за все ответишь. Маша». Да-да, она специально подписалась, потому что номер-то новый… Я все, все сохранила.

– И что? – продолжала смеяться я.

– Это же прямая угроза! – очень зло ответила Аля.

– Аль… – Я взяла себя в руки и перестала улыбаться. – Ты ведь когда-нибудь все-таки станешь мамой… Я очень надеюсь, что это произойдет в ближайшем обозримом будущем. Так вот, как у потенциальной мамы, как у старшей сестры десятилетней девочки, у тебя не возникла мысль, что надо перезвонить Маше и попросить о встрече, поговорить с ней, узнать, что происходит?.. – Аля молчала. – Судя по твоей реакции на сообщение младшей сестры, ты и со своим ребенком будешь общаться по принципу: «Ты мне должен, потому что я тебя родила…» Скажи, а почему ты не ответила детям, когда они написали тебе письмо летом? Они так ждали твоего ответа или звонка…

– Не знаю…

– Ну ладно. Собственно, мне все ясно. Ну, чтобы картинка была полной, я расскажу тебе о себе. – И я поведала всю свою историю расставания с Алей. – Знаешь, это так страшно, когда и ребенок твой жив-здоров, а кормить тебе его не дают, и видеть его нельзя… Молоко-то прибывает… А кормить некого… Вот такая история. – Аля молчала. – Чтобы закончить этот разговор, я расскажу тебе, чему ты меня научила и что я поняла благодаря тебе. Во-первых, я поняла, что добро делать надо, обязательно и безоговорочно, но только тогда, когда человек высказывает хоть какую-то просьбу о помощи… Ты ведь никогда ни о чем меня не просила. Я сама решала, что Але надо выучиться и получить права, переехать в Москву, прописаться, снять квартиру… Ты брала и пользовалась. Но никогда не просила. И я хочу попросить у тебя прощения за это…

– Да-да, – выразительно посмотрела на меня Аля.

– Во-вторых, – продолжала я, не обращая внимания на это «да-да», – благодаря тебе и только тебе Маша, придя когда-нибудь ко мне с разговором про то, что она полюбила мужчину, у которого есть дети от другой женщины, на вопрос, как мне себя вести с его детьми, услышит: «Никак. Мужчина твой пусть с ними общается. Но к тебе эти дети не имеют никакого отношения. Их мать – другая женщина».

Впервые за наш разговор на лице Алевтины я увидела растерянность.

– Вот так, Аля… Вот такие дела…

Все время, пока я говорила, у меня звонил то один, то другой телефон. За двадцать минут встречи с Алевтиной мне умудрились позвонить и Маша, и Егор, и Андрей, и даже мои мама с папой! Как чувствовали, что мне нужна их поддержка и любовь… Мы были вместе. Одна семья…

– Я хочу извиниться перед тобой за детей. Я не думала, что они станут так переживать. Но только за детей, – скороговоркой выпалила Аля.

– Аль, я вижу, что ты не слышишь меня… Не понимаешь… Но, может быть, когда-нибудь в твоем сознании всплывет этот наш разговор. Мне бы очень хотелось, чтобы это случилось до того, как ты станешь сама мамой… Прошу тебя: не играй с людьми, которые тебя любят. Это всегда очень плохо заканчивается. Ты пришла в нашу семью, поиграла с нами со всеми, попользовалась, а наигравшись, ушла… Страшно, что в игрушку превратились два детских сердечка…

– Ну я же извинилась, – возмущенно фыркнула Аля.

– Да не в извинениях дело… У тебя вся жизнь впереди. Все, что ты уже прожила, заново не перепишешь, понимаешь. День прожила – все, его уже не вернуть. И людей не вернуть. Никогда. Сердца, которые ты разбила, не склеить… И даже после всей боли, которую ты причинила моим детям, я прощаю тебя. И прошу: никогда больше так не делай. Своих детей, мужа, себя я сумела вылечить от тебя, а вот твой будущий ребенок… Попробуй успеть до его рождения научиться жить рядом с людьми, а не пользоваться ими. – Аля молчала. Да и мне больше не о чем с ней было разговаривать. Но я все-таки не удержалась и спросила: – Скажи, а почему ты так одета? Ты в отпуске?

– Нет…

– Странно, не думала, что настолько за год изменился дресс-код в известном мне офисе.

– Мне так удобно, – вызывающе буркнула Аля.

– Понятно… Ну ладно. Мне пора.

Я вышла из-за стола и направилась к выходу. Я чувствовала, что Алевтина идет за мной. Я знала это. Но поворачиваться и говорить ей что-то я не стала. До свидания? Не тот случай. Прощай? Все равно не поймет.

Спустя несколько дней я сидела в машине, дожидаясь Машу с тренировки. На стекла налипал мокрый весенний снег, я не включала дворники и рассматривала причудливые формы снежинок. Отвлек меня от этого созерцания звонок отца.

– Здравствуй, мой любимый папа! – бодро ответила я.

– Здравствуй, мой хороший, – ласковый голос папы окутывал меня с головы до ног, – как ты живешь?

– Все хорошо, спасибо. Вот Машу с тренировки жду. А ты как?