Текст книги "Детектив аль денте. Истории с итальянской страстью. 19 рассказов слушателей курса Юлии Евдокимовой"

«Монах» скинул капюшон, это был Брайен.

– Лучше бы ты не узнал меня, теперь мне придётся тебя убить. Да, я приехал уничтожить всю семью Мюссей, как они уничтожили мою. Мой отец погиб в шахте, мать умерла от горя через шесть месяцев. Меня и сестру приютила одна индейская семья. И я поклялся отомстить.

– Месть, я это могу понять, но ты хочешь заодно убить меня и этого бедолагу сыщика.

– Извини, я не могу оставить свидетелей в живых. Кэт, выйди в коридор.

Девушка вышла, но дверь за ней не закрылась, на пороге появился констебль Джекобс.

– Брайен, брось оружие!

Брайен выстрелил в сторону Генри и резко повернулся в сторону Джекобса, но выстрелить не успел. Пуля констебля настигла его. Он упал, конвульсия продолжалась недолго, и он перестал шевелиться. В коридоре послышались рыдания Кэт.

– Вы чуть не опоздали, констебль, – сказал Генри – вы всегда так стреляете насмерть?

Джекобс промолчал.

Рана Генри оказалась пустяковой, пуля лишь слегка задела мягкие ткани руки. Небольшая перевязка сделала его здоровым. Лучше всего и душевные, и физические раны лечит стакан хорошего виски. И Генри решил продолжить самолечение. Да и день задался солнечный, наступала весна.

Гульнара Василевская.
БЕССОННЫЙ ИЮНЬ СОРОК ВТОРОГО

Ночью в отряд пришёл неизвестный. На последних километрах его уже отслеживали часовые и передавали друг другу уханьем совы, далеко разносившимся в лесу, замершем в чутком обрывочном сне.

В командирской землянке незнакомец скинул тяжёлый вещмешок и, размотав его горловину, стал осторожно вынимать на стол свёртки. Раскинул на одном тряпку, и командир с замполитом в неярком коптящем пламени свечи увидели отчеканенный в металле лик неземного человека.

– Это царь скифов. Настоящее золото, – тихо сказал незнакомец.

– Поспите пару часов. Потом решим, что с этим делать, – командир бережно завернул маску.

 
* * *
 

Чёрный бархат южной ночи, укрывший партизанский отряд, таял с каждой минутой. Так и не заснувший командир Николаев, сидя у землянки, считал мгновения, давая людям выспаться, оттягивал момент, когда надо их будить и отправлять на задание. Поднявшийся предрассветный ветер донёс со склонов гор запах чабреца. Прислонив голову к дереву, Николаев закрыл глаза и на мгновение провалился в забытьё. Ему приснилась Графская пристань, его жена Тоня и дочь Катя. Втроём, взявшись за руки, они шли по площади Нахимова, был светлый день и цвела акация. Николаев узнал во сне её запах и проснулся от прикосновения чьей-то руки.

– Катя? – спросонья он назвал связную Анюту именем дочери.

– Артём Иванович, пора выходить. Я хотела вам сказать…

Подошел замполит Морозов и прервал девушку: «Давай поднимать людей». И действительно уже было пора. Николаев сразу забыл, что Анюта хотела ему чего-то сообщить. Сидя на лавке под навесом, он смотрел, как люди скоро ели, потом покрутил всех троих – складно ли одеты и обуты, проверил, что в узелках – не «звенят» ли при ходьбе. С замполитом выведя их на тропу еще до рассвета, наставлял напоследок:

– Всё понял, Серёжка? Попетлять, посидеть в зарослях, посмотреть, не увязался ли кто следом, и спрятать в дальней пещере. Доведёшь Анюту до развилки, и возвращайтесь в отряд, – командир повернулся от пятнадцатилетнего парнишки к незнакомцу, который назвался Маратом. – Как переправить музейные ценности на Большую землю, подумаем позже.

– Артём Иванович, мне вам сказать надо, – девушка тронула Николаева за рукав.

Они отошли в сторону.

– В прошлый раз, когда была на квартире, заприметила кисет. Как будто кто-то чужой у Глеба Васильева был да забыл. Васильев ведь не курит, туберкулёз у него.

Раздался тихий свист, все заторопились.

Командир обнял Серёжку и незнакомца, чуть тронул девушку за плечо:

– Пора!

 
* * *
 

На следующий день, незадолго после полудня, Серёжка с Маратом уже были в отряде. Анюта к назначенному часу не вернулась. Ждали в надежде, что какая-нибудь досадная помеха препятствовала ей выбраться из города.

Уже после заката в штабную землянку, где Николаев с Морозовым рассматривали разложенную на столе карту города, стукнув в дверь, вошёл Марат.

– Артём Иванович, вчера из отряда отлучался человек. Уже на подходе к городу кто-то прошел мимо меня. Я как раз отвернул от тропы к ручью. Решил, что случайный путник. А сейчас его увидел в отряде.

– Вы не ошиблись?

– Уверен – при ходьбе он западает на правую ногу.

– Семёныч! Пронюхал про золото! Взялся за старое? – Морозов, заволновавшись, забылся, встал в высокий свой рост и стукнулся головой о потолок.

Фёдор Семёнович, работавший до войны в пригородном пункте приёма рыбы, как-то попался на спекуляции. Поговаривали, что на эти «художества» его подтолкнула нужда. Дело замяли. С тех пор он работал по совести и нареканий не имел. Как началась война, Семёныч ушёл в партизаны. Хромота да и возраст не давали участвовать в рейдах, но руки его умели делать всё – от плотницкой работы до шитья одежды. Без дела не сидел, чуть свободная минутка – колол дрова для кухни или разгружал женщин на стирке белья.

«В отряде предатель? Семёныч? Ой, девонька… Беда! Надо выручать. Если жива», – у Николаева дёргался глаз. Лицевой нерв он повредил отскочившей от станка болванкой с рваными краями на судоремонтном заводе, где до войны начинал токарем.

 
* * *
 

На рассвете Семёныч был направлен в город потолкаться на привозе, послушать людей, узнать, что стряслось с явочной квартирой и Анютой. В отряде про это задание знали все. Следом через полчаса за ним пошёл Марат.

Это было очень опасно – оккупанты давно отслеживали взрослое население, контролировали все дороги и тропы. Неприметный, худой, слегка сутулый Марат исходил в археологических экспедициях весь Крым и знал местную жизнь. Николаев сразу почувствовал в этом очкарике – музейном работнике, вынесшем с риском для жизни из осаждённой Керчи народные сокровища, выносливость и особенную ловкость. К тому же Марат был новым человеком в отряде и лучше всех годился для проверки Фёдора Семёновича. Николаев уход Марата в город скрыл ото всех, даже от Морозова.

В предательство старика командир не хотел верить, с ним был пройден тяжёлый путь становления партизанского отряда. Но выхода не было, нужно было найти предателя. За Семёныча Николаев боялся меньше, его хромота служила своего рода охранной грамотой – не солдат, и как коренной житель он знал все тайные тропы и тихие городские переулки.

Чтобы укротить изнуряющее ожидание, Николаев всем приказал чистить оружие, подготовить боеприпасы, перебрать и упаковать продукты, личные вещи так, чтобы в случае чего их можно было быстро погрузить на подводы и перевезти в другое место. Сам ходил между людей, всматривался в их измождённые лица: «Кто? Как остаётся невидимым и своим? Как налажена связь с фрицами?»

После того как советские войска оставили Севастополь и фашисты захватили Керчь, настроение у людей было тяжёлое. Накопилась усталость, взаимодействий с фронтом не было, а с Большой землёй поддерживалась только воздушная связь. Самолёт с боеприпасами и едой прилетал месяц назад, обратно улетел с тяжелоранеными. Сейчас каждый патрон, каждая граната на счету. Хорошо, умудрились в последнем рейде слить у фашистов бензин, прежде чем поджечь грузовики. В отряде имелись умельцы, которые изготавливали самодельную горючую смесь. Бутылками почти без шума запаслись на винном заводе. Вино выдавалось строго по норме для поддержания сил, а тара бережно складировалась.

Благодаря жителям близлежащего села они не голодали. С партизанами делились едой и даже фуражом для лошадей.

Тут ещё и скифское золото свалилось. До него ли сейчас, людей бы сберечь. Имел ли он право рисковать Серёжкой? А Анютой? Николаев чувствовал, что счёт пошёл на часы.

«Кисет… У всех, кто курит, нынче кисет. Давно забыли про довоенные папиросы».

 
* * *
 

Семёныч вернулся к шестнадцати часам с тревожными новостями. Блокпосты он обошёл скрытыми тропами, а в городе фрицы его ни разу не остановили. На привозе люди говорили мало, больше перешёптывались между собой. Жаловались, что фашисты теперь весь улов велят сдавать им, а платят своими марками, на которые ничего не купить. Так и до голода недалеко. Рыбаки всю рыбу сгружают в садки недалеко в море, ночью вывозят и прячут, распределяют между собой, а фрицам доставляют малосъедобную зеленуху. Ничего не узнав, Семёныч пошёл на улицу, где жил Васильев, и стоял на углу, боясь приблизиться к дому. Было тихо, ничего не разворочено, даже бельё во дворе висело.

– Я уже собрался уходить, как ко мне подошёл Карпенюк, тот самый, что в полицаи подался. И тихо так говорит, что Анюту у Васильева ждала засада. Они сейчас в комендатуре. Думайте, кто у вас продался фашистам. Так и сказал. И ещё шепнул, что немцы будут прочёсывать леса. А когда проходил патруль, толкнул меня в спину – пшёл!

– Семёныч, угости табаком, свой израсходовал уже, – Николаев достал обрывок газеты.

Старик полез в карман, затем в другой и озадаченно посмотрел на командира:

– Дык, кисет где-то выронил…

– Чего это Карпенюк на Семёныча вышел? Откуда он знает, что тот в партизанах? Полицай, значит, предатель! – Морозов дождался, когда старик ушёл. – Не верю я ни тому, ни другому.

 
* * *
 

Марат тихо вернулся в отряд после заката. Нашёл командира, ему одному доложился. Пошёл было отдыхать, но сразу почти бегом вернулся:

– Артём Иванович, у меня схема пропала!

– Что за схема?

– Нарисовал для памяти проход в пещеру, где укрыли золото. Оставил вместе с документами в землянке перед тем, как в город идти. Документы на месте, а схемы нет.

– Никому ни слова!

Николаев вернулся в штаб, где они с Морозовым просидели два часа над картой, разрабатывая план захвата комендатуры. Если Анюта и Васильев ещё живы…

В одиннадцать вечера Николаев отправил вестового к соседям, в партизанский отряд Балыкова. Рацию не использовали – фашисты пеленговали. В час ночи посыльный вернулся. Операция была назначена на пять утра – в самый сон.

До выхода оставалось время. Николаев заново прокручивал информацию от Марата, представляя себя то Семёнычем, то Карпенюком. Как выглядит этот полицай, расспросил сразу. «Крупный, усатый, ничего особенного, не сказать по нему, что сволочь».

А если в комендатуре их ждут? А если всё-таки Семёныч предатель? Кисет-то свой он где-то оставил…

Николаев снова пошёл ходить по расположению и безотчётно для себя очутился у землянки, где жил Семёныч:

– Сам-то что думаешь?

– Я помню Анюту и этого Карпенюка с их малолетства. Он всегда был в неё влюблён. Кто знает, может ему стало жаль её…

 
* * *
 

Марат нагнал Семёныча на подходе к городу. Пока снимал тряпьё, намотанное на обувь для бесшумной ходьбы по лесу, немного отстал и потерял из виду старика, но скоро нашёл его на привозе. Ходил за ним поодаль, спрашивал про товар, а торговали кто чем, стараясь продержаться при немцах, и не заметил, чтобы старик как-то особенно с кем-нибудь общался.

Марат чуть не наткнулся на патруль, засмотревшись на Семёныча с полицаем, но вовремя нырнул в открытую калитку дома в начале улицы и зарылся в бурьян. Переждав, когда пройдут фашисты, он двинулся за полицаем. Проходил часа два, пока тот не вошёл в дом. Марат уже собирался было уходить, как из дома выпорхнула нарядная дамочка. Она пришла к белому зданию с портиком и колоннами, откуда в раскрытые окна доносились из патефона немецкие бравурные марши. Вскоре дамочка уже фланировала в переднике и кокошнике между столиками. «Гады! Устроили ресторан из Дома культуры».

Уже пришло время идти к мысу встречаться со связным, на которого Николаев выходил только в случае крайней необходимости. Сейчас была именно такая нужда. Через подпольщиков он надеялся спрятать Анюту с Васильевым после налёта на комендатуру.

Связной не явился к назначенному времени. Марат, прождав его два часа, вернулся в отряд.

 
* * *
 

План нападения на комендатуру был отчаянный. Связь с городским подпольем не удалось установить, Николаев не мог опереться на них и так и не понял, какой урон им нанесён провалом явочной квартиры. Люди Балыкова должны начать операцию на западе города, где в основном квартировали фрицы, перестрелять их спящими и заодно отвлечь основные силы, пока группа Никонова будет брать штурмом комендатуру.

Фрицев на блокпосту в намеченный час сняли тихо и быстро. Уже подходили к комендатуре, как услышали оттуда стрельбу. Всё-таки засада? Не похоже. Поливали из автоматов, и раздавались одиночные выстрелы из пистолета. Кто начал раньше времени? Подпольщики? Немцы перепились и стали палить друг в друга?

Отступать нельзя – скоро начнёт группа Балыкова, а им без поддержки Николаева не уйти без потерь. Связь! Как нужна связь! Николаев махнул своим «На штурм!» и сам первый ринулся в здание. С ходу автоматной очередью в живот убил выскочившего ему навстречу молодого немца, совсем мальчишку. Страх перед боем мгновенно прошёл, выпущенная ярость сметала бежавших ему навстречу фашистов, которые в ужасе отшатывались от него. Он продвигался через комнаты к восточной пристройке, где находились камеры, и стрелял без передышки: «За Тоню! За Катю! За Анюту!» – не слыша самого себя в грохоте боя. Его люди геройски шли за ним.

У тюремных камер они наткнулись на крупного мёртвого полицая, всего растерзанного пулями так, что лицо его превратилось в сплошную кровавую кашу. Рядом лежали несколько убитых фрицев.

Камера была пуста.

Николаев со своими людьми снова обежал все комнаты и здание вокруг, и нигде ни живых, ни мёртвых Анюту с Васильевым не нашли.

Стрельба на западе города стала редкой. Как и договаривались, Балыков со своими людьми стал отходить после часового боя.

Николаев дал команду возвращаться в лагерь.

 
* * *
 

Уходили быстро, захватив раненых. На окраине леса ждали подводы, куда их погрузили. Пустились в гору почти бегом.

«Убитый полицай – Карпенюк. Дорого же он продал свою жизнь. А может не свою… Анюты и Васильева? Куда их дели? Расстреляли и сбросили в яму?» – усиленно думал Николаев.

Морозов, остававшийся в лагере, был сам не свой от тревоги. Командир с дёргающимся глазом – никак не унять – коротко приказал медику принять раненых, людям отдыхать и пересказал замполиту итоги боя. Он понимал, что уже на рассвете надо будет перебазироваться, уходить глубже от моря в лес, заново обустраиваться. Немцы скоро очухаются и пойдут карательными отрядами. Место он уже выбрал давно, загодя ощущая, что без должной налаженной связи с командующим фронтом действовать придётся без всякой поддержки.

Через два часа Николаев поднял людей, а через час гружёные подводы и пешие партизаны покинули старую стоянку.

 
* * *
 

На рассвете партизаны пришли на новое место, стали обживаться, рыть землянки, Николаев, оставив Морозова на командовании, пошёл осматривать окрестности. Он ещё раз убедился, что место на отдельной вершине им было выбрано правильно. Перепад высот давал возможность контролировать подходы к лагерю со всех сторон. Но Николаев чувствовал, что скоро снова придётся уходить вглубь полуострова – слишком неравны силы.

Вернувшись в отряд, Николаев прошёл на кухню, где, как и предполагал, нашёл Семёныча и, отозвав в сторонку, стал расспрашивать:

– Про жену Карпенюка что знаешь?

– Веру? Не жена она. Сожительствует так сказать с ним. Сожительствовала, хлопцы сказали, что фрицы прибили полицая, – Семёныч помолчал. – Видная баба, артисткой выступала в Доме культуры.

– Как думаешь, Семёныч, могла она нашу Анюту с Васильевым сдать немцам? Из-за ревности. Ты же говорил, что Карпенюк любил Анюту.

– Ревновать – одно, а человека губить – это грех. Но кто знает? Может купилась на фашистские цацки.

– Зачем ты в город отлучался две ночи назад? Ты же знаешь приказ не покидать лагерь без разрешения, – Николаев задал давно мучивший его вопрос и вперился в лицо старика.

Семёныч просто и спокойно ответил, что навещал свою тяжело больную дочь, которую он оставил на родственницу. Паёк ей свой партизанский относил. А до войны спекулировал, потому что прознал, что доктор есть в Москве, который эту самую болезнь лечит. Денег хотел собрать на дорогу.

– Чего же ты дочь оставил?

– Они почти из дома не выходят, их немцы не тронут. А я не могу смотреть, как фрицы поганят нашу землю, как людей что скот в Германию гонят. Хочу быстрее, чтобы Красная Армия пришла, вот и ушёл в партизаны.

 
* * *
 

Николаев забылся на полчаса в душном, беспокойном сне. Очнулся, минуту бездумно сидел у землянки, затем вернулся на кухню. Нужно было поесть, пока не свалился. Там уже над полевым очагом вовсю бурлил котёл. Подошёл Морозов и, весело подмигнув Николаеву, обратился к стряпухе:

– Тронут, двинут, опрокинут, Матрёна-красавица! Дашь поесть нам с командиром – очень уж вкусный дух? Мочи нет терпеть!

– Отчего ж не дать, Владислав Петрович! Вы ж меня табачком угостите, пока вашу пайку начислю, – игриво, в тон, ответила женщина и заулыбалась.

– Весь выкурил табак свой, уж не сердись, душа моя.

– И у меня, Матрёна, весь вышел, – Николаев виновато хлопнул по карманам.

– Ладно, кушайте на здоровье!

Николаев быстро поел, пошёл за Маратом, нашёл его с лопатой, по грудь сидевшего в траншее.

 
* * *
 

Командир отправил Марата и Серёжку в город кружным путём, через отряд Балыкова, чтобы избежать встречи с карателями. На подходе к городу они расходились. Марат должен на закате прийти на условленное место на берегу. Была надежда, что подпольщики пошлют своего связного к мысу. В случае вынужденного боя отряда Николаева с фашистами Марат должен возвращаться на новое место – командир ткнул точку на карте. Серёжке было велено оставаться в отряде у Балыкова.

Когда Николаеву понадобилось спрятать музейные ценности, он позвал парнишку – никто лучше местной ребятни не знает укромные пещеры, и Серёжка поделился своим открытием с командиром. Его пещера имела вход не только с суши, но и подводный. Теперь нужно было проверить тайник именно с подводного входа. Если Анюту пытали и она не выдержала зверств, то сокровища уже вынесены, а у входа стоят фашисты, ожидая, когда партизаны придут за ними.

Когда Марат и Серёжка разошлись по своим тропам, они не знали, что в лесу уже вовсю шёл бой. Как только партизаны услышали собачий лай, Николаев приказал Морозову отводить женщин и раненых вглубь на соседнюю высоту, а сам с бойцами остался сражаться с фашистами.

 
* * *
 

Атака карателей была отбита, бойцы Николаева, собрав раненых, отступили вглубь, где их ждали женщины и дети. Морозов, доведя вверенных ему людей, оставил их на Семёныча и вернулся назад, на помощь бойцам. Три партизана погибли в бою, четвёртый умер от ран уже в лагере. Двоих, один них замполит, не досчитались, не нашли ни среди раненых, ни среди погибших.

Марат пришёл в новое расположение отряда уже на рассвете. Подпольщики на этот раз вышли на связь. Новости были неожиданные и радостные и грустные одновременно. Анюту с Васильевым вывел из камеры Карпенюк, который пошёл в полицаи по заданию подполья. Он успел только выпустить арестованных в окно, но не смог уйти сам и стрелял из пистолета по фашистам, пока оставались пули. Теперь Анюта с Васильевым в надёжном месте, оправляются от ран.

Другая новость была о предателе. Вера, работающая официанткой в ресторане, увлекла к себе домой одного фрица высокого офицерского чина. Деваться было некуда, после гибели Карпенюка она была первой на арест и истязания. Накормив, напоив и уложив в постель «Фрица», она залезла в его карманы и нашла записную книжку, где значились расходы немцев. На довольствии числился некто russischer agent1313
  Russischer agent (нем.) – русский агент.


[Закрыть]. Вера рассказала, что примерно пять дней назад её позвали обслуживать в закрытый кабинет в ресторане. В кабинете было двое, одного из немцев она знала, а второй, высокий, в штатском, стоял у окна спиной к ней. Он был ей незнаком. Вера подслушивала некоторое время за дверью. Немец предложил «русскому другу» сигареты, а тот отказался, сказал, что курит самокрутки. Голос у него ничем не примечательный.

 
* * *
 

Днём в отряд боец Балыкова привёл Серёжку. Парнишка был возбуждён, сразу побежал искать командира. Николаев с воспалёнными от бессонницы глазами сидел над картой.

Серёжка беспрепятственно дошёл до дальних мысов, осторожно перелез через скалы, уверенными саженками достиг среди вертикальных утёсов тайной своей бухты. Набрав в лёгкие воздуха, он нырнул и вошёл в пещерный проход. Серёжка за год подрос, и лаз для него стал местами узковат. Но он не боялся, ведь командир доверил ему такое важное задание, как сохранность народных сокровищ.

Когда он вынырнул в пещере, то сразу услышал чьи-то шаги, гулко раздававшиеся под высокими сводами. Кто-то с фонарём осторожно шёл к тайнику. Серёжка оставался по шею в воде и в щель под сталактитом мог видеть сапоги. Они были наши, не немецкие. Парнишка слышал, как кто-то открыл мешок с сокровищами – зазвенели монеты. Потом этот кто-то стукнулся головой о сталактит и выругался на русском языке. И Серёжка узнал этот голос!

Когда этот человек ушёл, парнишка посидел ещё некоторое время в воде, потом вылез, и, насколько мог понять в темноте, ему показалось, что все ценности остались на месте.

 
* * *
 

Марат выследил Морозова в городе через три дня. Предатель схоронился в доме рядом с комендатурой. Марату повезло, когда тот, устав сидеть взаперти, вышел размяться. Ждать тихого переулка уже не было времени, навстречу надвигался патруль. И стало понятно, что Марату тоже не уйти, фашисты целенаправленно шли на него. Тогда он выпустил из пистолета семь пуль в узкую длинную спину Морозова. Предатель мешком завалился набок. Потом от автоматных очередей упал Марат.

Партизанский отряд снова уходил вглубь полуострова.

– Теперь ты, Серёжа, будешь хранителем сокровищ, – Николаев положил руку на плечо парню.

– Почему я? Вы тоже знаете, где они спрятаны. И Марат… знал, – Серёжка заплакал.

– Да, Марат был настоящим хранителем. Меня могут… ранить или убить, – Николаев прижал парня к себе. – А ты молодой! Должен жить, чтобы, когда закончится война, достать скифское золото и вернуть народу.

Шёл второй год жестокой войны. До освобождения Крыма оставалось ещё два года.