Читать книгу "Исповедь мачехи"

Она обращалась так с собственной матерью, с родной сестрой, с юношами, теперь и до нас с отцом очередь дошла.

Случались дни, когда я начинала радоваться тому, что Алевтина поступила со мной вразрез с моим представлением о принципиальности.

Вот если представить, что я оказалась на месте Али и приняла решение не общаться с очень близкими для меня людьми…

Во-первых, я бы конкретно обозначила причину.

А во-вторых, я ни на секунду не оставила бы в своем пользовании ничего из вещей, которые напоминали мне о тех, с кем я решила разорвать отношения…

Думая так, я отчаянно боялась, что однажды Аля позвонит отцу, попросит о встрече и выгрузит из машины все, что мы ей когда-то подарили или купили.

Ну ведь так? Отношения она с нами разорвала полностью, даже детей не пощадила. Так уходя – уходи.

Аля спала на наших подушках, укрывалась нашим одеялом, ела с наших тарелок, смотрела наш телевизор… Я бы лучше голая осталась, чем каждый день прикасаться к тому, что напоминает о ненавистных мне людях…

А Алевтина нас всех ненавидела. Хотя нет. Ненависть – сильное чувство. А этот человек на сильные чувства, пусть и негативные, оказался не способен.

Но когда я думала о такой стороне Алиной «непринципиальности», меня радовало то, что она прикасается к вещам, подаренными нами. Возможно, ложась ночью щекой на подушку, которую я дарила ей с пожеланиями сладких снов, она становится самой собой… И скучает по нам? И хочет вернуться? А какая Аля настоящая?.. Я, оказывается, этого не знала.

Когда я рассказала об этих мыслях мужу, он ответил: «Уверяю тебя, она даже об этом не думает! Ты отдавала? Ты покупала? Это тебе было так надо… Это у тебя было лишнее… И когда она смотрит на вещи, подаренные нами, она не думает о нас… Это твои изыски. У Али все проще…»

Как-то после уроков Маша пожаловалась на головную боль. Я привычным для себя способом – прикосновением губами ко лбу дочери – проверила температуру. Вроде бы все нормально.

– Давай не поедем на тренировку, – предложила я Машуне.

– Нет-нет, ты что?! – воскликнула она. – Поедем. Только мне надо с тобой поговорить.

– Так, – сокрушенно предположила я, – ты схватила первую в году двойку?

– Не-а, – рассмеялась Маша, – из-за этого у меня голова не болела бы… И потом, это даже замечательно: получить первую двойку.

– Ого! Это почему еще?

– А ты нас за первую двойку никогда ведь не ругаешь, а устраиваешь праздник первой двойки, забыла?

– Ну, Машка, ну ты у меня и хитрющая, – смеясь, сказала я.

– Так поговорить можем?

– Конечно, можем! Слушаю тебя.

– Понимаешь, мама, я думаю и думаю. Я понимаю, что мы не должны с тобой лишний раз разговаривать о… Ну, ты понимаешь, о ком я?

– Маш, давай без этого эзопова языка. Раз решили разговаривать, давай разговаривать прямо.

– Мам, я про Алю.

– Да я уж поняла. Только почему о ней лишний раз нельзя со мной разговаривать?

– Ну, мам, это же все равно что коня жечь раскаленным железом по ране.

– Теперь понятно. Спасибо… Это так замечательно, что вы все у меня такие чуткие. – я уже была готова расплакаться, но усилием воли держала себя в руках: мои дети и так измучены нынешним состоянием мамы.

– Так вот, я тут думала… Может быть, мне все-таки встретиться с Алей? Я даже придумала, как все устроить, – мечтательно начала Маша, глядя в окно машины. – Я позвоню ей, приглашу в кафе. Я уже придумала, в какое кафе. В то, что недалеко от нашей школы и Алиного офиса. Я приду к ней и скажу: «Как же так, Алька?..» Понимаешь, мама, мне надо только увидеть ее глаза. Я уверена, что когда Аля на меня посмотрит, она забудет все плохое. Мам, – вдруг оставив свои мечты, повернулась ко мне Маша, – а что же такого плохого мы все вместе сделали ей, что она нас бросила?

– Ох, Машка ты моя, Машка, – тяжело вздохнула я, – если бы мы знали…

– Я даже представить не могу, чтобы папа перестал общаться с бабушкой и дедушкой, а ты – с бабулей… Про деда-то уж я вообще молчу.

– Почему это ты «молчишь про деда»?

– Ну, ты только не обижайся, но ведь это правда, что девочки любят пап сильнее… Ну, по-особенному, что ли… Я папу знаешь как люблю? Ну, как-то не так, как тебя… – И Маша стала пытаться заглянуть мне в глаза, чтобы убедиться, что я не обиделась.

– Машка, не мешай мне вести машину и не переживай, я прекрасно понимаю, про что ты говоришь, – улыбнулась я дочери.

– Так вот, ведь Аля тоже должна любить папу по-особенному… – продолжала Маша.

– Должна… Но вот как-то не любит…

– А почему, мам, почему?

– Это очень сложный разговор, Машунь, не на бегу… Понимаешь, если в двух словах, то Алевтина с рождения никогда ничего хорошего о своем папе не слышала от мамы, от ее родной мамы. Она свое такое отношение к папе впитала, что называется, с молоком матери.

– Но ведь потом она жила с нами… К тому же она уже взрослая и видит, какой у нас папа. Он не только сюсюкает с нами, но еще и помогает во всем, и защищает…

– Маш, у меня нет ответа на твой вопрос. Давай дальше.

– Ну, так как ты думаешь: если я с Алей встречусь, она станет снова жить с нами?

– Машуль, а как ты думаешь, Але надо снова жить с нами? Если человек ушел вот так… Представляешь, как ей плохо было рядом с нами все эти годы. Может, надо отпустить?

– Но мы же все так любим ее, так нам всем плохо… Особенно тебе.

– Насильно мил не будешь. И потом, когда по-настоящему любишь человека, надо уметь его отпускать от себя. Любовь же не делает человека твоей собственностью.

– А я бы без вас всех даже дышать не смогла…

– Все люди разные, Маш…

– Но мы же с ней сестры! Значит, мы похожи, – воскликнула Маша.

– Очень похожи. Но внутренне нет. Да и внешне уже нет…

– Как это «внешне уже нет»?

– А я даже и не знаю, как это произошло… Аля, когда с нами жила, была очень похожа на меня. А уже весной стала вылитая ее мама… Почему-то так произошло. Помнишь, нам и в Ялте все говорили, что мы похожи…

– Помню… Так хорошо было, – мечтательно произнесла Маша.

– Так что давай-ка ты посоветуешься с папой насчет кафе. Хорошо? Мое мнение такое, что одной бы тебе не стоило ходить на такую встречу с Алевтиной. Она взрослый человек. А ты совсем еще ребенок…

– Мам, мне очень-очень жалко нашу Альку…

– Мне тоже.

Дальше мы ехали молча.

С тренировки я забирала Машу уже совсем вечером.

– Как голова? – первым делом спросила я.

– Нормально, мам, но настроения никакого. Можно, я дома не буду делать уроки, а сразу лягу спать?

– Без ужина?

– Без ужина…

– Можно. Тем более что сегодня пятница.

Так мы и сделали. Приехали домой, и Маша сразу легла спать. Всем домочадцам я шепнула, чтобы не шумели. А Андрею в двух словах пересказала разговор с дочкой в машине.

– Мам, а что с Машей? – спросил меня перед сном Егор.

– Переживает за Алю, – коротко ответила я, не желая продолжать этот разговор.

– Да… Знаешь, она к офису Алиному ходит. Хочет встретиться как бы случайно…

– Да я уж поняла, что Маша наша большая затейница…

– Я тоже поговорить с тобой хотел… Про Алю, – пытливо посмотрел на меня сын.

– Давай поговорим, – еле-еле улыбнулась я, понимая, что в живых сегодня не останусь.

– Да особо нечего говорить. Я просто смотрю на все это: как вы с папой постарели за последние полгода, как Маша по ночам ей письма пишет…

– Прям так и постарели? – попыталась я все перевести в шутку, хотя новость про письма Маши Але сразила меня наповал.

– Ну, ты ходишь вся согнутая какая-то, постоянно грустная, – продолжал «хвалить» меня сын, – я же вижу, что ты не с нами, ты вся в своих мыслях об Але. Папа вон седой весь стал…

– Да, сынок, безрадостная картина… – все пыталась отшутиться я.

– А ты сама не чувствуешь? Так плохо у нас дома не было никогда… Ты даже готовить еду стала по-другому… И гости в наш Дом больше не ездят…

– Мне нужно время. Прости меня, – обняла я Егора, – сама от себя не ожидала… Прости.

– Это как раз то, о чем я хотел тебе сказать. О прощении. Просто я хотел, чтобы ты знала. Я совсем скоро вырасту. И стану в нашей семье главным. Я стану вам помогать и Маше с Иваном стану опорой. Но я никогда не смогу простить Алевтину. И никогда не разрешу ей войти в нашу семью снова.

– Это очень серьезные слова, Егор, – ответила я сыну, – очень серьезные и жесткие.

– Я думаю обо всем этом. Постоянно думаю. Семья должна быть крепостью. Достаточно, что извне все время происходят какие-то катаклизмы. Но если внутри крепости начинается чума, больных приходится сжигать…

– Егор, надо уметь прощать… Ты же веришь в Бога…

– Слезы матери и сестры? А глаза нашего папы? Она хоть представляет, какую боль причинила своему родному папе? Я понимаю, что ты, мы с Иваном и Машей – искусственные родственники для этого человека. И она вообще вправе нас всех ненавидеть. Но папа…

– Так, Егор… Все. Прекращай. Не заводись. Давай-ка успокаиваться и пить кефир, – постаралась я закончить разговор и выпроводила сына на кухню.

Я сидела у засыпающего Ивана и понимала: вот и все, воздух внутри меня закончился. Всем вокруг меня плохо. Как сделать хорошо – я не знала. А еще видела, как вдруг повзрослели Маша и Егор… И как-то было от этого не по себе. Рано, очень рано. Им бы детства еще. А они уже столкнулись с таким… Я долго не могла подобрать слово для того, что произошло. Предательство… Да, так просто: предательство.

Я перебирала в памяти все, что могла вспомнить, дни и вечера, проведенные моими детьми вместе с Алей…

Вот они втроем едут в к бабушке с дедушкой. Алевтине поручено отвезти брата и сестру. Она делает это в свои выходные. Возвращается в понедельник и сразу с вокзала на работу.

Вот Аля едет с детьми на экскурсию в Крыму… Потом долго наперебой все трое рассказывают о своих приключениях.

Вот Аля с Егором танцуют в ресторане…

Вот Алевтина учит Машу пользоваться косметикой…

Как же они без нее? Почему? За что? Им-то, таким маленьким, за что досталась оплеуха?..

Нет у меня ответов. Нет.

Живем дальше…

Я уже засыпала, когда ко мне в комнату пришел Егор:

– Мам, там с Машей что-то не то… Она стонет и плачет во сне.

Конечно, я как фурия примчалась к кровати Маши. Маленькая моя девочка вся горит. Ставлю градусник… 40,1…

Начинаю делать все необходимые процедуры…

Раздела… Обтираю… Лекарства…

Маша мечется по постели, что-то пытается мне сказать, неестественно ужасно размахивает руками… Речь бессвязная… Какой-то непонятный набор слов…

– Машуля, Машенька, – тормошу я дочь, – ты только скажи, что болит? Голова? Ножкам холодно?

И вдруг:

– Аля… Аля…

На какое-то мгновение я просто выпала из жизни. Да что же это такое?! Какая же я идиотка! Сама, своими поступками, словами взрастила любовь своей дочери к старшей сестре…

Я, мы все знали, что у Маши особенно острое восприятие мира, она очень ранимая и эмоциональная девочка…

Но чтобы настолько переживать?!

Я не могла себе представить, как аукнется мне желание изменить этот мир.

Чего я добилась? Нам всем без исключения плохо…

А я просто хотела счастья для чужого ребенка. Почему я решила, что жизнь в нашей семье будет счастьем для нее? Зачем поселила эту чужую дочь в коконе своей любви? Стать бабочкой она могла, только будучи окутанной любовью собственной матери. Кто дал мне право решать, что будет хорошо для этой девочки?..

Голова плыла.

А Маша горела…

– Машуля, Машенька, – звала я дочь, – я полотенце холодное тебе на голову положу, не пугайся… – Маша продолжала метаться на постели и звать сестру. В какой-то момент мне показалось, что Маша может сойти с ума. И я вызвала «скорую». Потом разбудила Андрея. Не стала рассказывать мужу посреди ночи у постели больного ребенка все, что произошло за последние дни. Зачем? Сейчас главное – привести в чувство Машу.

Была уже глубокая ночь. У постели Маши сидели врачи и я.

– Скажите, что с ней? – я смотрела в глаза пожилого мужчины-фельдшера.

– Вам сказать с точки зрения медицинской или человеческой? – ответил доктор, пристально на меня посмотрев.

– Давайте сначала с медицинской…

– Горло спокойное, живот спокойный… Уколы сделали. Будем ждать, пока спадет температура и ребенок уснет.

– Спасибо.

– Знаете, я не имею права как врач говорить вам это… Я вам как человек скажу. Я много детей вижу. И во многих домах бываю. У вас книг много. Сразу понятно, что они не для мебели стоят… Читают детки книжки-то?

– Читают, – кивнула я.

– Ну вот оттого и жить им тяжело. Вы поговорите с вашей Машей. Поговорите предельно откровенно. У нее внутри нарыв какой-то…

– Что?! – я почти вскрикнула.

– Я про душевное состояние вашей дочери говорю. Я не экстрасенс, но вижу, что-то она очень сильно переживает…

– Да… И, похоже, я не до конца отдавала себе отчет в том, насколько сильно, – горько согласилась я.

– Простите, – аккуратно начал доктор, – у вас дома все в порядке?

– Ну, это смотря что иметь в виду…

– Я спрошу прямо: у вас все живы-здоровы?

– Ой, слава Богу, да… В этом у нас все хорошо, – с облегчением отозвалась я.

– Ну и замечательно, – улыбнулся врач. – Давайте Маше температуру снова измерим.

Температура упала. Маша уснула. Я проводила врачей. Погасила в квартире свет и села рядом с дочкой. Моя семья спала.

А я все вспоминала вопрос: «У вас все живы-здоровы?»

На самом деле я не знала ответа…

Утром Маша проснулась с нормальной температурой, папа укутал ее в одеяло и принес к нам в комнату.

– Машуль, давай поговорим? – предложила я.

– Давайте, – как-то безучастно ответила дочь.

– Расскажи нам с папой, пожалуйста, что тебя так тревожит? Тебя кто-то обидел? Ты только скажи… Где болит? Что происходит? – Я гладила Машу по головушке и не знала, как правильно вывести ее на откровенный разговор.

– Машенька, может быть, что-то в школе не так? – поддержал меня муж.

– Мам! Пап! Все у меня хорошо… – как-то сразу возбужденно заговорила Маша. – И в школе тоже. И обидеть меня никто не может… Но вот у меня есть вопрос к вам. Можно я его задам?

– Конечно, конечно, – наперебой закивали мы.

– Только вы не обижайтесь на меня, пожалуйста…

– Ну что ты, доченька…

– Я очень боюсь вам сделать больно… Но скажите, разве вы сделали для Али все, что были должны? Разве мы могли бросить ее одну? Мы даже не знаем, как она живет! Может, ей там есть нечего и сапоги совсем прохудились… – И тут Маша горько расплакалась.

Такого растерянного лица у своего мужа я не видела никогда. Он бросился Машу целовать, обнимать, вытирать ей слезы, схватил на руки… А я сидела напротив них на стуле, закрыв лицо руками…

– Маша, – решительно сказала я, – давай прямо сейчас позвоним Але и попросим приехать сюда, чтобы вы поговорили.

– Не вы, а мы… Мы все вместе, – продолжая плакать, почти кричала дочка.

– Машенька, ты готова разговаривать как взрослый человек? – спросил взявший себя в руки Андрей.

– Я? – уже совсем перешла на истеричный крик Маша. – Я-то готова… А вы? Вы себя ведете как взрослые люди? Разве взрослые люди могли не дать шанса, последнего шанса своему ребенку? Мы все даже не дали Альке шанса объяснить, что произошло! Мы не дали ей шанса, – рыдала Маша.

Андрей ушел на кухню. Вернулся с чашкой воды.

– Возьми себя в руки, – жестко сказал он, – прекрати истерику, – и протянул Маше воду, – пей немедленно и успокойся. Я должен с тобой поговорить. Я принял решение и расскажу тебе все как есть, без утайки. Ты готова?

– Да… Да… – всхлипывала Маша.

– Разговор будет долгим и тяжелым. Сначала я расскажу тебе все как есть, а потом ты решишь, станем ли мы звонить Але, чтобы пригласить ее к нам в дом. Хорошо?

– Хорошо, – вытирая слезы, ответила Маша.

И папа стал рассказывать дочери все с самого начала. С момента рождения Али. Это была исповедь отца…

Наверное, так должно было быть. Для того чтобы Андрей мог выплеснуть свою боль в мир, дать себе возможность освободиться от тяжкого груза, от этого чувства тупой безысходности.

Маша внимательно слушала папу, не отвлекаясь ни на что и не шевелясь. Рядом так же сидел Егор. И даже маленький Иван притих.

Я слушала мужа и почти ничего не слышала. Я только видела, как ему тяжело.

– Когда я в последний раз виделся с Алей, – говорил, заканчивая, Андрей, – она четко сказала мне: «Я не считаю нужным поддерживать отношения с вами…» Понимаете? Алевтина – взрослый человек, и она говорила эти слова осознанно. А я, осознанно желая Алю хоть как-то поддержать и не дать ей совсем упасть в ваших глазах, не рассказал вам, дети, с самого начала все как есть… Я не смог тогда повторить вам эту фразу моей дочери. И прошу у вас за это прощения. Я должен был рассказать вам сразу всю правду. Конечно, вам было бы тяжелей от этого, но зато сейчас не было бы так плохо… Простите.

– И ты меня, папа, прости, – прошептала Маша, – и ты, мама, тоже… Я ведь не знала, что она так сказала… Что не хочет общаться… Мама! Что с ней? – растерянно смотрела на меня моя маленькая девочка. Мне так хотелось закрыть Машу от этой боли, от этой взрослой жестокой жизни, но разум взял верх, понимая, что этот урок «нелюбви» моя дочь усвоит на всю оставшуюся жизнь.

– Машуль, я хочу дать прочитать тебе одно письмо… Наверное, мне надо было тоже, как и папе, рассказать вам все как есть с самого начала… Но мы надеялись, что у Али просто временное помутнение рассудка, что все скоро встанет на свои места и мы забудем про эту историю, как про страшный сон… – И я протянула Маше компьютер с текстом моего письма Але, которое я писала ей в мае, когда собирала младшую дочь в «Артек».

Маша читала долго. Я видела, что она вчитывается в каждое слово. Когда прочла все, подняла глаза на меня, потом на отца. И стала читать снова.

– Папа!.. Мама!.. Простите меня. Я не знала, что вы… Что она… – и снова заплакала наша девочка. – Если бы я такое письмо получила, я бы побежала к тебе, папочка, босиком по битому стеклу…

Вечером этого же дня я позвонила Машиной учительнице. Господь всегда окружает нашу семью хорошими людьми, и Татьяна Викторовна не была исключением. С ней я могла говорить на любые темы о Маше. Я рассказала вкратце все, что произошло с дочкой за последние два дня, и мы вместе решили, что если температура больше не поднимется и никакие другие симптомы болезни не проявятся, то Маша придет в школу. Татьяна Викторовна пообещала «пошептаться» с Машей, а я в течение дня должна была подъехать к школьному психологу. Этому человеку я тоже всегда доверяла и не раз с ним советовалась.

Так и сделали. Но когда я встретилась с Ольгой Владимировной, стало ясно, что помощь нужна прежде всего мне… Я совершенно не могла говорить… Сразу расплакалась.

– Понимаете, Ольга Владимировна, – говорила я, вытирая слезы, – с нами наш ребенок не общается, мы бьемся, но не можем понять, что произошло. Дети скучают… Машка тоскует аж до температуры какой-то непонятной… В общем, плохо дома у нас, и я никак не могу собрать все в кучу… Муж подавлен… У нас все из рук валится… Я никак, никак не могу понять, где моя ошибка, что я сделала не так… Что я делала все эти годы не так?

– Подождите, присядьте, выпейте воды, – пыталась успокоить меня учительница. – Какой ребенок не общается? Я что-то никак не пойму… Машу вижу каждый день, Егор, уверена, тоже с вами, Ивану еще рано не общаться, – пыталась растормошить меня она.

– Я об Але говорю… О дочери мужа…

– А-а, эта та девочка, которая на родительские собрания иногда приходит?

– Да-да, о ней…

– Ну какой же она ребенок, ей сколько?

– Вот двадцать пять исполнилось…

– Так она уже взрослый и самостоятельный человек… А вы о ней говорите как о Машиной сверстнице.

– Разве для родителей возраст детей имеет значение? Она всегда для меня останется ребенком…

– Знаете что, давайте-ка я дам вам телефон очень грамотного специалиста, вы сходите к нему и пообщаетесь?

– А Маша?

– За Машу не волнуйтесь, мы с Татьяной Викторовной все решим.

– Спасибо большое. – я пыталась взять себя в руки и перестать плакать, но у меня совершенно ничего не получалось, и было очень неловко перед чужим для меня человеком, тем более учителем дочери. – Спасибо.

– Пожалуйста, успокойтесь, это наша работа. Так вы пойдете?

– Это психоаналитик?

– Нет… Вам нужна помощь врача. Я много лет вижу вас, наблюдаю за вами… Вы сильная и очень мудрая женщина, вы мега мама, но сейчас вам нужна помощь…

– Вы хотите сказать, что мне пора к психиатру? – усмехнулась я.

– Нет… Не к психиатру, к психотерапевту… Вам нужно и медикаментозное лечение, и с вами поговорить надо…

– Мне нужен ответ на один вопрос: где моя ошибка?

– Дорогая моя, – приобнимая меня за плечи, сказала Ольга Владимировна, – для начала ваша ошибка в том, что вы ищете свою ошибку… Давайте сходите все-таки ко врачу.

– Давайте…

– Только обещайте, что вы сделаете это. Чтобы не получилось так, что вы возьмете у меня телефон и не пойдете. У вас трое маленьких детей, им нужна мама в хорошем настроении, здоровая, бодрая. Мы договорились?

– Да… Я обещаю.

– А за Машу не волнуйтесь, – протягивая мне телефон психотерапевта, сказала Машина учительница.

– Спасибо…

Я вышла из школы на улицу. Шел осенний холодный дождь. И небо серое, и листьев уже почти не осталось, и вообще…

Мне было очень плохо. Очень. И я не знала, что должно произойти, чтобы мне стало хорошо…

Мой мир рухнул. Моя семья… Все не так.

Я хочу, чтобы все было как прежде. Что же я сделала не так? Где моя ошибка? Где та отправная точка, когда все стало рушиться? Что мне делать теперь? Как я могу перестать думать об Але? Как можно жить, не зная, как живет твой ребенок? Хотя, наверное, главное – знать, что она жива… Да, слава Богу, она жива… Надо же… Мой ребенок жив, а в моем «молоке» не нуждается… Что же делать с этим «молоком»? Как сделать так, чтобы не стало его? И почему меньше его не становится? Представляю, какое оно сейчас горькое на вкус…

А дождь все шел и шел…

Рядом с нашей школой стоит храм. Я смотрела на него, на крест на куполе, который устремляется в небо, и вдруг начала шептать:

«Господи! Помоги… Прошу Тебя, помоги мне, грешной, понять… Отпустить, если надо… Только прошу Тебя, дай знать, что для Али моей так лучше будет… Господи, помоги… Дай сил мне, если надо, накажи, только пусть у детей моих будет все хорошо. Прости меня, Господи…»

С того дня, оставаясь одна, я тотчас мысленно обращалась к Богу. На какое-то время мне становилось легче. Но потом я снова проваливалась в бездну непонимания и тоски.

По-настоящему я испугалась, когда перестала слышать детей. Проблема возникла не со слухом. Беда была с душой.

Я настолько погрузилась в свои переживания из-за Али, что совершенно перестала разговаривать с Егором и Машей, почти не обращала внимания на Ивана. Я выполняла то, что положено по обслуживанию семьи, но не была с ними. Я все время прокручивала в голове все связанное в моей жизни с Алей и искала, искала свою ошибку и ту точку, когда стало плохо…

Я бесконечно разговаривала об этом с мужем, с мамой, со свекровью. Мне все твердили одно: «Перестань думать о ней, ты ей не нужна, у нее другая жизнь, она – дочь своей матери, признай, что она тобой пользовалась, и отпусти…»

НЕТ! Это невозможно! Я не согласна! Этого не может быть! А как же все, что было?! Как же вся моя жизнь в ней? Ну не может быть такого… Не может… Аля… Аленька моя! Да что же случилось с тобой?..

Как-то утром, когда Андрей и Маша с Егором уже ушли, а Иван еще спал, я бродила по нашей квартире из угла в угол и делала вид, что вытираю пыль. На улице светило солнце, и дома хорошо стали видны изъяны моей работы домохозяйки. Дело дошло до пианино. Без сил совершенно я села на стул перед ним и машинально принялась протирать крышку клавиатуры. Подняла глаза наверх, готовясь к тому, что надо встать и вытереть пыль сверху инструмента… И увидела икону… Мою любимую икону Боголюбской Божьей Матери. Ее подарил мне отец… Я встала. Солнечный свет как-то по-особенному освещал всю комнату…

«Пресвятая Богородица! Прошу тебя: защити… Умоли сына твоего о нас… О детях моих… Дай разума, Пресвятая Богородица, старшей дочери нашей… И прости, прости ей все, что творит она… Ибо не ведает, дитя неразумное… Спаси и помилуй, Господи! Спаси и помилуй…» – шептала я.

Через некоторое время я нашла телефон врача, которого мне порекомендовала учительница Маши, и записалась на прием. Встречу назначили на ближайшую субботу.

Когда я рассказала Андрею, что записалась на прием к психотерапевту, он промолчал. Мне было все равно. Я знала, что мне нужна помощь специалиста. К счастью, я еще была в состоянии осознавать это.

Мне хотелось рассказать все, что произошло со мной, и услышать, где моя ошибка, от постороннего человека, который не станет восхищаться мной как «мамой, женой, мудрой женщиной», от человека, который бы видел меня впервые и потому объективно оценивал ситуацию. Все, кому я рассказывала о том, что случилось в моей жизни и жизни Али, давали только негативные оценки ей, а мне сочувствовали. Но так не должно быть. Я хотела знать правду. Я была уверена, что все говорят так лишь потому, что жалеют меня. Кто-то должен был заступиться за Алевтину и объяснить мне, что же я натворила такого, что не может мне простить дочь…

Я много думала над тем, чтобы пойти со своей болью в храм. Мне бы очень хотелось рассказать свою историю священнику. Но кто станет слушать меня так долго? Да и не подойдешь ведь так просто к батюшке, не скажешь: «Оставьте все свои дела и послушайте меня…»

Я боялась, что меня не услышат внутри храма, и вела свой личный диалог с Господом, избегая любых посредников…

Наступил день моего визита к доктору. Давно я так ничего не ждала. Я была уверена, что уже к вечеру картинка моей жизни станет цветной.

Андрей оставался дома с детьми и даже собирался приготовить обед, пока я у врача. Я была уже одета, стояла в коридоре и попросила мужа дать мне необходимую сумму денег, чтобы оплатить консультацию психотерапевта.

– Зачем ты туда идешь? – спросил меня Андрей, протягивая деньги.

– Мы с тобой уже обсуждали это, – как можно спокойнее ответила я.

– Ты занимаешься ерундой и сейчас просто выбросишь на ветер эту сумму, – раздраженно сказал муж.

– Мне нужна помощь врача… Разве ты не видишь? Мне уже нужна помощь врача. Я сама не справляюсь… У нас плохо с деньгами?

– С деньгами все нормально… Ты знаешь, мне не жалко денег. Но какой помощи ты ждешь? Что ты все выдумываешь? Что ты носишься с этой Алей как с писаной торбой?

– Андрей…

– Что Андрей? Сколько можно? Ты посмотри, во что ты превратила жизнь всей семьи! Мы только все и слышим: «Аля, Аля, Аля!..» – кричал муж. – У тебя три своих родных маленьких ребенка, занимайся ими…

– Что с тобой?

– Со мной? Со мной все нормально! Это ты никак не можешь успокоиться и выбросить из головы все, что себе напридумывала!

– Что я себе напридумывала?

– Да то, что она – твоя дочь! Кто тебе это сказал? Откуда ты это взяла?

– Я… Ты знаешь, что с самого начала я делала это для тебя… Ты так страдал по ним – по Але, по Маргарите… Я хотела, чтобы они были рядом с тобой…

– Это я страдал! Понимаешь, я! Эти дети никакого отношения к тебе не имели… Куда ты полезла? Я сам должен был выбирать, как мне с ними общаться, а не тащить их в нашу с тобой семью. Я тоже хотел, чтобы мои дети были со мной… Хотел, потому что стыдно было, что мне хорошо, а им плохо… Потому что любил их. Но сколько раз, сколько раз рассказывал тебе про то, как их воспитывала Марина… Про то, что никогда не чувствовал любви в том доме. Только крик, только истерики, только деньги, деньги, деньги… А ты все время твердила мне: «Этого не может быть, не может быть…» Теперь видишь, что может?! Теперь-то ты мне веришь? Неужели тринадцать лет надо было прожить, чтобы поверить в то, что я говорил правду?! Чтобы ты поверила, что меня там никто никогда не любил? Невозможно заставить любить себя, ты понимаешь? Не-воз-мож-но!

– Подожди, но ведь я хотела, чтобы и им было хорошо…

– Кто тебя просил? Кто сказал, что им нужно это наше «хорошо»? Им хорошо со своей мамой, в своей семье! Они другие! Они дети своей матери… Зачем ты все это сделала? Чего тебе не хватало?

– Ты же сам все знаешь… О чем ты?

– Я о том, что если бы не это твое идиотское желание перевернуть все с ног на голову в этом мире, мы жили бы сейчас спокойно. У нас своя семья. У них своя семья. Твои дети – это твои дети. И не надо было приводить к ним чужого человека и объявлять его старшей сестрой. Ты посмотри, что ты натворила?! Посмотри, в каком состоянии Маша, что происходит с Егором! Это еще большое счастье, что Иван совсем Алевтину не знает…

– Я делала это для тебя, – расплакалась я.

– А я тебя просил? Кто тебя просил?

– Мне казалось, что так будет лучше для всех… Для тебя, твоих детей, твоих родителей… Ведь столько лет мы все были вместе, мы общались…

– А если бы ты всего этого не устроила, все было бы как у всех, понимаешь? И все было бы спокойно сейчас. Как у всех… Нельзя заставить любить себя! – кричал на меня муж.

– Себя нельзя… Я и не заставляла себя любить. Я думала, что смогу разбудить в них любовь к тебе… Я хотела, чтобы твои дети рядом с тобой были, чтобы вы не потеряли друг друга… Ты же знаешь, как это все было у меня. Как мне было плохо без отца. Как до сих пор все не так у меня из-за того, что он тогда меня оттолкнул… Разве не нужны были твоим детям бабушка с дедушкой – твои родители?

– Катя! Очнись! Кого ты сравниваешь? Ты – другая… Алю и Маргариту родила другая женщина… Не ты мама Али!

– Я знаю… Но ведь не тот, кто родил, а тот, кто воспитал…

– Значит, не так ты воспитывала! Посмотри, как просто Аля отказалась от тебя, от наших детей…

– А ты?

– А я все всегда делал так, как говорила ты… Я верил тебе! Благодаря тебе я поверил в то, что можно жизнь переделать, что можно сделать так, чтобы меня полюбили те, кто никогда не любил…

– Это же дети, они должны любить тебя от рождения… Ты же папа…

– Это ничего не значит, понимаешь ты или нет? Для этих детей это ничего не значит! Если ребенку с рождения твердить: «Папа плохой, папа негодяй», он с этим и вырастет…

– Зачем же ты столько лет жил с этой женщиной?

– Дурак был и трус. Боялся. Детей боялся потерять, родителей своих боялся, которые осудят, людей…

– Ты тринадцать лет женат на мне и до сих пор выливаешь на меня всю боль, которую накопил за годы того, другого брака…

– Сейчас речь не об этом! Если тебе надо идти, то иди. Но знай, что я считаю это бегством от проблем. У тебя все хорошо: все живы и здоровы, твои дети при тебе. А об Але пусть переживает ее мама…

– А ты? Ты как жить-то дальше будешь?

– Как-то буду. Мне троих детей поднимать надо. Алевтину я и вырастил, и выучил, и на работу устроил, и даже замуж выдал… Я больше для нее ничего сделать не могу, понимаешь?

– Можно многое сделать, если просто быть рядом. – сил продолжать этот скандал с мужем у меня просто больше не осталось.

– Можно… Но только если это было бы нужно Але. Как же ты не можешь принять и понять простую вещь: больше мы ей не нужны…